В прозрачном мире, в единый миг лишившемся молочного своего марева, медленно, не таясь, проплывают тонкие латунные рыбы; вздрагивают от подводного волнения механические плавники, задевая черные комья собравшихся у дна водорослей. Линия жизни, протянувшаяся между их резными телами, продолжается звонким железом, в истоме замирающем на точке дрожащего пульса. Боль закрывает глаза, в спокойствии погружаясь под стеклянную пленку, зарываясь тонкими лапами в песчаную россыпь дробленого светом электричества, всегда держащего все их существование в совместном напряжении, помогающем кому-то двигаться, кому-то – смиряться со стоянием на месте. Движутся шестерни обновленного механизма, равнодушно перемалывая остаточную черную пыль. На белой целине грязные следы от бурых паданцев.
Значит, Король?
Серая, с неровным краем тень скользнула по едва прикрытому водой полу, отбросив короткую рябь по натянутой поверхности, мазнул, колышась знаменем, длинный хвост вслед за гибким телом. Подколодная подводная жизнь таится, щемится подальше от неяркого искусственного света, ищет присутствие человека, но не может его различить. Рассредоточенное состояние некогда целого, совершенного разума, располовиненная единым движением душа, когда-то старательно собираемая по чайной крупице, пребывающая долгое время в своем каком-то непонятном смятении, где кроме разжиженного света не существовало ничего, рассеянный пустотный взгляд, безгубая улыбка и еще не до конца оформленные желания – разве все это было признаками живого человека? Скорее отголоском блуждающего в чужом теле призрака, не способного ни на что, кроме как носить венец на распрастанной главе и перебирать бескровным языком кусок стекла во рту, сглатывая время от времени студеную слюну. Зачем пытаться отождествить себя, если ты всего лишь временная оболочка для собственных кошмаров: Всего ничего, каких-то пара часов, и его разум снова соберется из разбитой римской мозаики в целое полотно прозрачного витража, исписанное частями долгой – своей или чужой – жизни. Всего каких-то пара часов, но разум уже покинул привычное место, оставшись на сухом пространстве с зеркальной острой каемкой, с талыми листьями лиц и образов под прозрачным полотном. Сознание уже затихло, смиренное по праву сильного. Не успевшая родиться благодарность, выдранная из контекста реальности и действия, напоминала диковинный организм, вырванный из привычной среды, или причудливое соцветие, отправленное в короткое плавание от стенки до стенки дареного стакана.

Взглядом проводив уходящую по коридору Найви, сидевший рядом со своим хозяином оборотень попытался придержать волнение его тела, однако все, что смог сделать – это положить огромные свои ладони на ходящие ходуном плечи. Он так и сидел до тех пор, не способный что-то предпринять для поддержки, но и не желающий оставаться за бортом, пока медведица не вернулась в комнату, вновь напоив ее своим присутствием.
В ту короткую передышку, когда раздирающий горло и легкие кашель дал Габриэлю время распрямиться, оборотень тут же приложил к его пересохшему рту успевший нагреться от рук край стакана, чувствуя, что тот и сам уже изнывает от жажды, но ничего не соображает, чтобы совершить самостоятельные действия. Даже жадные глотки оказались слишком поверхностными – часть отвара стекла по подбородку, закапала на пол. Опустевший стакан с оставшимся на дне осадком он предусмотрительно отставил подальше.
- Да…ты права, – глухо проговорил он, смешивая слова в одно, - отдых не помешает.
Прежде чем прислушаться к наставлению Найви, оборотень постарался как можно осторожнее, обходясь короткими щелчками крепежей, снять со своего хозяина тугую пистолетную перевязь, за время его метаний сбившуюся с мест и теперь заметно неудобно перетягивающую вес на одну сторону; отложив оружие в сторону, он снял с Габриэля рубашку, с кряхтением приподнимая его над полом – намокшая насквозь, она тяжелой грязной тряпкой упала на пол, угодив в одну из образовавшихся после обряда луж. Потратив несколько мгновений на раздумья, он деловито снял и не менее мокрую от пота майку, стянув ее через голову хозяина – ему пришлось приложить немало сноровки, чтобы тот не ударился безвольными конечностями. Увиденное под одеждой вновь заставило Арриго спасть с лица – с тоской он окинул взглядом вздувшиеся старые шрамы, налившиеся свежей кровью, заметил и темное в области сердца, засевшее где-то недосягаемо глубоко, теряющееся под рваным рисунком татуировки. Что-то, что навсегда останется там. Прежде медведь никогда так крепко не задумывался над тем, что же на самом деле происходило прежде с его покровителем, как тот дошел до такой жизни и через что переступил за свои годы – да, черт возьми, он и думать не желал о том, сколько Джею лет и откуда он родом, пока случайно не оказался свидетелем его собственноручной казни. Пока воочию не убедился в том, что челюсти твари напополам способны переломить человеческое тело. Пока не оказался под его влиянием с головой.
Даже физически крепкому мужчине с трудом удалось поднять над полом отяжелевшее тело Габриэля, не сопротивлявшегося грубоватой помощи, но и не способного самостоятельно даже двинуть рукой: погруженный в усталое, дремотное состояние, он успел достаточно надышаться травяными ароматами, чтобы попасть в их ватный, глубокий плен. Теперь под закрытыми веками не было движения, дыхание выровнялось и, уложенный в конце концов оборотнем на диван, он стал действительно походить на крепко спящего человека,  измотанного какими-то своими бесконечными делами и лишь на время получившего передышку.  Голова, под которую Арриго подложил найденную им тонкую подушку, предварительно сложив ее пополам, расслабленно склонилась на бок, к плечу, и на сгладившиеся скулы упали жесткие, неровно обросшие волосы, сыграв ярким контрастом цвета с общей бледностью его лица. Все маски сняты, это - лицо, глубже только череп. Не сыскав рядом ничего более подходящего, медведь сдернул с соседствующего кресла покрывало, оказавшееся достаточно длинным, но и одновременно с тем узким, и накрыл им своего хозяина, с неуклюжей заботой подоткнув края; гротескную картину образовавшегося домашнего уюта не могла разрушить даже царившая кругом разруха с битыми стеклами, высеченными щепками, разлитыми жидкостями – бесцветными и окрашенными, уродливыми пятнами запекшейся черной крови на полу, и тем тяжелым осадком, что остался в душе после появления бесконтрольной твари. В свою очередь тронув широкой ладонью лоб хозяина, Арриго обернулся через плечо к Найви и лишь тогда немного успокоился: ветер, рвущийся в распахнутые настежь окна, холодил его распаленное лицо и успокаивал снежным тонким крошевом духовное терзание; если девушка не находит причин для волнения, то и ему нет толка тревожиться. Убедившись, что Габриэля больше не колотит стремительно отступивший дикий жар, а лишь слегка лихорадит – он видел, как подрагивают короткие рыжие ресницы, отбрасывая неровные тени на худые щеки – оборотень, не задавая вопросов, начал прибираться. Он поднял несколько крупных осколков от чаши, в которой раньше был травяной отвар – видимо, раскололась, когда существо начало прорываться в этот мир, придавленная его телом, - подобрал в горсть вымокшие соцветия, размякшие потемневшие листья, размятые короткие веточки, ставшие неоднородной мусорной массой. Его самого еще слегка потряхивало от осознания того, что могло произойти и едва не произошло: общаясь с Анной, он нередко слышал из ее уст истории о молодости этого человека, когда его контроль над собственным вторым «я» находился в чуть менее шатком положении, чем случилось ныне. Он отдавал себе отчет в том, что мог не успеть понять произошедшее и, уж тем более, не смог бы ничего изменить.
- Найви, - позвал он, нарушая молчание, когда ковшеобразная ладонь оказалась заполнена так, что в нее больше ничего не поместилось бы, - куда выбросить?
Чужая берлога была святыней.
Чужая территория, чужой дом, чужой уклад жизни, насколько бы ни казалось близким само сотворение, все облагалось зоной табу, которую Арриго, даже несмотря на давно пошатнувшиеся моральные и племенные устои, чтил осознанно и верно. И даже резонно предполагая, что искать мусорное ведро в таком доме стоит искать на кухне или самом выходе, он не ступил бы из помещения, не имея в себе полной уверенности в таком праве.

- Могу я попросить чаю? – оборотень отряхнул руки, ссыпая подсохшие мелкие листья трухой. В его горле давно уже пересохло, однако он не успел еще закончить фразу, как в воздухе уже повисла неловкость – он явно не это желал произнести. Потерев крупными пальцами лоб, он с сетованием усмехнулся, обращаясь смешком сам к себе, - я ведь не это хотел сказать. Спасибо тебе…
Прошло уже более получаса, а Габриэль между тем не открыл глаза и даже не сменил позы, в которой его устроил Арриго, однако предпринимать попытки его разбудить палач не решался - он с таким трепетным недоверием относился к тонким материям никогда не доступного его роду шаманизма, что считал тончайшими материами все, хоть сколько-то связанное, и не желал испортить все старание одним неверным жестом и спонтанно принятым решением. Даже если все на деле было до банального просто, мистическая подоплека все равно не давала ему покоя.
- Кто это был? - вскоре, вновь обронил мужчина, подразумевая под своим вопросом ту фигуру, которую созерцал при обряде. Во всяком случае, он совершенно был уверен в том, что ему не привидилось это в курительном дыму.

Жалок тот, кто ждет смерти, не смея умереть и единого раза за все то время, что существует в пульсирующем мире, неустанно движущемся по одному кругу, заведомо известному его усталым демиургам. История молохом пройдется по каждому, кто мог и вовсе быть непричастным, в муку и стружку стешет тех, от кого ничто могло и не зависеть, и вобьет пылью в сальное тело слепого мельника, подгоняющего хворостиной мула судьбы, вращающего титанической поршень остова вселенной. И, завершив свой страшный тяжкий круг, шершавый зазубренный камень едва ли убавит скорость перед тем, чтобы вновь начать обкатывать уцелевших или возвратившихся. Ведь нет ничего постыдного в том, чтобы быть наконец-то убитым и смятым, и встретиться лицом к лицу с началом и концом всего, что когда-то имело свое значение. И что дурного в том, если в душный июльский день смазанный заскорузлым свиным жиром клинок гильотины опустится на ледяную после темницы, чью-то шею, разом обагрив наброшенную на плечи мучную мешковину свежей спелой кровью. Окропление каинова взгляда. Толчками волнующиеся на срезе сосуды, артерии, мышцы. Стекленеющие глаза лица на отсеченной голове, перезревшим, мятым плодом упавшей в плетеную старую корзину, потемневшую от старой крови, слез, слюны, мольбы и проклятья. Пыльный сапог, грязь с каблука которого оставляет на теплом ложе погоста темное пятно, уткнется круглым носком в бок потерявшего опору тела, и подтолкнет его вниз, в подставленный глубокий короб с макотной древесной стружкой. Пройдет не более минуты и рука палача, с которой тот не снимет сыромятной рукавицы от брезгливости и презрения, поднимет сорванное соцветье за спутанные остатки неровно сбритых волос, возденет высоко над толпой, показывая каждому из желающих бисерный след из стекающих от среза капель, застывшую маску умиротворения ли, или агонии, с открытыми глазами ли, или глубоко, боязненно зажмуренными, с вываленным ли языком, который закусили сведенные зубы, или с намертво сомкнутыми челюстями, которые не разжать теперь и стальному инструменту последнего врача. Распахнув кристальные глаза, вскинутся детские лица, жадно выхватывая каждый угасающий след. Палач обернется кругом, подставляя вожделеющим взглядам челяди усыхающее чучельное зрелище, и сбросит голову вниз, на потеху оживившимся вдруг псам, что всегда роятся под эшафотом вместе с тучами жирных, вездесущих мух, привлекаемых помоями, экскрементами и выделениями от тела сегодняшнего и завтрашнего покойника.
- Король без завтрашнего дня, - когда звериные челюсти начнут глодать брошенную им игрушку, отрывая части того, что еще минуту назад было человеческим лицом, палач объявит грудным и низким голосом о том, как ныне нет короля у тех, кто прокажен этой жизнью, и не будет спасения никому отвернувшемуся от власти его. И никто, боявшийся палача прежде, не посмеет возразить его словам. Никто не отведет взгляда от освещенного лица, оттеняемого одеждой казненного  – мехом медвежьей шкуры, бурой длинной шерстью касающейся сизых мужских щек.

Пульсация в шее отдавалась приставленным лезвием. И палач, и жар минувшего дня, все было вновь ближе того, чтобы остаться в разуме.
- Габриэль?
Гренадилловая шкатулка, доверха заполненная мутной белесой водой, всколыхнулась, возволнованная глубоким толчком изнутри. Впервые в этом мире колыхнулась напряженная поверхность остекленевшего пола, и человек, разрубленный надвое полупрозрачной тонкостью, медленно обернулся в ту сторону, откуда ощутил внезапное для себя, страшащее присутствие: взгляд бездушных темных глаз отразился от света этого мира зеленым отблеском, качнулся, повторяя движение, по оставленной легкой ряби, и потянулся выше, пока не достиг пересеченного тенью бесконечных проводом лица. Подводный ток бросал на возникшую в мире женскую фигуру неровные, отчаянные росчерки, неустанно сменяющие одно положение другим, оглаживал светлые волосы, желая прикоснуться глубже к тому, чье место было не здесь и не в это время, и захлестывал по пояс льдом, желая поглотить пущенный кем-то по воде камень. На мужчину, безвольно опустившего посеревшие, обескровленные руки долу, так, что кончиков пальцев касалась умерившее свое покачивание вода – все, что тонуло в ней, словно исчезало, навсегда прекратив свое существование, вымаранное из катящейся истории, из всех ее кругов. Намотанное на сам ощеренные серебряный маховик. Над этой кристальной чистотой поднимается нестерпимый холод, в месте невидимого глазу отреза превращаясь в опаляющий жар. В прозрачном, как слеза, пространстве воздуха, нечем дышать и постепенно исчезает цвет, уносимый в бесконечность до тех белых стен, что, искажаясь под немыслимыми углами, впиваются в нёбо черного дерева.
Такого никогда не было прежде. Вместо рта на стене, хватающего зубами опрометчиво поставленные пальцы, вместо взгляда из-под воды, откуда доносится упреждающий стрекот, в жертвенном камне его кошмара стоит женщина, которую он смутно знал, и череп на ее едва растрепанной голове выглядит удушливо знакомым. Как палец на курке, шаманская трещотка из натянутых шкур и высушенного гороха.
Еще никто не мертв. Все только начинается.

Тело Габриэля неожиданно замерло, словно после долгой борьбы тот не просто сдался – испустил дух. На приоткрытых губах замерли, убегая неряшливой струйкой к затылку, крупные тающие хлопья розоватой пены, закатившиеся глаза отблескивали влажно из-под неплотно закрытых век. Остановилось изменение, наполовину изломавшее руки в звериные крупные лапы, заставившее покрытый испариной лоб ощериться черными наростами костяной пластины, не полностью сформировав один из крепких рогов. Кто-то нажал на кнопку. Повернул рычаг. Вдавил тумблер.
Дыша так, словно только что проделал марафон, медведь, бывший когда-то палачом, замер, всматриваясь в фигуры этих двоих: гротескная скульптурная картина, аляповато высеченная из хрупкого песчаника, отразилась на сетчатке темных глаз. Едва отзываясь поверхностным дыханием, существо, когда-то бывшее королем, остановилось, смиренное изуродованными жизнью руками Найви, приоткрыло створу в полный отчаяния мир, витавший в себя достаточно чужой боли и крика, чтобы не выпускать никого из своих сетей. Со стекающей на пол отварной влагой, завершающим сегментом мозаики встала та, что никогда не была шаманом, и все же погрузилась с самоотверженным отчаянием в наглухо запертую скорлупу, перетянутую жилами чьих-то надуманных россказней историй.

Когда мужчина обернулся полностью, стало видно его лицо – те же редкие, но живые черты, наполненные кровью, цветом, какой-то глубоко затаенной жаждой жизни, которой давно лишился лик неуспокоенного тела, смотревшего на медведицу прежде. Длинные темно-рыжие волосы обрамили шею, скрыв призрачный остаток сгоревшего в реальном мире чипа, сорванной пломбы предохранителя, сыгравшей свой отсчет. От его движений на волновалась стеклянная, опасная бритвенной остротой гладь. Только показалось, как подо льдом, темное пятно: одно, другое, как со дна всплывающие комья водорослей, не способных вырасти на подогнанном плотно друг к другу кафеле, испещренном тонкими бороздами. Глянуло из-под иллюзорной корки раздутое, бледное лицо молодой женщины, обрамленное некогда красивыми, а ныне сильно поредевшими вороными волосами, поймало мертвыми губами поднявшийся вслед за ней пузырь воздуха, и поплавком погрузилось вниз. Вышла тонкая жемчужная струйка из рассеченной ноздри семилетнего мальчика, его голова качнулась, тронула обрезом шеи медведицу, и исчезла, уступая место новым, новым, новым. Отрубленные головы, обезображенные лица, тонкие крючковатые пальцы, стремящиеся впиться в горло, но не способные пробиться сквозь серое молоко. Им доступно только то, что уже под ним. Только то, что уже не спасти.
Еще никто не мертв. Мы только идем ко дну.
Когда ледяная вода захлестнет горло, думать о том, как не справедливо решение судьи, будет уже слишком поздно, и не останется ничего, что бы мог еще перемолоть усталый кузнец.
Погашенные огни накренившегося на бок Наутилиуса. Болотные огни. Жестяной фонарь. И жало скорпионье, качающееся над кукольной головой безликой женщины, исподволь, со дна, смотрящей на пришедшую по доброй воле белую шаманку.

Затишье Габриэля насторожило медведя сильнее, чем былое метание: он давно привык к тому, что остановить разбушевавшееся существо способен только силой, и раз в несколько дней тело хозяина расцвечивали уродливые глубокие раны от серебряной, хрупкой на вид цепи, но в какой край сместится клинок маятника, откуда зачерпнет – он не мог даже предположить. Беспокоился он и за Найви, но после ее недвусмысленного указания держаться подальше и ни в коем случае не чинить помех, разумный оборотень не предпринимал более никаких действий, которые могли побеспокоить ее, прервав тем самым смутно знакомый обряд. Может быть, он видел его прежде? Или сам когда-то принимал участие? Был спасен?
Он чувствовал контакт, возникший между двумя полярно разными существами. И скрещивал пальцы.

- Что ты здесь делаешь?
Эхом расходится набат смеющегося мальчика. Кричит сын пустыни аль-Хабиб, плачет, проклиная его и утягивая за собой в пучину.
- Кто ты?
Король без завтрашнего дня покачнулся, сделав шаг назад, когда между ним и пришедшей из ниоткуда белой женщиной свесился с потолка обесточнный провод, завернувшийся скользящим узлом удавки. Лицо Найви поместилось в черную скользкую рамку на миг, прежде чем обрубок начал медленно покачиваться, будто в мире этом мог быть какой-то ветер.

«- Тебе не хватает в силе.
Пятерней зачесав растрепанные рыжие волосы назад, юноша открыл лоб, на котором от удара замершего напротив противника остался потемневший рассеченный след в быстро наливающемся свежей кровью окружье, скосил ядовитого отсвета глаза вверх, словно в попытке разглядеть с такого ракурса внешний вид свежей ссадины, и с сомнением хмыкнул себе под нос. Кажется, словно слова старшего, даже произнесенные столь насмешливым тоном, в этот раз не были способны его задеть - или не пробивались сквозь легкий гул, заполнивший пострадавшую голову.
- Но скорость похвальна.
Говоривший грузно опустился на утоптанный десятком ног дерн, придерживая широкой ладонью глубокий неровный порез на правой руке там, где мог это сделать: начинающийся от ключицы, тот, не прерываясь, доходил почти до локтя, пересекая плечо. Две сцепившихся собаки, разошедшиеся  по разным углам после краткой схватки, с довольством охаживали собственный новые травмы, не без затаенного восхищения следя за тем, как те на их телах восстанавливаются буквально на глазах. Молодые мутанты, приживаясь уродливыми лицами с той стороны заборной сетки, любили наблюдать за этими беззлобными, но всегда кровопролитными сварами и, ходят слухи, даже делали ставки на того, кто в этот раз выйдет полным победителем.
- А ты - слишком медлителен, Гидеон, - усмехнулся, наконец подав свой звонкий голос, юноша, импульсивно потирая разбухшую гематому, которая вскоре начала терять свет и, уже спустя несколько минут, растянулась полностью.»

Многажды превышающая даже незаурядные способности капитана их отряда, скорость этого молодого лейтенанта и в самом деле была устрашающей, когда тот желал остаться не пойманным или не замеченным, и даже застанный врасплох внезапным рывком сопротивляющейся девки, он отшатнулся за миг до того, как тяжелый ботинок коснулся бы подставленной беззащитной головы. Только качнулась жесткая рыжая прядь на виске, взволнованная порывом воздуха, и все равно разжались на мгновение удерживающие мутантку руки, выпуская отчаянно затрепыхавшуюся дичь на несколько липких секунд. Стремительно ссыпающийся в рытвины, оставленные ее телом, песок не давал ей возможности далеко сдвинуться, руки слепо загребали его холодные слипшиеся комья, разбрызгивая кругом колкую кварцевую россыпь, окрасившуюся в бездушный голубоватый цвет от луны, но лишь мешали. А ведь он даже дал ей фору. Даже отстранился, позволяя вытянуть худую ногу, содранную до кости, из лязгающего капкана. Даже прикрыл глаза, чтобы добавить себе интересу - и все равно, все равно жертва его с оленьими пустыми глазами оказалась не дальше, чем на расстоянии одного короткого броска.
Причинение боли. Настолько глубоко засевшее чувство, что его не смогли выварить из брошенного в супницу тренингов черепа даже уникальные по природе свих знаний психологи: все расставленные ими барьеры, красные, воткнутые в земельную плоть флажки, все строгие ошейники и крепкие куцые цепи, все заложенные желтые страницы и черные маркеры на обрезах медицинских карт – все было бесполезной тратой ресурсов и времени, мыльным пузырем ожидания какого-то толкового результата. Но костяная жесткая коробка, обласканная кипящей солью до кипенно белой кости без единого остатка мяса или жира, только тупо билась в жестяной бок потрескивающей на медленном огне кастрюли, и переворачивалась, глумливо глядя на поваров шершавыми изнутри пустыми глазницами. Мнимые расстрелы. Терновый венец из мягкой тонкострунной руды. Мешок на голове, подвязанный багровой шерстяной нитью. Влажный провал беззубого рта, уже не принадлежащий человеку, со свистящим шепотом выдыхающий мертвые слова. Все бесполезно. Даже теперь, несмотря на вживленный в шею ограничительный чип, со стрекотом работающий на износ, несмотря на близкое гнетущее присутствие полновластного старшего брата, отправлять его на новую войну было опасным, с трудом принятым решением, в холостом результате оказавшимся ошибочным.
- Кричи громче, блядь!
Пыль и порох, ставшие коркой от кожи.
Стальная ладонь сжалась на челюсти мутантки, пальцы неумолимой силой впились в щеки, глубоко проталкивая натянувшуюся кожу внутрь, так, чтобы острые мелкие зубы впились в слизистую до колкой, густой боли. Словно смакуя каждую потугу вырваться, лейтенант давил сильнее, пока один из коренных моляров не хрустнул, обламываясь в челюсти и посылая ослепительный импульс сквозь всю голову от разворошенного и зажатого разломившейся костью нерва. Обломки битым стеклом впились изнутри во вдавленную щеку, но давление прекратилось много позже, когда и на другой стороне начали смещаться даже самые крепко сидящие зубы. С брезгливостью, отразившейся на светлом лице, сместив хват выше, Стрелок заставил девку открыть, давясь от рвотного сухого позыва, рот, когда до кислой слюны стиснул челюстные мышцы. Дохнуло свежей кровью и желчью.
- Нравится? Нет?
Облепленные песком пальцы погрузились в рот мутантки, неровными короткими ногтями надавив на корень языка. Хочется ухватить? Впиться акульими зубами в то, что причиняет унижение и боль? Это слишком похоже на пустые метания.
Убрав руки от лица бритой жертвы игр над генетикой, Стрелок сомкнул пальцы на ее шее, не давая больше ни вдохнуть толком - вскоре от недостатка воздуха начнет темнеть в глазах, но теперь его это не волновало - ни пошевелиться в достаточной для освобождения мере. Свободной рукой он сжал, до боли стиснув между пальцами, едва оформившуюся, практически детскую грудь, и испустил глумливый смешок, почувствовав дрожь под ладонью. Наклонившись ближе к постепенно задыхающейся жертве, он заметно понизил голос:
- Ну же, сделай что-нибудь.
Несколько раз еще болезненно сжав поочередно то левую, то правую грудь девчонки, Стрелок опустил руку ниже, вцепился острыми, костлявыми пальцами в железную пряжку на поясе военных штанов. Раздался громкий в повисшей на секунду тишине лязг.
Показалось, или кто-то из спящих рядовых испустил полный неприкрытой боли вздох?
Как ты думаешь?
Тугой комок воспитанных искусственно инстинктов.

«- Как тебя зовут?
- Ева.
- Красивое имя. Увидимся.»

2014 год.
Последний день октября. Утро, переходящее в дент. Морозно, сыро, иногда моросит дождь. Мрачно из-за затянувших небо туч. +4-5

События последних лет, начавшие развиваться со стремительностью смертельной болезни, наложили глубокий, как вдавленный рубец, несмываемый никакими иными воспоминаниями и свершениями, отпечаток на жизнь каждого из обитателей этого дома, для кого-то став фатальным поворотом захватившей их всех проклятой карусели из безумного, порожденного когда-то Мизантропом, шапито. Теперь останки Лилит, когда-то державшей особняк в королевском порядке, смешаны с серой золой в гнилой канаве на городском отшибе, там, где никто не станет искать костяную крошку и остатки быстро размягчившихся от воды и кислот новогодние шары бурых щербатых суставов. Беря в руки ее любимое вино, часть которого сохранилась еще в подвале, переливаясь в телах запыленных непрозрачных бутылок, Габриэль чувствовал во рту химический привкус ее крови, неотвратимо возвращаясь слухом к треску сухожилий, которые раздирал в голодном запое, и к хрипящему голосу, что когда-то тихими ночами пел колыбельные в верхних комнатах. Теперь на руках Эмили не бывает свободного места без колец, обтравленных в серебро, а некогда светлые и беззаботные сны пропитались смердящим беспокойством так крепко, что не разделить уже одно от другого, и постоянный смог теперь настойчиво терзает кукольную душу, не давая расправить мраморные крылья. Перекатывая в ладонях жгущую до кости серебряную подвеску, ночного мотылька, Габриэль вспоминал те чувства, что пытались пробиться сквозь выпаренные до бритвенной остроты инстинкты, и то бешенство, когда не смог огородить ее от самого себя. Теперь сердце Астрид надломано, как старая музыкальная шкатулка, и бьется слишком далеко и тихо, чтобы можно было расслышать горечь затаенного в нем чувства, и руки тянутся к кресту с предчувствием беды не от шальной сумрачной тени, а от осознания чего-то худшего: она увидела то, что скрывалось столько лет, и испытала на себе уязвимость чужого секрета, созданного в ее же благо. Прикасаясь сухим пальцем к пожелтевшей со временем фотографии под тонким стеклом, Габриэль пытался понять, когда именно, в какой роковой момент потерял последний контроль над чадящим разумом и переступил границу, которая стала новым началом – новым Концом света. Теперь в глазах белой медведицы зашлась сеткой подледных трещин глубокая корка, сквозь которую с трудом удавалось разглядеть ломкую, как промерзлый зимний мох, сложную конструкцию сменяющих друг друга чувств, эмоций, желаний. Она окрепла в секунды, фигурой, облитой водой, загорелась изнутри равномерным теплом, не дающим ей расколоться от излишней сухости сурового северного ветра, и стала, быть может, сильнее – но вряд ли это принесло ей счастья. Бросая на нее короткие взгляды в зеркало заднего вида, Габриэль с неконтролируемым напряжением хмурился, но успевал опустить глаза обратно к дороге прежде, чем встречался со студеным отблеском в голубоватой радужке. Наконец, он начал с полной отдачей понимать то, что подвергает всех, кто оказывался рядом, ни с чем несравнимой опасности, и от того решение был готов принять мгновенно, не тратя больше бесценного времени на расстановку позиций и планов. Понял, что дошел до края.
По обе стороны широкой, но извилистой окраинной улицы тянулись белые и черные фасады, готика соседствовала с модерном. Люди спешили, сталкиваясь и обгоняя друг друга на тесных тротуарах; солнечный свет с трудом пробивался сквозь городскую пыльную завесу. Было раннее утро. Стылая серая погода. Спустя час, который потребовался на то, чтобы только выехать из загруженного транспортом города, та злая загрудинная боль вновь дала о себе знать, окунув в черноту правый глаз мутанта: поплавок белой радужки качнулся вглубь потемневшего белка, изменившего свой цвет с неуловимой легкостью упавшей тени, и вынырнул вновь, отсвечивая неприятным светло-зеленым мерцанием. Шар судьбы с заевшим выбором «нет». Эта перемена, всколыхнувшая находившуюся в некотором, пускай и слабом, но покое, ауру, пробудила прежнее душное чувство, заполнившее собой все пространство салона. Открывай окно в морозную дорогу или оставь его плотно прижатым к ограничителю – ничего не изменится и легче дышать не станет; понимая это, Арриго бережливо придержал сидевшую рядом с ним медведицу за прохладную руку, передавая ей свое непоколебимое еще спокойствие. Волноваться о том, что могло произойти в любую секунду, было бы слишком изматывающим занятием, однако даже ему, уверенному в безопасности движения, стало не по себе от вида когтистых, деформировавшихся ладоней, сомкнувшихся на кожаной оплетке руля вместо человеческих рук.  Дизельный мотор между тем размеренно гудел, не потревоженный никакими событиями в салоне, перегонял сгорающую тягу, двигая тяжелый снаряд внедорожника в указанную ранее Найви сторону. Колеса все также поворачивались, ведомые велением водителя, входили в повороты с былой неспешной плавностью, однако нельзя было не заметить напряженное состояние сидевшего за рулем Габриэля. Он больше не сводил взгляда с проезжей части, вскоре сменившейся грунтовой валкой дорогой, но был сосредоточен на том, что происходило сейчас в его голове куда больше, чем на виде, несущемся в лобовое стекло. Ненависть, агрессия - это опухоль, которую мы носим в себе. Это парадокс, толкающий вперед. Механизм саморазрушения.
Сгорбившись на своем месте так, что натянулся ремень безопасности, Арриго следил за тем, как беспокойно перестукивают черные пальцы мертвеца. Сейчас он производил впечатление человек, которому не страшно оказаться жертвой автокатастрофы. Это отчасти соответствовало  истине: с годами он научился держаться уверенно. Его истинные чувства были спрятаны глубоко внутри, на лице, изборожденном морщинами, ничего не отражалось. О том, что творилось у него в душе, было известно ему одному. Вероятно, разум этого оборотня сломался уже очень много лет назад, не вынеся очередного болезненного столкновения с реальностью. И теперь он был поврежден - отвергал любые ухищрения, любые попытки смягчить или приукрасить истину. Он был резким, прямым. И только это помогало Арриго находиться рядом с мертвецом в той относительной безопасности, ни которую иные не могли и рассчитывать. Благодаря его присутствию, машина добралась до указанного места без каких-либо серьезных происшествий: колеса мягко взобрались на небольшое возвышение, перекатываясь через каменную подгорную насыпь, и, задержавшись на нем на некоторое время, понадобившееся Габриэлю чтобы прогнать застлавшую глаза пелену, двинулась по склону вниз. Снова горы. Снова ветер, огибающий со спины и бьющий точно в сочленения.
- Здесь?
Опустив руку, мужчина поставил машину на ручной тормоз и обернулся через плечо на сидевшего сзади оборотня, уже начавшего озираться по сторонам, и его спутницу.

В любом случае, им потребовалось выйти из салона, чтобы продолжить свой путь – с хищным азартом холодный ветер набросился на новых своих жертв, забираясь под одежду колючими зимними пальцами. Предусмотрительный Арриго, на выходе взявший из особняка потрепанные, старые, однако теплые пуховые куртки для себя и для Найви, над которой негласно принял решение оберегать по мере сил, поспешил застегнуть молнию под горло и втянуть голову на бычьей шее пониже в воротник. Напротив, мертвец, словно мучаясь от неощутимого никем иным жара, распахнул рубашку, а спустя несколько шагов вовсе спустил ее на согнутые и прижатые к телу локти, которые холодили ставшие жесткими пистолетные перевязи.
- Джей, все в порядке? – озабоченно осведомился медведь, старающийся держаться так, чтобы Найви оказывалась на как можно большем из возможного расстояния от Габриэля, дальше, чем смогла бы дотянуться возможная непредсказуемая атака. Ответом ему послужил заторможенный, неуверенный в правдивости подтвержденного, кивок, от которого снова отошла верхним краем окровавленная повязка, и мертвец первым двинулся к безошибочно определенному по запаху и следу ауры дому. Посторонившись, чтобы пропустить его, Арриго несколько секунд смотрел в нарочито усиленно выпрямленную спину, и, наклонившись к медведице, тихо проговорил:     
- Я в тебя верю… не бойся его. Со мной – не тронет.
Последние слова, как вытащенные из сердечного запаса, дались ему с трудом, окрасившим их в неприятно горькие интонации.

Багровая глубинная тьма с огненными проблесками раскаленных добела молний, бесконечно вязкая и до ледяной хрусткой корки кристальная, холодная, она могущественна и неумолима, кружит вокруг, выплевывая, словно болотная топь легковесный мусор, фрагменты памяти, расколотые края лопнувших подарочных шаров, крохи черствого хлеба и крупные, слипшиеся комья соли. Она волнуется вместо пола под ногами, куда устремлен немигающий взгляд, она поднимается, тугим винтом закручиваясь во всех мирах и вне их существования, она - само отрицание и ничем неостановимое движение молоха, истирающего человеческие кости в белую мучную пыль.

«Иди ко мне!»

У каждого человека есть своя Тень - там, где отчетливо проступает пламенный силуэт, вырезанный из волнующегося тела черного пространства. Она темнее даже этой густой черной жижи, скопище страхов, темная сторона сознание, о существовании которой большинству живых существ не смеет задумываться. Она всегда голодна. Олицетворение. Естественный низменный инстинкт, которому наплевать на весь этот жалкий мир и жалких, хрупких, тупых до невозможного людишек, которые в серой массе своей только и ждут, чтобы их перемололи в кровавую кашу. У большинства из всего сваренного в жиру человечества не хватает смелости обернуться на свою Тень, а тех, кто не просто смог, а пошел дальше, набрался храбрости слиться с ней, боятся до сих пор, презирая, по-ханжески вылепливая гротескных чудовищ.

«Иди ко мне!»

Палач поднимает костлявую руку над головой человека без имени, без прошлого, без лица. В руке его покачивается сырая веревка. Оголенный провод, стреляющий белой искрой в рассеченный позвоночник. Демонов самоубийства часто видят с веревкой в руках.
- Лучше бы мертвым...
Прикосновение Астрид - смертельная инъекция быстродействующего яда, мощнейший катализатор, раскрутивший маховик до свистящей опасностью скорости, повернутый рычаг и замкнутая цепь. Медленное движение стеклянной карусели в запахе гниющих по осени яблок.
- Я тоже скучал, Астрид...
Словно лопнула натянутая струна, разошлась в стороны старая кожа, треснула прочная скорлупа и погребенные воспоминания начали постепенно выбираться наружу. Воспоминания о лете. Глаза болят. Свет из черных ящиков раздражает их. Поверхность глазных яблок пересохла. Зрение утратило фокус. На стыке между двумя картинками появился цвет. Яркий цвет, который расползался в обе стороны. Тем летом в городском парке поставили прозрачную карусель с окрашенными в золото и серебро игривыми кониками, подставляющими выгнутые, пронзенные стальными штырями спины детям до семи лет, белое, сверкающее железное колесо. Оно играло тонким насмешливым звуком калиопа, перебирая невидимыми пальцами крохотных рук по клавишам и кнопкам так, что сводило с ума. Безумная стеклянная карусель и белого металла, раскаленного колеса с красным кровяным контуром. Оно поднялось поверх паданцев из заброшенного парка, как человеческая кость, талисман, выпавший из кармана, страшная тайна, выдернутая из пыльного забвения давно прошедших лет, монетка, просверленная насквозь. Колесо стало крутиться, и искры света полетели в разные стороны. Искры белого света, которые впивались в кожу. Колесо вращалось все быстрее, раздались взрывы. Палец на курке. На этом красном лице таял снег, и от него поднимался пар.
Постепенно форму стало обретать то, что поддерживало его тогда, то, что говорило с ним.
Он вспомнил, что говорил голос, вернувший его к жизни.

«Хлоп!
Тяжелый учебник, на страницах которого велось скупое и безрадостное повествование математических формул и разбор задач с примерами, звонко ударился об голову вскрикнувшего от неожиданности и мгновенно всколыхнувшейся в нем обиды мальчишки. Минутой раньше тот посмел ухватиться жирными после завтрака руками за длинные, густые косички рассвирепевшей от того девчушки: ее зеленые глаза полыхнули недобрым пламенем, которого никак не приходится ждать от детей такого возраста, а тонкие пальчики в единую секунду сжались на твердой книжной обложке. Несмотря на свою завидную усидчивость и покладистость, девочка уже сейчас обладала нравом, скорым на расправу со всяким, кто осмеливался переходить в ее отношении ту самую, незримую, но остро чувствительную запретную черту. Разразившись слезами, мальчишка схватился ладонями за ушибленную голову и, развернувшись к своей незадавшейся жертве шутки спиной, стремглав кинулся жаловаться стоящей в стороне и, по воле случая, не видевшей толком ничего, воспитательнице.
Медный язычок коснулся тела маленького колокольца - прижавшись виском к его плечу, тихо рассмеялась красивая, но неоспоримо красивая внешне женщина, в умилении от отваги собственной дочери не нашедшей для нее и слова упрека. Показавшееся сквозь свежую листву прохладное весеннее солнце уронило свои лучи, растеряв их в золотых волосах женщины, и едва, нерешительно, тронуло жесткие пряди на голове стоявшего рядом с ней мужчины. Будто боялось прикоснуться даже краткий миг к тому, чья тень играла сама с собой густыми разводами стонущей в никому неслышимой агонии ауры.
- Дорогая, пойдем! - с добродушной улыбкой махнув в воздухе изящной рукой, женщина помахала девочке, привлекая ее внимание; зазвенели драгоценные браслеты, которыми щедро было украшено худое ее запястье. Помахав в ответ, девчушка фыркнула, сдувая с глаз неровную, но трепетно любимую ею челку, и, небрежно бросив отработавший свое учебник в ранец, поспешила к ожидавшим ее около ворот школы родителям. Как гармонично смотрелись они, если смотреть отсюда, издалека: высокий, статный молодой мужчина с лицом обветренным, словно владелец его был северным моряком, видевшим мир сквозь ледяную пелену летящего в него ветра, и стройная, легкорунная женщина, нежно прижимающаяся к его плечу и исполненная такой любовью ко всему окружению, что, казалось, до чувств ее можно было дотронуться.
- Мама! -  маленькая ручка ухватила женщину за протянутую ладонь, и девчушка подскочила, легко клюнув мать в прохладную щеку быстрым поцелуем, и обернулась к отцу, вытянув в его сторону обе руки, - папа!
Позволив улыбке чуть тронуть тонкие губы, мужчина опустился перед девочкой на одно колено, выставив пригласительно локоть, и, не медля ни секунды, девочка взобралась на излюбленный ее помост, вскоре цепко ухватившись за крепкую шею отца.
- Астрид...- его тяжелая ладонь бережно огладила чуть растрепавшиеся косы, но тут же наставительно хлопнула по затылку, вызвав у ребенка суровый, но вовсе не обиженный взгляд, - не дерись.»

Словно рывком погруженная в мазутное масляное пятно, стремительно обволакивающее кожу, вычерчивая острый рельеф вздувшихся вен, неуловимо быстро левая рука пошатнувшегося человека почернела и пальцы сцепились, впиваясь матовыми когтями в черную ладонь до капель темной, горькой крови. Уже в следующую секунду он оттолкнул от себя замершую в оцепенении куколку, шарахнулся прочь, врезаясь крестцом в стоявший позади стол и с силой сдвигая его в сторону: деревянные ножки проехались по полу, надломившись после столкновения с покачнувшимся на месте шкафом. Как от землетрясения посыпалась на пол посуда, разбиваясь белыми брызгами, зазвенела кухонная утварь, исчезая в пропитанном током молоке. Провода, уходящие в морозное крошево выпаренного сухого молока. Ледяной ток.

Убей, уничтожь, - говорило, бередя душу, поселившееся внутри.
Голос в голове смешался со стоном.

«- Ей не стоит об этом знать.
- Ты уверен?
- Так будет лучше. Безопаснее, по крайней мере.
- Порой ты говоришь умные вещи, - женщина отложила мягкую щетку, которой приводила в порядок перед сном свои роскошные длинные волосы, приподняла их копной вверх, на секунду обнажая вживленный в шею металл, и перехватила тонкой резинкой, чтобы те до утра не спутались. Опустившись на прохладные простыни около неподвижно лежащего мужчины, она прикоснулась теплой изнеженной ладонью к его черным, сухим пальцам, и вскоре те обрели свой нормальный, человеческий вид.
Уже тогда он знал, что совсем скоро. Что пройдет каких-то пара месяцев, и жизнь уже нельзя будет повернуть спять. Стеклянная карусель разобьется, усыпая все отравленными сколами.»

«Уничтожь, убей, уничтожь все. Неужели ты хочешь стать куклой, которая выплевывает красную жидкость? Продолжай уничтожать!».

Сморщенные старческие пальцы касаются лица, изукрашенного жирной черной и белой краской, смазывают широкую неровную линию рисунка и череп, скалящийся во тьме, распадается полосами. Как вы сегодня чувствуете себя, Барон? Ваша жена все так же мертва?
Всю свою жизнь Астрид жила, окруженная тонкой эфемерной паутиной тайны, которую искусно плели ее родители. Ни единого лишнего слова. Ни единого лишнего жеста. Ложь, как рубеж во спасение. Они решили для себя сразу, что их дочь никогда не узнает, что было в прошлом у них обоих, что не станет никогда ни жертвой, ни целью стального поводка, незримо нависающего над ними все эти годы. Что, несмотря ни на что, Астрид будет нормальным человеком, которому не придется познать всю реальную боль этого прогнившего изнутри мира.
И они ошиблись.
Ничто не способно длиться вечно.
Рано или поздно жизнь вскрывает даже самые старые и тщательно скрываемые нарывы тайн. И в тот миг, когда это произойдет, никому не по силам будет остановить поток смрада, хлынувшего на раздраженную плоть.

До двери было слишком далеко, чтобы он успел выйти, выбежать, скрыться как можно дальше от этого места, ставшего внезапно непоколебимой клетью с тяжелыми титановыми прутами. Между ним и выходом было слишком мало воздуха, чтобы появился хоть малейший шанс разойтись без прикосновений. Пересохшие, в шелухе растрескавшейся кожи, губы мужчины разомкнулись и из горла раздался свистящий звук, складывающийся в неразличимый шепот.
- Эмили...
Заживающий рубец на ее шее, как росчерк помады бесталантной актриски. Слово, как маленький подвижный шарик ртути:
«Спаситесь».
Ненавижу! – это была первая его мысль после пробуждения. Он еще не успел осознать причину своей ненависти, но уже точно знал, что его тело, его воспаленный, измученный страданиями разум, объяты злобой и жаждут отмщения. Каждая клеточка его тела дрожала от нетерпения и предчувствия убийства. Каждая мысль была лишь об одном: о том, когда его ярость найдет выход, об убийстве!.. Тварь потянулась истомой, до хруста выгибая подвижные суставы, и силуэт мужчины задрожал, словно старый отпечаток затертой фотографии. Разлилось в груди сытое довольство всевластия и вседозволенности. Сгорбившись, человек, потерявший тень, все еще стоял около сломанного стола, с трудом удерживаясь на ногах всей своей тяжелой фигурой, и прижав к груди обе почерневшие руки: пальцы его сжимались, словно в попытке ухватиться за что-то неуловимое, недоступное, и каждый раз с щелчком возвращались обратно.
Никогда прежде Габриэль не представлял, насколько трудно бывает сдерживаться.
Без страха и оглядки бросаясь в омут упоительной силы своей Тени, он не мог предположить, что когда-нибудь наступит день и ему придется изо всех сил, до ломоты в висках и гнетущей боли в венах, сдерживать распирающую ее злость, всегда толкающую вперед их обоих. Хлоп!
Чудовищное тело на мгновение встало вместо него во в миг уменьшившемся пространстве кухни. Всего на несколько секунд огромное тело черного рогатого существа затмило собой дрожащего от напряжения человека, и исчезло, оставив после себя удушливое ощущение никуда не девшегося присутствия.   
«Спаситесь».
Как помехи на старом телевизоре, иллюзорная рябь подменяющих друг друга тел возникала на том месте, где несколькими минутами назад стоял измученный внутренней болезнью, но нормальный внешне Габриэль. Теперь же становилось ясно, что та болезнь - смертельная война, в которой он прикладывает все силы, чтобы не победить, но хоть не стать проигравшим. Человека больше не было.
Эмили.
Астрид.
Жизнь.
И ночь разорвало. Вобравшая в себя всю сдерживаемую силу, огромная рогатая голова поднялась, обнаруживая непроницаемые черные глаза, и раскрыла алую пасть. Быстрый язык коснулся бурых десен между частоколом длинных, изогнутых зубов. Существо не издало не звука. Оно молча и практически бесшумно рванулось вперед, в конце своего движения с силой ударив мощными лапами во вздувшийся и треснувший плашками паркет, бросилось змеей, стремясь ухватить хоть кого-то узкой длинной пастью, изголодавшейся по свежей быстрой крови.

- А сколько лет тебе вообще, Стрелок?
Острый кулак молодого офицера ткнулся в плечо, угодив меж окостеневших мышц выведенной несколькими часами прежде из строя руки, но не вызвал на себя никакого отзыва, кроме лениво повернутого. Расцвеченное свежими ссадинами и боевой, смазанной от пота, раскраской, едва ли гармонирующей с мокрой насквозь и от того потемневшей до черноты пехотной формы, не выражало ничего, кроме отчужденных низменных желаний и губы, слегка шевелящиеся на нем, почти чувствовали горький фильтр сигареты, которую этот человек не успел закурить. Ему излишне часто задавали этот вопрос и он давно привык не отвечать на него ничем, кроме скупой щепотки нескольких скупых эмоций. И все же, несмотря даже на то, что выглядел этот лейтенант моложе всех не только в своем отряде, но и, казалось, во всей огромной, безгранично разросшейся организации в целом, в решительности и отточенности своих действий он давал фору всякому. Словно был уже на войне, да пострашнее нынешних кратких противостояний. Умел чистить оружие, водить автомобили, груженые снарядами, заряжать дальнобойные с удара каблуком и орудовать ножом с легкостью игры в карты. Словно жил уже этой жизнью, не видя для себя иного пути, кроме как рвать и драть все, что попадется, по желания и велению только своему и никоему свыше, от воли своей и рока своего, молохом катящегося вперед, сминающего кости непокорных силе его. Как пробуждая старые умения, развивалось его новое тело, подготовленный кем-то сосуд, в котором чья-то невидимая темная длань любовно вскармливала запойное безумие прожитых столетий, с каждым новым белым сном подбрасывая меченую карту исторической рваной вырезки, и по утру заставляя метаться от беспокойной ледяной влаги. Все чаще всякий раз, услышав обращенный к себе, бесхитростный в своей обыденности вопрос, он отмалчивался, неуверенно заводя руку за голову, туда, где стертые кончики изломанных пальцев холодила стальная пластинка, намертво вживленная в шею. И все сильнее искал причины разорванной в клочья памяти в ней.

Какими бы ни были тихими осторожные, крадущиеся шаги шальной девки, от безысходности своего овечьего бесправного положения надумавшей отчаянный побег в прожорливый зев каменистой пустыни, каждому сулящий вызов мучительной и долгой смерти, он слышал их настолько отчетливо, что под закрытыми веками, в сознании своем, не способным в эту ночь даже на поверхностную дрему, мог нарисовать ажурную цепочку узких следов. Оставляя отпечатки ботинок в песке, увязая зачастую практически по щиколотку, она кралась так, как делала бы на учениях, как старалась бы подступиться к натренированному врагу, на деле бывшему не больше, чем обученным союзником, заранее знающим, что должно произойти, и наученный, как обязан среагировать. Как прежде она сдерживала дыхание, легкими вдохами пропуская краткие порции воздуха через сжавшиеся легкие. Любой из шельм, сбившихся в ком неподалеку, спинами прижавшихся друг к другу, поступил бы также. Каждый их них верил в серьезность происходящего. Каждый из них думал, что убивает на самом деле. В иссиня черном мраке змеящаяся улыбка, тронувшая пересеченные свежим шрамом губы Стрелка, осталась незамеченной.

- Рядовой Кэйнер!
Воздух явственно колыхнулся, обдав неприятным горячим дыханием.
- Находясь на полигоне вы уничтожили все цели, включая мирные и не подлежащие воздействию. Поясните свои действия немедленно.
Усиленный многократным эхом голос командующего проходными испытаниями прокатывался по полутемному помещению, неприятным дребезжанием поднимаясь на несколько тонов выше, когда рослая крепкая фигура его проходила сквозь луч направленного света, на несколько мгновений погружая в темноту освещаемого человека. Словно указующим перстом тот белый свет рассекал всю небольшую залу и упирался в узкую грудь сцепившего руки за спиной солдата. Из-под опушки темно-рыжих ресниц смотрели на командира смотрели холодные, уверенные зеленые глаза человека, ни на мгновение не сомневавшегося в своих действиях и не видящего за собой никакой вины. Провисшее молчание отразилось злобливым стрекотом перегорающей лампы. Наконец, тонкие губы допрашиваемого юноши неохотно разомкнулись, а спокойный голос заставил вздрогнуть даже закаленных ветеранов двух войн, собравшихся вокруг и почти неразличимых в полумраке:
- Был отдан приказ. Я действовал согласно должностной инструкции.
- Вас не смущает то, что вы уничтожили неподлежащие уничтожению цели?
- Был отдан приказ поразить все цели. Он выполнен.

Но разве могли они знать, что убийство выглядит не багряным фонтанцем, вырывающимся из груди прячущего лицо под маской противника, а много гаже, много душнее, много страшнее?
Нет. И куда ты тогда лезешь? Тебе ведь тоже был отдан приказ.
Оскал. Хищный оскал, парализующий волю и надрывающий нервы. Кривые крепкие зубы, на остриях которых торопливо зашептала ритуальную скороговорку алчная смерть. Мутная слюна, тягучей каплей скользящая по уголкам оскаленной пасти и падающая на землю. Дрожание воздуха, вскипевшего около оборотня клокочущей массой ярости и злобы.
Острые брызги остывающего песка ударили в по-лунному светящееся лицо юной мутантки, запорошив чувствительный глаза, впишись кристальными острыми гранями, как цепкими крючьями, в мгновенно распухшую и заслезившуюся слизистую. Теплый мелкий песок, прогретый от живого тела, долго лежал в ладони командира наспех сбитого, неказистого отряда, каждый из которого мечтал лишь о спасении, вспоминая молитвы никогда не существовавшим богам. И которое останется для большинства только мечтой, до которой не дотянуться так просто, как до луны в маслянистой луже.
Ее мечта оборвется сейчас.
Стальные пальцы взметнувшегося вверх Стрелка стиснулись на узком, практически детском запястье подкравшейся и попытавшейся ударить его девки, сжала накрепко, практически единым движением ломая птичьи кости и заставляя скрежетать, перетираясь друг о друга шершавыми краями, суставы. Не открывая глаз, он, обратившийся из сонной жертвы в решительного убийцу, азартно раздул тонкие, порченные наркотиками ноздри, словно хищник, почуявший скорую расправу над своей добычей, словно ведомое инстинктами животное, способное лишь…Рвать. Драть. Убивать. И неважно уже, сколько было войн. Не важно, сколько было свершений, его ли, чужие ли руки загоняли тяжелый снаряд с противовоздушную установку, под его ли или чужими ли ногами ломались черепа и лопались спелыми фруктами головы, все стороннее, все далекое, как околоплодные воды, соленое, кровянистое, сжиженное.
Коротким движением подбив тонкие ноги, молодой мужчина уронил нападавшую на песок, с силой вдавив легкое детское тело в шелуху расходящихся волнами насыпей, вбил выше головы, как колом, пойманное и вывернутое до ослепительного белого каления запястье. Прижал коленом грудную клетку, выбив весь воздух из и без того некрепких легких.
- Сука.
Коротко, зло выдохнул он в скорченное лицо мутантки, пробника, жеваной и смятой бумаги под его рукой, дохнуло из пасти табачной горечью и вишневой искусственной отдушкой. Она - ничтожество, мгновенно сломленное поднявшейся волной почти неконтролируемой агрессии. Он - жуткий конгломерат, созданный неведомым демиургом только для одной цели, – убийства.
Удар, точно вошедший по слабо мерцающей в темноте скуле, заставил бритой девки мотнуться в сторону, погрузиться затылком в песок. Зубы впились в щеку со внутренней стороны.
- Кричи. Пусть эти ублюдки видят.
Свистящий шепот коснулся уха мутантки, которое в следующую секунду до крови стиснули острые, будто специально заточенные зубы. Пульсацию распоротых мягких тканей поймал не по человечески шершавый, горячий язык, широко разбередивший рану.
- На кого пасть раскрыла, знаешь, сука?
И злоба в голосе потонула, отзываясь глухим перекатом слов на самой грани слышимости. Сместив колено ниже, Стрелок с силой протолкнул его между ног прижатой его телом девки, заставив развести их в стороны и не дав возможности избежать невыгодного положения. Свободной рукой он отвесил ей еще один удар, лишь после одним рывком разорвав запыленную, влажную куртку на груди.

Долго ли мне видеть знамя, слушать звук трубы?
Иеремия, гл. 4, ст. 21

В кузове воцарилась тишина. С неразличимым в шуме двигателей звуков сухой палец лейтенанта проводит невидимые линии на разложенном по коленям листе карты. Глаза его почти закрыты, из-под тяжелых век равнодушно следят за каждым изломом обозначенных ключевых улиц, задерживаются на черных кляксах контрольных точек и крестах бесплатных зрительских позиций для тех, кто уже получил свой приказ. Словно погружаясь целиком в иссеченную старую бумагу, он видит сквозь тусклую линзу вспухающего боем неба город под собой, проходит по скопищам глинобитных теснин, видит в кривых закоулках и уличках серых ишаков, слышит цокот как из камня отлитых копыт, провожает, стискивая руки на карабине, бородатых людей, стремящихся укрыться от ночного холода в голубом дыму очагов. Город звенел и клубился в медном вечернем свете, освещенный мерцающим до небес столпом минарета. Бумажным портретам отвешивали поклоны, как святыне, и смуглолицый властитель Амин короновался новым деспотичным богом, требующим свежих черепов для своего вечного трона. Черноглазый и грозный, он смотрел на своих солдат, посылая в самоубийственную войну, развязанную от собственного ощущения непобедимости. С нарисованного лица хищным азартом провозглашенного короля сверкали влажные белки глаз соглядатаев. Еще в этих землях растет миндаль - бесконечное множество деревьев, которые издали смотрятся пропитанной росой паутиной, но даже их стволы месяц за месяцев методично выкрашиваются грехопадением лика Амина, и становятся новым местом искусственно привитого поклонения. Гнилые колонны храма, который они сравняют с землей.

По жженной траве идут танки - огромные пустынные корабли, размеренно плывущие в белой бесконечной волне, вспарывающие сальными кормами разбегающиеся в стороны пылевые огненные вихри, отмечающие путь своих внутренних жерновов скрежетом сминаемого песка и железа. Бесстрашное орудие несломленной воли чужого вмешательство плело свою дорогу, устилая ее костями не хуже, чем деспотичный правитель, и ровно также, как и он, не считаясь со случайными жертвами. Они идут туда, не зная отдыха, где идут бои, горят деревянные навесы, железо скребет гранит и легконогие повстанцы целят из английских и американских винтовок в бегущую под склоном цепь темно-зеленых фигур. Восставшие армии казнят офицером и их прихлебал, вяжут советников, сжигают построенные королев казармы и брошенную им технику. Псы Амина сражаются до первого громкого выстрела над их ухом. В горчичном воздухе кривятся минареты, в застенках уже липко от крови, в глухих казематах, похожих на каменное черное солнце, разносятся вопли. Под утро на бледной заре выводят во двор заключенных, и пули, пробив тела, цокают о камень стены. Сидящий рядом с водителем транспортера лейтенант не видит этого, сколь не вдавливает желтым ногтем борозду на карте, но чувствует и видно, как жадно до боя раздуваются его тонкие, привыкшие к кокаину ноздри.

Машина урчала, ныряя в неглубокие ухабы, подрезала песчаные склоны и виляла у каменных уступов, скрюченными пальцами поднимающихся из земли. Сыпался мелкий хрустящий каменяк, поднималась высоко известковая пыль, плескала черная, как нефть, и редкая грязь. Лейтенант слушал вой двигателя, чувствовал под броней узкоплечее тело водителя, его движения, сжатие мускулов, дрожание зрачков. Когда прогремел первый взрыв и колесо идущей впереди машины лопнуло, хлестнув прогорелой резиной высоко в воздухе, они не успели остановиться даже при всем чутье этого человека, чей транспорт реагировал на каждое его отеческое движение. Лицо, наполовину скрытое под очками, посерело от ужаса. Грохот расставил все на свои места. Каждый почувствовал себя в центре беды и опасности, видел себя помещенным в неведомый чертеж. От ударившего под бронированное брюхо импульса, тяжелая туша железного зверя накренилась, грузно оседая по осыпающейся под его весом земле, острым краем зарылась в белый горячий насып песка. Сильнейшая контузия ударила по головам тех, кто был внутри, отключила на мгновение все органы чувств, лишь спустя несколько секунд неохотно вернув мутное зрение и гулкий, словно раздающийся из-под толщи воды, отзвук происходящего вокруг. Над опрокинутой тушей остановившей ход машины поднимаются космы вялого серого дыма, слышится подземный грохот и гул. В слепящем свете над головами тех, кто успел выбраться из разорванного кузова, сверкнул разящий укол самолета. На горизонте дыбом черная застывшая туча. Колонна остановилась, оставляя на угоду пустынным землям две подбитых машины, но потеряла на этом слишком много времени. Пока командиры пытались собрать свое перепуганное, роняющее пену на землю, стадо вместе, пока звучали короткие четкие выстрелы контрольных выстрелов, выдавливающих глаза из проломленных черепов раненых, пока голос капитана возникал острыми прорезями в шумящей какофонии осыпающего после минных взрывов песка, пока прислушивались те, кто не верил воцарившейся мгновенно тишине, все пространство заволакивало удушливым запахом смерти. Но почувствовали его только двое. Голос капитана потряс командой звенящий воздух, но и этого оказалось недостаточно для того, чтобы вывести батарею из-под удара. Спустя несколько минут ударило глухо и плоско, расщепляя воздух, словно сломалось сухое волокнистое дерево. Рванули над головами длинные белые проблески, улетая в ночь, в пустоту, впиваясь в невидимую небесную точку. Где-то закричали и звук, сбивающийся в хрип, забулькал, забарахтался, разносимый восточным пряным ветром. Бронебойный сердечник, протаскивая за собой струю огня, прободал борт машины, растерзал механика-водителя, сдетонировал взрыв боекомплекта, выбивая экипаж и десант. Два грузовика, оказавшихся ближе всех к минному полю, мгновенно отсекло от оставшейся колонны, и бросило в черный очаг готовящегося взорваться топливного бака.

И овцы побежали. Спасая свою жизнь, вытаскивая свои шкуры из пекла, они кинулись прочь от опасной земли, вдаль от готового затянуть их в себя болота, но не успели сделать и десятка шагов.
У зверя вместо бога - чека да ствол.
Дети хватаются за материнскую юбку.
Дети, отнятые от этой жизни, смотрят рыбьими слепыми глазами.
Им нужен поводырь.
Так волк стал пастырем баранов.
Голова одного из рядовых мутантов, пытающихся скрыть от гремящих взрывов, вдруг лопнула переспелым фруктом, брызнув стороны кроваво-серой массой и рваными ошметками кожи, костей, тканей. Песчаный камуфляж залило багровым потоком, на чьем-то лице остался кровавый, как длань «Мизантропа» отпечаток. Практически обезглавленное тело, по инерции сделав несколько шагов вперед, завалилось на бок, судорожно пытаясь продолжить какое-то движение, загребая руками жухлую траву и взрытую сухую землю, и затихло спустя несколько секунд. Сухой, звонкий треск отошедшего затвора даже среди разносящегося эхом грохота взрывов и автоматных очередей прозвучал вспарывающим душу тончайшим свистом, заставившим обернуться нескольких наиболее близко находившихся рядовых, вглядеться в поднявшуюся над перевернутой машиной фигуру, словно безо всякой боязни оказаться под разворотившим отряд артиллерийским огнем выпрямившуюся во весь рост и поднявшую к плечу закрашенную камуфляжем снайперскую винтовку. На губах шатко вставшего на скрежещущее колесо человека змеилась неприязненная усмешка: на его виске темнел кровоподтек, однако блестящие края ссадины быстро тускнели, стягиваясь в тонкий нарыв. Стрелок. Самое внушительное воспоминание, что останется о нем - не имя, которое будут повторять в страхе и ненависти, а деяния, которые оставят усыпанный костьми и чужой болью след.
- Ко мне, суки!
Одним движением он спрыгнул с брони в раскаленное пекло, в песчаную жижу, вскинувшуюся к новой своей жертве. К тому моменту все уже вокруг заволокло едким дымом прогорающего пластика и закопченного металла. С водительского сиденья никто не вышел - того, кто вел все это время транспортер одним ему ведомым чутьем, посекло осколками после минного взрыва впереди. Не доставало и тех, кто уцелел в кузове. Все они пригнулись, отворачиваясь от попадавшихся, словно специально подкатывающихся под ноги, тел бывших своих соратников, таких же детей, не знающих, кто такое умирать по настоящему. Детей, которые привыкли каждый день испытывать новую гибель в медицинских кабинетах и воскресать по утру следующего дня. В этот раз им никто не давал шанса начать все сначала. Среди растерзанного, ревущего воздуха, лопающихся металлических взрывов и криках раненых, все они стали не больше, чем мишенями.
В руке лейтенанта качнулась винтовка, которую он держал с пугающей легкостью, будто та была отлита не из матового черного металла, а склеена из конструкторского дешевого пластика. Поперек его груди виднелись кожаные прочные ремни: два автомата, перекинутых через плечо, объемный рюкзак, вытащенный из-под переднего сиденья. Дуло винтовки ткнулось в сторону остановившейся от окрика девчонки.
Она не в порядке?
Темные глаза ребенка смотрят без страха на палача и командира.
Она сумасшедшая?
Внутри железного тела машины раздается первый гулкий взрыв, борт продолжает стремительное движение вниз, счет запускается нажатием кнопки, делится на секунды, дробится в осколках.
Готова ли она бороться за свою жизнь в битве, которая кончится сегодня?
- Рано еще подыхать!
В некотором отдалении, когда рассеивается раскатанный ветром дым, солдат, как ящерица, вьется на склоне, сволакивает на себя лавину песка. Вслед за ним волочатся его лиловые внутренности. Скрежет железа и песка. Ослепительно, из аквамаринового пространства неба, налетает, расширяется белый пучок. Здесь смерть. Она протянула уже к ним свои руки. Повелитель всех зверей на земле и рыб в море чернокожий Амин смеется, щеря стертые зубы.
Дуло винтовки в руках лейтенанта качнулось в сторону, указывая направление. Кажется, он действительно единственный, кто знает путь ко спасению.
Невидимый им гранатометчик развернулся могучим телом, повел трубой, подымая литое плечо. Сжал у прицела кровавый глаз и в следующую секунду, как лейтенант развернулся в выбранную сторону, ахнуло новым горячим тугим ударом.

Те, кто не захотел умирать в огне и стальной крошке, бежали за ним, задыхаясь, липкие от пота, с солеными брызгами на лице, в потеках зловонной жижи в низкую сухую поросль. Тупые овцы с покатыми лбами, слепо верящие в то, что этот зверь сможет вывести их к новой спокойной жизни, они с треском ломились через колючие жухлые кусты. За их спинами горела, пожирая отставших, багровая смерть, полосующая небо огненными всполохами, но обернуться на нее никто из ведомых не решался. Кто-то еще смел доверять человеку, с презрением на лице избавившемуся от попытавшегося спастись собственными силами, кто-то не боялся поднять глаз от казавшейся кровавой земли, вперившись черными зрачками в спину и отблескивающие отметки на его погонах, но сколько еще этот быстрый шаг и темп, заданный им, они смогут выдерживать, не представлял никто. Всего их осталось пятеро. Четыре усталых подростка и лейтенант, на вид немногим их старше. Все они тащили на спинах рюкзаки, которые их новый командир успел вытащить из тела умирающего транспорта за несколько мгновений до того, как внутри него раздалась фатальная канонада взрывов.
Светлый, славянской внешности мальчишка, потерявший в спешке способный хоть немного уберечь его от солнца головной убор, исступленно прикрывал коротко бритую голову ладонями, пока не получил совет от более старшего смуглого товарища - снять куртку и завязать ее рукавами, чтобы не слетела от злого порывистого ветра. Его порывы не приносили облегчения, заставляя закрывать глаза и выжирая их тем, кто не оказался достаточно расторопным.
Это место не щадило ни своих чернокожих детей, ни чужаков с черными сердцами.
Стрелок шел вперед, не чувствуя усталости. Дыхание чужой горячей земли охватывало его и он через это дыхание соединялся с животными силами издыхающего под пятой своего нового правителя юга. С древними погребениями и наполненными мушьиными яйцами жертвами. С остатками старинных фундаментов и пеплом невысоких хижин. Земля, принадлежавшая другому народу, носившая на себе поколения неведомых людей и диких животных, принадлежала теперь ему. Она обнюхивала его шершавыми ноздрями своего воздуха. Исследовала по-звериному запахи явившихся чужаков, старалась угадать, откуда они, чего ждать от них.
Стоит ли принять в себя их иссохший прах.
Спешка их похода, уводящего вдаль от развернувшегося боя, оборвалась вместе с упавшим в пыль рюкзаком лейтенанта: тот остановился, вскинув винтовку прицелом к лицу и сбросив свою ношу позади, вгляделся в линзу куда-то вперед, словно сквозь маячившие впереди отзеленелые деревья, их кривые тела стволов, тонкие, дрожащие ветви. К тому моменту уже темнело и, убрав свое оружие за спину, Стрелок отдал команду к привалу. Дошли все. Все остались целы. Четыре зверька, до которых не добрался мясницкий нож.
Качнув над их головами щербатый чан неба, солнце закатилось.
Послед удушающего жара наступил сковывающий члены холод.

Несмотря на то, что шума вдали не было слышно, а впереди маячила сень деревьев, Стрелок не разрешил ни разводить костра, ни двигаться в сторону мнимого укрытия, ни даже зажигать фонари. Кто-то из тех, кто был посмышленее, догадался, чем было обусловлено такое решение, и с беспрекословным молчанием раскинули на земле тонкие покрывала, призванные стать им ложем и укрытием этой, подкрадывающейся стылой поземкой, ночью. Сам он остался рядом со сброшенным прежде рюкзаком, положив оружие на сложенные в позу лотоса колени, и оказался в удачно выбранной позиции, которую можно было здраво счесть самой безопасной из всех, что оказались в их распоряжении. Нет. Перед ним был не отряд. Сброд, каждый из которого, когда придет ночь, повиснет на волоске от гибели и или попытается ослушаться его приказа, сбежит, разожжет огонь, или захочет перерезать горло тому, кто вовлек их в мучительную смерть вместо быстрой, острой гибели под огнем войска Амина.
Стемнело мгновенно.
Быстро понявшие, что им не пережить эту ночь по одиночке, злобливые юнцы жались друг к другу, забыв о различиях, о вони, окружающей их молодые тела, об ужасе оказаться исполосованными пулями посреди сна: от ужаса умирать медленно, невидимая глазу пуля казалась им божественным благом. Однако никто не решился подступиться ближе к фигуре лейтенанта, освещаемой лунным светом, и сидящей, закрыв неестественные, пугающие глаза.

Ночь октября, переходящая в утро. Холодно, утихающая гроза. Сильный ветер.
Температура воздуха: -4.

Всю дорогу на лице медведя отражались тяжелые, угрюмые мысли, без устали бродившие по его сознанию не то от болезненных воспоминаний, не то от ожидания таящегося в мертвеце подвоха, или, быть может, от сожаления вовсе, покалывающего в подреберье, когда в его руках сжималась, делая короткие поверхностные вдохи, молодая женщина, совсем еще ребенок по сути, оказавшаяся на самом краю их безумной стеклянной карусели. Маховик ее раскручивается до той степени, что, как щепки, ломает даже самые прочные кости и, попав под него один единственный раз, сам Арриго никому бы не пожелал оказаться в своем положении. Бьет копытом стеклянная лошадь, разбивая голову вдрызг, как гнилое яблоко-паданец в забытом людьми саду, играет натуженная каллиопа с издевкой по тому, кто не сумел разглядеть ничего дальше своего носа. Прижимая к себе голову медведицы, он молча оглаживал рукой сведенное анабиозной судорогой плечо, устало бьющуюся на шее жилу, не верящую в полученную внезапно передышку, путался неловкими пальцами в ссохшихся коркой волосах, трогал изредка горячий лоб, в который стучался раздраженный венозный рельс – когда-то точно также сам он корчился на полу, цепляясь скрюченными пальцами за ботинки Габриэля, и ронял ледяную кислую слюну под себя, надеясь, что скоро эта пытка обратиться в блаженное забытье, все кончится и ему больше никогда не придется открывать глаза в этом мире. Никогда не доведется испытать оглушительное болью разложение, терзающее изнутри каждую клетку каждой ткани, заставляя остановиться во времени как при глубокой заморозке и тело, и разум, и зверя, спеленатого силой неумолимой и грубой. Сейчас, глядя на играюче поворачивающие руль руки, перестукивающие омертвелыми черными пальцами, он видел их в прошлом, измаранными в его крови, желчи, боли, и представлял клещи, держащие за голову терновым венцом и не отпускающие на покой – и задумывался над тем, сколько лет ему понадобилось на то, чтобы проникнуться благодарностью к этому человеку без имени и морального устоя? Немало. В заброшенном саду стеклянная карусель, кони на которой пронзены прозрачными штыками, все еще крутится для него винтами мясорубки и свистящие лопасти почти касаются лица, заставляя неотрывно следить его за тем, чтобы не пострадала больше эта белая случайность у него на руках. Этот хрустальный перезвон безумного шапито с игрушечными хрупкими кониками обошелся ей слишком дорогой ценой. Не плотно опущенные веки дрожали, трепетали светлые ресницы, купаясь в ореоле едкого фонарного света и темные глаза медведя еще долго ловили каждое сокращение, проталкивающееся сквозь кожу на лице.
Брошенный рюкзак, выбитые остывшие патроны, то, что осталось от человеческих тел – все уберут псы, которым нет иного занятия, как подтирать чужое дерьмо, и только тогда отправятся по домам с сердцами спокойными, как у офисных клерков, и руками теплыми от щедрой оплаты. Только Ноэль вернется не сразу, но все равно безошибочно разыщет дорогу домой сколь не было бы велико расстояние, что потребуется ему преодолеть в звериной ли шкуре или на человеческих ногах. В его самостоятельности сомнений ни у кого не возникало, однако, еще выезжая с горного шаткого серпантина, Габриэль бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида сквозь своих попутчиков, в неясном стремлении поймать голодный отблеск круглых, как пятки, желтых глаз. Хороший мальчик. Послушный. Не то, что своевольный медведь, не прервавший своего задумчивого действа, наполненного какой-то своей скрытой бережливостью, но отвернувшийся к затемненной бойнице автомобильного бокового окна и обратившийся в каменную уродливую горгулью с застывшими неприязненными чертами на лице.
Препарат, что проникал сквозь нитяные мышцы успокоившейся его ноши, предназначался в большинстве для того, чтобы ограничивать всякое движение и мышление дикого зверя, но создавался специально для оборотней, тело которых в любую секунду могло отчаянным усилием перевоплотиться в животную свою ипостась и обрести невиданную доселе силу и выносливость. Он был вернее всех ошейников, веревок и цепей, он не причинял вреда внешним покровам, но нес с собой непрекращающуюся муку, терзающую свою жертву до того момента, как сознание не перегорит, тихо хлопнув исчерпавшей свою лампочкой. Тогда и наступает долгожданное спокойствие. Мышцы, прошедшие агонию смертельного холода, застывают в искусственной позе, сердце замедляет бешеный ритм, который успело набрать, глаза закрываются, не позволяя засохнуть нежному глазному яблоку, запавшему от перенесенных судорог. Организм думает, то умирает. Достигнута точка невозврата. Прекращается, пытаясь из последних сил заработать вновь спазматическими рывками, дыхательная и сердечная деятельность, погружаясь в глубинное марево перестает реагировать на всякие раздражители мозг, обращающийся в мясистое вещество, скопившееся в своем панцире, вибрирует, предчувствуя скорую гибель - предчувствие, что счет идет уже на секунды, и вскоре нельзя будет ничего исправить, ничего изменить. Ничего не будет. Пустой эфир. Вот, уже.
Какие-то затухающие обмены веществ еще происходят, но это больше напоминает пляску повешенного с неплотно захлестнувшей петлей на шее, чем серьезную попытку статься реанимированным.
Создавая этот препарат еще десяток лет назад, Анна утверждала, что медведям будет проще переносить его воздействие, чем иным животным: это же их сезонная гибернация, пусть многажды усиленная до анабиоза и вызванная искусственным путем, да только крепкий норов, который не развернуть и выстрелом карабина в упор, не желал признавать ее точку зрения и пускать в свою безмозглую голову. Что им чужие утверждения, когда медленный болезненный яд убивает вернее ножа или атомной бомбы? Даже будучи оборотнями, они все равно оставались всего лишь зверями, живущими на инстинктах и впитанных от земли импульсах.
Недвижимый на заднем сидении Арриго ожил только когда автомобиль замер, закатившись в ярко освещенное нутро гаража, а пластиковая шора ворот с металлическим шумом опустилась, полностью зафиксировав свое положение и отсекая багровые отсветы загоревшихся стоп-сигналов. Он зашевелился, удобнее умещая на широкой груди окоченевшую медведицу, но вышел из салона после того, как Габриэль покинул свое водительское сидение и встал около машины, безо всякого опасения закурив в насквозь пропахшем краской, бензином и маслами помещении в ожидании возящегося с дверцей палача. Наконец, не обращаясь за помощью к хозяину, Арриго выбрался из душного, не желающего выпускать свои пленников, салона, перехватил тяжелое неподвижное тело, по-детски прижавшее прохладные руки к бокам, и понес его, устремившись вслед за никуда не торопящимся Габриэлем по невысокой лестнице, ведущей из гаража в основное помещение дома. Тот встретил их тоскливым молчанием и сквозящим по полу ледяным ветром, наполнившим каждое из помещений набухшей, грозовой влагой: распахнутое настежь окно в гостиной послужило причиной того, что на баснословно дорогом деревянном полу разлилось безобразное пятно, в котором в от волнующегося воздухе покачивались, замерев на поверхности, палые листья, собачья шерсть, мишура и какой-то мелкий мусор, принесенный с улицы. На разбросанные сквозняком бумаги, заверенные размашистыми подписями различных людей, на документы, печати с которых поплыли, превратившись в неразборчивые пятна, на выгнутые ошметки размякших фотографий хозяин дома даже не взглянул, молчаливым жестом указав Арриго проследовать за ним на кухню и оставляя после себя блестящие маслянистые следы принесенной из гор зернистой грязи.
Одного размашистого движения руки хватило, чтобы на пол с кухонного стола полетели, рассыпав мелкую кристальную крупу, солонка и перечница, жестяными боками заиграв в дальний угол, свалились оставшиеся здесь несколько дней назад столовые приборы с кусочками давно засохшей пищи, осталось, вцепившись в ладонь, неясное колкое крошево. Открыв кран, шибанувший с непривычки холодной водой, разлетевшейся брызгами во все стороны, Габриэль ополоснул руки, с отвращением использовав любимое Эмили душистое жидкое мыло, и, не услышав за свей спиной никакого движения, обернулся. Оборотень остановился в проеме, не выпуская из своих рук медведицу, но вот, встрепенулся от одного только взгляда мужчины и поспешно прошел к освобожденному, практически чистому столу, на которой после секундного промедления положил незадачливую особу, едва сумев высвободить собственные руки. Большая, скрюченная мумия с приоткрытым высохшим ртом, она завалилась на бок, гулко ударившись о столешницу костями.
- Сколько времени?
Закатывая рукава выше локтей и легко закрепляя их внутренними пуговицами, Габриэль обернулся к столу, ставшему пристанищем для белой, и окинул всю представшую перед его глазами картину медленным, внимательным взглядом. Ответа не последовало, поскольку у палача также не обнаружилось часов или телефона, чтобы посмотреть необходимые сроки, но даже без этого он предполагал, что пора выводить застывшую жертвенность из такого состояния, пока организм не привык к нему и не стал противиться обратному. Меж тем на соседний разделочный стол уже был выставлен зеленого цвета домашний кейс аптечки, обладающей, впрочем, куда более широким ассортиментом, чем стандартные наборы.
- Свет.
Морок с чудовищного глаза сошел, не успев воцариться полностью, и не ощущавшаяся прежде темнота стала всепоглощающей даже для него; безошибочно определив расположение выключателя, Арриго звонко щелкнул пластиковым рычажком, вдавив одну подвижную панель в другую, и кухню осветил мягкий, желтоватый свет энергосберегающих потолочных ламп. Наклонившись к лицу молодой женщины, Габриэль прислушался к робкому, словно неуверенному в правильности дыханию, щелкнул несколько раз над закрытым снегом белых прядей ухом, и только затем достал из наргудного кармана рубашки тонкий инсулиновый шприц с набранным в него стимулятором, давно покоящемся в том безопасном месте, но доселе не нашедшем себе применения. Сняв колпачок, он слегка нажал на поршень, выдавливая воздух из пластикового тела, и, в один прием найдя на руке медведицы вену, медленно, аккуратно ввел слегка фосфоресцирующее лекарство, способное едва ли не мертвого поднять из могилы при достаточной и верной дозировке. Если бы оно не вызывало сильного привыкания, не было бы цены такому открытию. Не было бы цены. Также медленно вынув иглу из вены, Габриэль легко похлопал пониже места прокола, из которого выступила быстрая темная капля, приложил к оставшемуся отверстию небрежно оторванный от мотка ком смоченной в спирте ваты. Спустя несколько секунд он прикоснулся тыльной стороной ладони к щеке женщины, чувствуя, как та теплеет, наливаясь новой быстрой кровью, и, с некоторым усилием перевернув ее на другой бок, приподнял разорванную прежде в клочья одежду. Прицокнул языком, оценив увиденное.
- Раздевай ее.
Медведица медленно приходила в себя, начиная дышать все  большую силу, а мужчина уже завозился в том, что условно было названо в этом доме аптечкой, достал колющую изогнутую хирургическую иглу и запечатанную в прозрачный пластик полиэстровую нить, которую вскоре высыпал себе на ладонь. Пока Арриго старался с наибольшей аккуратностью если не снять со своей опекаемой верхнюю мешающуюся одежду, то хотя бы поднять ее до необходимого положения, мертвец несколькими манипуляциями продел иглу в гладкое ушко иглы и обернулся к начавшей вновь кровоточить ране: в его зубах, чадя свежим табаком, была зажата очередная сигарета, повсюду распространяющая свой терпкий, но удушливый вишневый запах. Пока все рефлексы не вернулись к медведице, он не видел надобности травить ее дополнительным обезболивающим, поэтому, стянув пальцами края ножевого разреза, без лишнего примеривания начал сшивать их вместе, захватывая рассеченные, пульсирующие кровью мышцы. Везение подставило этой женщине руку в опасный для нее момент - внутренние органы не оказались задеты с сколько-нибудь серьезной мере, однако, разворошенные, толкались в оказавшейся в полости крови и, надавливая на мягкую, податливую бочину, Габриэль заставлял ее постепенно выходить, неприятными комьями стекая на стол и под него. Затянутые узлы он отсекал по краю при помощи скальпеля, оставляя длинные ниточные обрывки, и начинал новые, покуда скошенная рана не начала превращаться в мелкоребристый шов.
- Анны нет в городе.
Голос палача раздался в тихой кухне неумышленно громко и, стряхивая пепел себе под ноги, хозяин воззрился на него с некоторым недоумением, отвлеченный подобным заявлением от своего достаточно поспешного дела - судорога, державшая медведицу в неподвижном состоянии, уже отступила. Исправиться Арриго поспешил сразу же, дополнив:
- Тогда тебе не пришлось бы…
Вскоре, затянув еще два узла и отрезав последнюю часть нити, Габриэль отложил иглу в сторону, взяв вместо нее нетканную хирургическую салфетку. Смазанная антисептиком, она холодным ртом приникла к свежему шву, намертво вцепившись липкими краями в кожу.
- С возвращением.
Габриэль, со смешком поприветствовав приоткрывшую глаза медведицу, переключил внимание на опухшее от грязного пореза плечо: при всей точности и уверенности движений и прикосновений, которые он совершал, не было какой-то осторожности, когда настоящий врач не желает повредить нежному пациенту, как не было и аккуратности, с которой он старается не причинить ненужного неудобства. Привыкнув испытывать все тяготы полевой хириргии на своем теле, на котором места не осталось от борозд шрамов и клякс татуировок, он вынуждал всякого, кто оказывался подле, терпеть и еще раз терпеть, насколько бы не было противно или больно. Впрочем, и врачом он становиться никогда не стремился. Уничтожение было больше ему по душе, нежели созидание.
Чтобы вымыть забившуюся в рану на плече грязь, не потребовалось много времени: Габриэль бесхитростно оторвал еще кусок хлопка из мотка ваты, обильно смочил его в проточной воде из-под крана и вычистил мелкое каменное крошево и песчаную пыль, смешавшуюся в плотные образование вместе с лимфой и кровью: поскольку действие стимулятора вошло в полную силу, это действие было уже болезненным и, почувствовав дрожь под ладонью, Габриэль дал отмашку палачу. Вскоре тот, разобравшись с блестящими блистерами, выронил на свою руку красную капсулу, поднес ее к губам медведицы, предлагая разжевать ее для своей же пользы - отбросив уродливый серо-бурый ком в мусорный бак, его хозяин уже снова взялся за иглу и нить.

Безмозглые овцы на заклание, блеющие без паники или решительности, прущие серой массой за ведущим их человеком с тонким ивовым прутом в руках, они переступают копытцами, увязая в зыбучих песках, лупят глазами на палящее равнодушное солнце, но они счастливы от осознания собственной полезности и участии в любом начинании: когда их режут на живую, они поют сладострастную блаженную песню добровольной жертвы. Насколько они тупы, бросаясь на винт работающей в полную силу мясорубки? Насколько они счастливы? Они ведь даже не люди.
Полные насмешливой, злой искры зеленые глаза молодого вояки следят за головами овец, месящих песок внизу, и его ладонь прикрывает козырьком над веками, чтобы солнечные лучи не прикасались к и без того раздраженной пылью роговице. Изредка кто-то из тех, что внизу, бросал из-под кепи взгляд наверх, вожделенно прикасаясь к рифленой подошве стоящих на краю танковой брони ботинок - танк здесь всего один, железный гигант, блестящий и временно сложивший прозрачные крылья жучок в снующем из стороны в сторону муравейнике, вызывающий приступ ярости у смятенных шквальным огнем, и столь неуважительное отношение этого юнца к столь ценному обретению многим казалось кощунственным. Раз от раза кто-то из овец запрокидывал голову выше, успев до начала движения поднять взгляд достаточно высоко, чтобы ухватиться за едва согнутое колено под плотной тканью камуфлированной штанины. Тогда улыбка наползала на ее лицо как жирная мохнатая гусеница, вызывая полный непритворного отвращения оскал на белом, усыпанном мелкими пигментными пятнами, лице. Свалянный мех бараньего стада казался ему отвратительной, мыльной ветошью, место которой только на свалке, неустанной рекой тек в лесную душную вагину. Белесые глаза командующего сем парадом капитана смотрели в никуда послед них и это никуда было на сантиметров двадцать левее и выше самой высокой головы тех, кто скрывался между кривыми тонкими древесными стволами, будто скрюченными пальцами торчащими из земли. Затраханные сучьи дети, они даже форму имели совсем иную, темно-зеленую, что пестро выделяло их сейчас, в окружении жухлого серого мелкотравья, но все с удовольствием перебирали тонкими ножками, прицокивали от ощущения востребованности. Они творятся мастерами своего дела, лепятся из самой дрянной глины - песок, смешанный с суглинком, комья земли и затесавшаяся между слоями солома, от которой расходятся непрочно закрепленные детали, они - маленькие бестолковые големы, единственная цель которых это отводить от действительно ценных кадров свинцовый жаркий ливень.
Такие люди рождаются - мусор, черные пакеты, куда девают плаценту, куда сливают воду и кровь, куда валят ватные окаменелые тампоны, плодный пузырь, одноразовые шприцы и смотровые перчатки? От них не остается ничего, кроме дыма крематория и придания гроба с металлическими накладками, только зубные коронки под зеленым-зеленым загоном у тех, кому повезло выделиться на чужой кровопролитной войне. Остальным же место здесь. Они уже не люди в верном понимании этого слова, не та ветвь эволюции, которая в начале своего пути рубила каменно дубиной своего сородича только ради того, чтобы пожрать его добычу. Они мутанты, ошибка, оплевок, пробный мазок самой старой кистью самой грязной краски позади холста или на рваной палитре - расходный материал, кости которого выбелит огнем и временем и поглотит небытие. Капитан отдал команду выровнять строй и овцы сбили шаг, ткнувшись в спину впереди идущим бестолковыми покатыми лбами. Как на подбор каждый из них - копилка внешнего уродства, слепые рыбьи глаза без зрачков и эмоций, вывернутые костями вверх изломанные пальцы, задравшие губу зубы, не способные поместиться в маленьком человеческом рту, чешуя, которой покрылась подставленная взгляду кривая шея, впалая грудь, тонкие конечности. Бесконечный дерьмовый поток, как помои, выплеснутые из ведра на проезжую часть. Кто-то, учуяв передышку, вновь поднял голову вверх. Никому из них не нравился тот человек, что стоят на броне. Их руки сжимались от желания сорвать блестящие звезды с его рукава. Первый лейтенант вызывал у каждого лишь болезненное раздражение - разве он не такое же отребье, как и все они? Он ведь много хуже чем любой, кого не возьми и не выдели в их сером сброде, но стоит по левую руку от капитана, неторопливо выпуская дым из пропитанной ментолом сигареты, и окидывая пространство перед собой неестественными яркими глазами. Заброшенный за спину автомат он любовно поглаживает по цевью кончиками длинных пальцев, неровных, костлявых, как сегментные конечности секачей. Длинные рыжие волосы забраны в хвост и это определенно одно из тех внешних факторов, что раздражает овец: их бритые головы преют под брезентовыми кепками, призванными обеспечивать хоть какую-то защиту им, рядовым без класса и имени. Женщины, мужчины, все они как на подбор инкубаторные вылупки.
- Выебал бы вон ту белую суку, - один из тех, кто стоял чуть ниже за спиной лейтенанта, ткнул его кулаком в спину и сорвал громкую, на грани безумного ажиотажного веселья, ухмылку с его тонких кривых губ. Кто-то подобострастно засмеялся, послышались приглушенные шумом налетевшего ветра пошлые низкосортные шуточки, сортирные смешки в адрес женской части стада, полетели плевки, упавшие комьями в закручиваемый в ветряные вихри песок.
Окинув взглядом вновь начавшее движение стадо, Габриэль не стал скрывать исказившую его лицо усмешку. Крупные клыки слоновой костью выделялись на фоне его белой, опаленной солнцем кожи, производя неприятный эффект осклабившегося гипсового черепа. Женщины, мужчины. Разного возраста, с разным, часто наспех выданным и не проверенным на работоспособность и безопасность, оружием. Им уже некуда торопиться: те, что поумнее, поняли, что для большинства этот лес, раззявившийся навстречу паутинной сетью лиан, станет могилой. Напоминанием об этом служит ритуальный дротик застреленного аборигена, воткнувшийся в накренившееся к земле дерево с длинными, липкими листьями.
- Или она бы выебала тебя.
На вид ему было не больше двадцати лет и от того он казался еще отвратительнее в глазах потрепанных годами и временем рядовых, сжимающих до хруста истертые, бедные от кальция зубы. Один из лейтенантов второго ранга выдернул из нестройного ряда какого-то мальчишку помоложе, оттолкнул в сторону боевой машины пехоты с продавленной брезентовой крышей. Спустя еще несколько минут из безмолвного парада выхватили девчонку, зло сверкнувшую змеиными глазами. И еще одного паренька, прижимающего к груди пистолет. Избранные. Вываренные кости на африканской выпуклой груди.
- Ты, ты и ты. В кузов.
Обернувшись на голос, Габриэль прищурился, фокусируя взгляд на рослой фигуре капитана. Крепкий костяк, тяжелые руки, сложенные на крупной груди, рельефное лицо с высокими скулами и черные, как смоль, коротко стриженные волосы, - вот и весь Гидеон, громким звучным голосом отдающий короткие обезличенные команды. В этот раз их только двое. Кто-то решил, что и этого будет достаточно, кому-то казалось, что и стольких элитных псов Мизантропа будет много для выполнения пустяковой миссии, не записанной в штатный указ, и лишь несколькие высказали недоверие такому решению. В последнее время им казалось, что молодой лейтенант Кэйнер ведет себя слишком беспокойно, оказавшись в опасном огневом секторе, и теперь, чувствуя на основании шеи колкий насмешливый взгляд этого всклоченного хищника, Гидеон мысленно соглашался со мнением меньшинства. Их не стоило отправлять вдвоем. Занятый построением линии атаки, он не всегда мог следить за Стрелком, а начнись что - никто из отправившихся с ними бойцов не сможет взять накаленную ситуацию в руки, какими бы крепкими не были вожжи. Но пока все было спокойно. Тихо. Бело.
Вскоре, когда последний из десятка выбранных рядовых скрылся в кузове машины, Габриэль спрыгнул в невысокую траву, перебрался на сиденье рядом со штатным водителем, боязливо взглянувшем на него из-под толстых стекол защищающих его от пыли очков. Закинув голень, зафиксированную в высоком ботинке, на колено, Стрелок развернул перед собой схематичную карту с отмеченным на ней красным крестом местом высадки.
- Погнали, ублюдок.
На свете не бывает чудес.
Не бывает того что пишут на форзацах книжек в мягких обложках: «мистический триллер, бестселлер года».
Бывают пришпоренные собаки, загруженные в кузов машины с кровавым отпечатком ладони на боковой стенке.
Все на свете имеет логическое объяснение.
Тяжелая военная машина, потрясая камуфлированным шатким кузовом, двинулась, оставив после себя клубы горькой песчаной завесы, и направилась к указанной на карте точке. Глубоко рифленые колеса, терзающие стонущую от войн землю, понесли их сквозь невысокую кустовую поросль, ломающуюся об передние металлические укрепления бампера с нескончаемым треском и скрежетом.
Вскоре, через несколько минут пути, Стрелок обернулся через свое сиденье, почти полностью перегнувшись через невысокую крепкую спинку, и глянул сквозь прорезь кузовного отсека на всех тех, кто толкался в нем, распространяя вокруг себя вонь немытых тех и удушливый запах страха, поселившегося едва ли не в каждом из баранов. Но нет. Была кроме этого еще и злость. Бестолковая, слепая звериная ярость, воплощенная в эфире ненависть, от которой питался каждый из них, как от аккумулятора. Все они знали, что этот выпас может стать последним - и если может, то, скорее всего, именно им и станет. Сломанное копыто послужит не менее верным билетом в ад, чем полученная в голову шальная пуля. Однако, разве они и сейчас не в аду?
Ядовитый блеск его зеленых глаз взволновал нескольких из мутантов, кто-то поднял взволнованное безволосую голову, в ожидании взглянув на тускло освещенное лицо в ореоле медных волос - священный нимб, обернувшийся вокруг головы христопродавца. Они - его крохотное бесполезное войско, меховая опушка для того, кто играть собой целую армию. Десяток расставленных в рядок спичек, судьба которым - прогореть и зачахнуть. Взгляд молодого лейтенанта медленно переходил с одной фигуры на другую. Кто-то моложе, кто-то старше, все из разных подгрупп испытуемых и с разными задачами, вкладываемыми в них при создании, но теперь все их специализированные навыки никому не нужны: зачесанные под одну гребенку, они вынуждены будут выполнять только его, приказы, пусть даже они сулят неминуемую мучительную гибель. Так или иначе, их жизнь просто не могла быть долгой.
Эта война оказалась удачным способом сократить количество неудавшихся проектов. Урезать ряды выродков, которых никогда не увидит разумное человечество. В руках одного из мутантов Стрелок увидел автомат - белые пальцы стиснули его, как священное распятие перед алтарем, однако даже отсюда ему было видно, что патронташ не боевой и причинить кому-то ущерб способен лишь внешним своим видом. Фишка, помеченная на дне черным крестом - заведомо проигрышная позиция и первая явная разменная монета в этом противостоянии. Жертва в угоду чернокожим рабам. Тонкие губы лейтенанта скривились, выказав багровый яркий шрам: война за власть была не первой в его кровопролитном пути по карьерной лестнице, но, он был уверен, не станет и последней. То, что в этот раз их пригнали сюда выступать против действующей власти не волновало его в сколько-нибудь серьезной мере, ведь разницы, кого убивать, а кого миловать, не было никакой. Совершив одну глупость в своем помпезном вторжении в Танзанию, Амин не сумел подстраховать тылы и сегодня, в 1978 году уже находился на волосок от своего сокрушительного поражения.
- Эй. Чего скисли? - гаркнул, наконец, прежде молча созерцающий свой «сброд» Стрелок и ухмыльнулся, заметив, как вздрогнуло несколько силуэтов. Не было в них больше ничего интересного. Никакой искры. Он отвернулся, вновь сверившись по карте с точностью места прибытия, и прикрыл глаза, посчитав время достаточным, чтобы успеть отдохнуть от палящего солнца, окрашивающего мир в горящие напалмом цвета.

Ладонь медленно сжалась в кулак, подбирая неровные, хрустящие суставами пальцы, как края обожженного на открытом пламени листа и даже черная копоть с них, ломкими фрагментами скалываясь с кожи, сошла, оставляя темные прощербины, уводящие в пульсирующее малокровное мясо. На какую-то секунду ожил, заиграв камнями в подлунной влаге горного леса, перстень, роняя краски между жадным черным и студеным белым. Без дребезжащего щелчка полированного костями капканового рта и без звонкого удара мачете по держащей дверь клетки веревке, приглашение просто сошло на нет, и до того лишенное достойной подоплеки. Бодигарда не хватает за плечом для полноты фарса, выкормыш Великого Гэтсби с отутюженной манишкой на безволосой груди причмокивает губами и водит пухлыми руками туда-да-обратно по сальным, зализанным к затылку волосам, японские школьницы стайкой в углу повизгивают, когда та жирная от рыбного филея рука касается кожи, покрытой мелкими нарывами от выдранных накануне жестких волосков. Среди них коренастая фигура ребенка, северной низкопробной экзотики, не видно, он никому не нужен, черные глаза под опушкой инеистых ресниц смотрят непонятливо и странно: здесь слишком тепло для мехового ворота, в котором тонет серая шея, детские руки преют в заячьих рукавицах и тонкий запах пота касается нюха подкатившихся под колено хозяина псов. Кожистые влажные носы водят по воздуху, выхватывая из мути помпезно дорогого парфюма подсоленную лакомую нить. Сегодня вечером они затравят сибирского медведя. Медвежонка. Горцуя, барин в полушубке из серебряной лисы и с золоченым хвостом зажигалки, торчащим над карманом выпрастранной из пиджака рубашки, с весельем и жаром потопчет его копытами своего вороного коня, уже мающегося бездействием в конюшне при поместье. Умирая, он будет кричать человеческим голосом, но слов его никто не разберет – не пожелает. Сколько таких было до него?
До нее?
Кажется, что взгляд этого человека не способен задержаться на чем-то одном. Как голодное насекомое, он перебрасывается с одного на другое, из света в тень, балансируя на размытой черте, выхватывает новые детали там, где их не разглядеть в иное время: нервозный, блестящий зрачок дрожит в бесцветной капле глаза, вменяя своему владельцу слепоту и безжизненность органа. Но ему невдомек, что изнутри смотрит то, что вовсе не требует дара быть зрячим. Тонкая верхняя губа мертвеца приподнялась, обогнув с одной стороны выступающую сторону клыка, опала вновь, цепляясь за мигом высохшую эмаль – некая усмешка, прозвучавшая из горла вслед за тем жестом, чуть яснее обозначила выражение этой эмоции.
Без комментариев к ловкости той, что возжелала жить здесь, в статичном унынии устойчивой поверхности, а не окончить свой путь короткого и ярко там, на простирающейся метрами густой темноты глубине, мужчина молча наблюдал за тем, как ухватываются искалеченные былыми годами руки за выступы, ступенями ведущие к разрушенному трону. Так движутся страждущие, ведомые высшими помыслами, спотыкаясь на ровной песчаной земле. Так рвутся изо всех сил оборотни, сорвавшиеся в погоне с обрыва – в злобе врастая в обманувшие их камни в мелкой жухлой травяной поросли. Не на того нарвался.
Вместо когтей у девки ледоруб, но даже с ним, как ухватывал беспокойный, героином встормошенный взгляд, та управлялась как с продолжением собственного тела, без придури лишних движений, сквозящей в сноровке даже опытных альпинистов без закалки ледяного дома за плечами. Как долго это умение будет выручать тех, кто покинул родные, стонущие ветрами края? Ровно до тех пор, пока на упрямую голову стреноженного зверя не обрушится окованное в железо копыто.
Еще несколько секунд после того, как оборотень вывалилась из волнующегося водянистого мрака, Габриэль оставался в прежнем своем положении, глядя в остановившуюся точку перед собой – бесцветный кровоток в хрусталике глаза, мыльные пятна, пылевые нити перед взглядом плывут, как при долгом смотрении на свет - и только, когда почувствовал новое импульсное движение справа от себя, поднялся вслед за ней. Скрежет камней под подошвой ботинок слегка заглушил донесшийся издалека неровный, с подлаиванием, вой заигравшегося саванного хищника, но не смог перебороть его полностью и какофония, в которую обратил его ветер, заревела, скатываясь камнепадом в жадно отозвавшуюся расселину.
Если выпустить медведя в бальном зале поместья, на паркет, по которому денно и нощно вытанцовывали игривые кружева па жемчужные дамские туфли, ударяясь украшенными носами о подол не поднятых до конца юбок, то что успеет тот сделать до того, как молодецкая кровавая забава оборвется разделыванием его тела под званный ужин? Пианист до локтя закатывает рукава ласточьего фрака, надевает гавайские солнечные очки на запудренное холеное лицо. Нож в пальцах пианиста играет вырванной с мясом клавишей и отражается белым в мутнеющем глазе сбитого с ног оборотня, чей мозг не успел еще умереть полностью, живущий на остатках реакций вокруг вошедшей через глаз, распространяющей зловоние прогоревшего пороха, пули.

Высокая, крепкая в костяке, молодая медведица выпрямилась во весь свой рост так, словно шла по погостному полю за победным хомутом. Плечи расправились, выставив вперед грудную клеть, вздымающуюся тяжелыми, мощными движениями на глубокий вдох – таким мощным легким требуется немало кислорода, чтобы вернуть в боевое действие подрастратившее ресурсы тело. Обретший былую осмысленность, взгляд Габриэля повторным кругом слетал по остановившему движение человеческому облику той, что призвана за жизнь свою бороться на четырех лапах, с загривком, припорошенным ледяной коркой, и замечал лишь то, что наделял своим приоритетом. Наконец, после некоторой провисшей между двумя паузы, бесцветные губы мертвеца разлепились, легко разделяя размокшую от дождя корку:
- Я верю тебе. Иди с миром.
Насколько серьезно была сказана та фраза, выдранная из связок тяжелой интонацией, настолько холодной оказалась изображенная на лице, обращенном к оборотню, улыбка. Кассы взрываются фантичными фейерверками, разноцветная шелуха летит во все стороны под брызги шампанского с золотой фольгой, стелящейся по дну взопревшей темной бутылки, разлитый устричный соус, хрусткие раковины, вспышки фотокамер, оцепная лента, меловой контур на асфальте и овации, не затихающие несколько дней кряду. В десятке метров к югу какой-то человек захлебывается кровью и давится выдранными коренными зубами, запавшими в распухшее горло. Непревзойденная актерская игра.
Нож, который мужчина все это время держал в другой руке, на секунду взлетел в воздух, ловя лезвием неуемные стеклянные капли, и приземлился в подставленную ладонь, издав звонкий шлепок оплеткой рукояти о намокшую упругую кожу. Ссеченное на конце лезвие указало в сторону девушки с равнодушием любого металла, прошедшего огненную ковку. По невидимой глазу черте, продолжить которую можно лишь мысленно, зазубренный край наставился направляющей его рукой в белое горло, облепленное по бокам мокрыми белыми прядями неровных, обрезанных волос.
- Нет?
Не пойдешь?
Ворота сняты с петель, но тому, что ждет за ними, не приходится верить.
Расправа на высвеченной фарами площадке почти закончена. Последний акт. Струящийся отовсюду запах крови тому лишь подтверждение, не требующее долгого осознания о месте эпицентра: чуть оборачиваясь в ту сторону, откуда началась краткая погоня, Габриэль мысленно обратился ко времени, которое провел здесь и которое потратил там – зарвавшаяся шавка с минуты на минуту испустит последний смрадный вздох под пятой стального колосса, сумевшего когда-то верно расставить себе ограничительные огни. Стихия же кругом бесновалась, не видя конца. А начиналось все довольно безобидно. Слабая изморось, пошедшая в послеобеденные часы, к вечеру стремительно превратилась в ливень, ночью угрожая обернуться осенней грозой – так случилось, и первый ледяной отсвет полыхнувшей над головами молнии изломал блестящие от воды фигуры. Эти места давно не видели подобного разгула.
- Тем парням ведь кто-то помог. Какой-то хороший, тоже свой «парень», душа всей их компании, - подняв свободную руку, мужчина отвел за спину сбившиеся в сочащиеся мутной водой крысиные хвосты пряди ирокеза, белого, как мех на медвежьей голове, после отер всей ладонью лицо, проведя по лбу, векам, открытому рту: так выныривают из соленого заплыва, тяжело отдуваясь после погружения, и, держась на плаву одной рукой, снимая йодистые капли. Полный подкожного спокойствия жест того, кто знает о том, что тень в подводной глубине не представляет уже никакой опасности, пронзенная до внутренностей охотничьим гарпуном. Довольный собственным везением, вылившимся в опасный фарт.
- Он отодвинул засов, показал, где выход, привел сюда, - какое-то время голоса мужчины почти не было слышно, но вскоре неприятные слуху интонации заиграли вновь, когда бледная ладонь сбила оставшиеся капли на подбородок. Руководствуясь собственными скверными интересами, он не нападал на несостоявшуюся беглянку, не сокращал и без того скромное между ними расстояние, но и не опускал руки, в которой без видимого труда покоился, не двигаясь, нож. Он очень давно не видел оборотней. Не чувствовал их подле себя. Не ловил руками по жесткой шкуре. Никогда таковыми не воспринимались ни Арриго, линчующий вольного воина народа, ни бесправные твари, копошащиеся в грязи за косыми решетками, ни не помнящий себя от счастья быть отпущенным на сладостный выгул Ноэль, начавший с годами, проведенными в звериной шкуре, забывать всякую человеческую речь. Но теперь была она, попавшаяся в птичьи, не по ее душу расставленные силки. Была и стать могла куда более ценным приобретением, чем меховая подстилка на пол. Все равно сдохнет. Рано или поздно. Помрет, как и все в ее роду, и горб шкуры просядет плесневелым цветом, когда из вздутого газами трупа выйдет последняя влага.
- А потом, почуяв паленое, решил скрыться, - добавить в голос раздосадованности у него не получилось: усталые работой связки заскрипели, как несмазанные вовремя пружинные тяги, и в голосе вновь проклюнулись неприятные отзвуки, - и здесь вдруг ты.
Мишка.
Кон-фет-ка.
Лесоповал и нескладные, темные пятна вышедшего по весне из берлоги семейства. Хорошая картина в дерьмовой раме, край которой забился в камерный снимок.
- Случайно.
Бесцветные брови мужчины изогнулись, в наигранном изумлении приподнятые вслед за вмиг испещрившими лоб складками: это паяцное кривляние не было способно скрасить воцарившееся отношение, однако позволяло человеку без прошлого держать себя еще в руках, пока обоняемый запах не ввел в животное, низменное возбуждение до желаний того, о ком так беспокоился, отпуская его одного, палач. Наконец, Габриэль сдвинулся с места, сделав два быстрых, легких шага по шатким камням в сторону медведицы и – вдоль отвесного края, без оглядки на то, что каучуковый каблук сбил в алкающую пропасть несколько земляных комков и сам едва не свесился вслед. Толкни и равновесие утратится в ту же секунду, которой не хватит даже на то, чтобы суметь ухватиться за что-то руками. Перевалившись стопой с пятки на мысок, мужчина выбросил вперед руку с ножом, полоснув наотмашь в сторону оборотня.

«- Из четырех волков нам подошел только один.
- Ты предлагаешь нам самим выйти на отлов?
- Я предлагаю не пользоваться услугами Кир.»

Лезвие свистнуло в холостую, рассекая воздух вертикально сверху вниз, но взметнулось вновь уже в следующую секунду, вспарывая пространство горизонтально. Отличный жест, чтобы распороть брюхо подступившему слишком близко. И слишком медленный, для того, чтобы статься достигнувшим цели: словно заглушенный мотор, тело мертвеца совершило выпад на последних огарках своей энергии, будто бы всерьез проявляя откровенную немощь в пологе душной мазутной ауры. Все не всерьез.

«- А тебе везет. Даже по гону они идут точно в руки.»

Вечер октября. Похолодало. солнце скрылось за тяжелыми тучами. Морось, перерастающая в дождь, и ветер.
Температура воздуха: + 10, неумолимо падает.
<- Die Schatten

Мирная сельская дорога. Сосны под мелким скверным дождем - сплошной стеной. Охра, ржавчина, густая, душная сырость. Мелкий шелестящий гравий скоро сбивается под более крупными камнями, по которым перекатываются огромные колеса проходимого автомобиля, высоко задирающего на подъеме куцую морду бампера, словно в поисках следа по ветру полосуя дальним светом темные мочалистые вершины неподвижных деревьев. Тяжелая машина, подминая под себя кладбищенский перезвон ссыпающихся камней, медленно едет вблизь горного подъема, едва не притираясь блестящим от дождевой влаги боком к ощерившимся желтым камням, неровными ящериными спинами выступающим из грифельных сумерек. Проточная прель никому в салоне не доставляет неудобства, пока колеса неумолимо месят глинозем осенней гнуси, прокладывая себе новый путь по знакомой дороге.
- Сколько они унесли?
В полумраке салона ярко полыхнули диоды с откинутой крышки ноутбука: перегнувшись с заднего сидения, черноглазый молодой мужчина в военной форме без отличительных знаков подобострастно протянул пассажиру спереди нехитрую технику. Показавшись в белом свете, словно вылепленная из прогорелого воска рука с тяжелым перстнем приняла подношение, умостив его на широкой ладони. Вскоре ноутбук примостился на коленях невидимого охраннику человека, всполохом озарив гротескное, рельефное лицо с единственно живыми блестящими глазами, перебегающими взгляда с одной вбитой в таблицу позиции на другую. Вскоре он усмехнулся с сухим раздражением, мягко опустив крышку ноутбука к телу. Суммы складывались в гулкой голове матричной скоростью, чехардили меж собой, отбивая чечетку потерянных цифр, двухзначных, трехзначных, составных и острой костью способных встать в горло его трепетно выкармливаемому детищу, если бы не дальновидность, всегда умеющая выступить в нужный момент. Они украли не так много, чтобы сорвать на себя настоящий гнев, однако вознамерились противиться воле хозяина, прихватив гнилыми зубами кормящую несколько лет кряду руку. Рана, оставленная шавкой, должна быть зализана ею же по точному приказу и наводящему жесту. Устремлений и душевных позывов у этой твари быть не может и то, что три ублюдка встрепенулись, по ночи засеменив из псарни на вольный выпас, пока он отсутствовал, была лишь досадная оплошность дрессировщиков. Окаменевшее было лицо обрело подобие выражения.

Спитый, как стылый чай, свет от фар на протоптанном кем-то подъеме вверх. Подъехавший автомобиль - под лунным фонарем, темный внедорожник с угадывающимися издали силуэтами «Saturna». Фары мигнули - в полосах света зачастил косой дождь, просеял и вновь стек в темноту. Вышли четверо. Молча прошли по тропке вверх, перешагивая через крупные валуны: две высокие мужские фигуры и одна, покоренастей, чуть в отставании. Из света в тень. Из тени в свет. Меж ног юркнула, зачерпывая лапами грязь и воду, рябая псина: высоко вскидывая непропорциональные ноги, крупная гиена в следующий миг уже огласила окрестности визгливым азартным смехом.
Им нужно было бежать. Бежать как можно быстрее, убираться как можно дальше, а не останавливаться так близко от города. В этом мире даже то, что хозяин мертв, не означает спущенного поводка, и теперь у него уже вновь слишком длинные руки, чтобы им, тварям бесправным, удалось бы глотнуть свободы, не боясь захлебнуться собственной блевотиной. Им нельзя было останавливаться, как нельзя было отвлекаться. Жажда, усталость, голод. Всякая секунда промедления станет фатальной для тех, кто за жизнь свою не научился заметать хвостом следы. Сейчас, прислоняясь спиной к нагретому капоту внедорожника, Габриэль не испытывал какой-то ирреальной злости к беглецам, посмевшим позариться на чужую кормушку, но в любой миг его колеблющееся, дрожащее в нутре спокойствие могло рухнуть в психопатическую слепую ярость. Ничто и никто не имеет права переходить установленные границы. Каким бы предельно четким и недвусмысленным ни был приказ, зачастую его оказывалось довольно непросто выполнить без лишних, лишенных необходимости телодвижений, и псы, выдравшие себе с кровью эту скачку, шагнули не в ту сторону.
Первая оплошность во вспыхнувшем серном ковре.
Заминка. Зацепка.
Прозрачная девчонка-оборотень, внезапно давшая отпор.

Лапы приминают разбухшую от дождя, проступившую между камнями землю, мягко вязнут, с великой осторожностью ступая, чтобы не повредить возможные следы. Вытянутая голова опущена низко, нос тяжело тянет воздух у самой стыдливой белесой поземки. Возбуждение, греющее кровь при ловле дичи, подталкивает гиену торопливо прорываться вверх, пока черные глаза, наконец, не выхватывают из сырой пелены три окутанных смрадными запахами силуэта.
Тихий смех гиены заставил напрячься, остановиться в разных изломанных позах, всех троих: незначительный отзвук, коснувшийся вдруг чуткого слуха дампира, словно цепной молнией стремительно ударил по нервам каждого, скрутив в сердечной мышце болезненными спазмами. Он раздавался кругом, разрывая ядовитыми клыками полумрак вечернего шелеста. Напоенный злым, бешеным азартом лай шального южного гостя в холодном лесу, он подхватывался свистящим ветром, ударяясь об камни и сточенные диким зверьем стволы шатких деревьев. Его вскормила брызнувшая по камням человеческая кровь, с водой смешанная на лезвии ледоруба, поднял от земли паленый на свету страх беглецов, посмевших остановить свою скачку, подманило на пиршество гремящее столкновение, подравшее огнем всякое отведенное им на фору время. Как вой адских псов, смех невидимой глазу гиены не затихал, становясь все громче с каждым мгновением, заставляя цепенеть позабывших о свежих травмах людей, ставших пленниками собственной безоглядной трусости. Бежать больше некуда. Спасения нет.

По гравию прокатился липкий свет от второго автомобиля, рыскающего место, где сможет приткнуться без риска скатиться вниз.

Крупная партия наркотиков вместе с немалой суммой денег была захоронена ими в запас всего несколько назад в этих горах в оговоренном месте, в оговоренное время, с проверенными годами сообщниками и без единой лишней фразы. но теперь, без слов бросив друг другу затравленные взгляды, все трое поняли: верные псы, кичащиеся своими пудовыми ошейниками, донесли хозяину псарни об их незадавшемся бунте, о плешивых овцах в вышколенном бритом стаде – и теперь, не желая слушать отговорок и лести, тот вожделел лишь с мясом выдрать последний клок из их вшивой шкуры.
Морось занялась дождем.
Северянин выпрямился, лишенный интереса к все еще ощеренной против них девушке, отступил дальше, озираясь по сторонам, всматриваясь в полумрак, откуда, издевкой скача с места на место, раздавались чвокающие по мелким камням и грязи удары собачьих лап. Лоб его покрылся мелкой испариной, заблестев в безжалостно ярком лунном оке, губы сложились в тонкую нить. Зря они все это затеяли. Очень зря. Ему показалось, что кто-то за спиной обронил короткий смешок. Монета упала об дно стакана страждущего нищего, подскочила щербатым краем раз, другой, да врезалась в горло: на каменном пятаке пространстве между четырьмя фигурами не провисло ни слова, но каждый понял заведомо простую истину: именно это место станет могилой для каждого, кто перестал чуять свое место. Так или иначе. Этот смех был последним погребальным колоколом, которого удостоятся они к концу своей дрянной жизни.
Дампир Чжинг Шэ очнулся первым. Узкие его глаза сверкнули в полумраке всего на миг, выискивая глубокую прогалину теневого входа, и спустя несколько неуловимых глазу движений фигура его исчезла, надежно укрытая непроглядным пологом: жажда жизни тянула из него ресурсы кровавой рваной нитью, вспоротой гонящими его прочь смешками. Острые их отзвуки достигали дампира даже тем, в спасительном сумраке по ту сторону мира, и тень вибрировала, стонала, не желая принимать слабеющего мага.
Вслед за ним, будто очнувшись от морока поутру, заметался, забился по невидимым сетям, крупный его напарник: бычья порода с проткнутым копьем сухожилием, он завертелся кругом, позабыв о несостоявшейся жертве и цепляющийся только за мнимую сохранность собственной шкуры. В его руках заискрился от влаги старый охотничий нож, не успевший собрать свою теплую жатву, и описал пресловутый круг свистящей стали – так ли много надо, чтобы отвести от себя охотника? Лишь достаточно веры и плотно заткнутые уши тому, кто бежит, не разбирая дороги и собственного сердца. Он не успел уйти далеко, хоть и сорвался с места в бег при саднящей ноге – мазнувшая из сырого полумрака рука на миг показалась звериной лапой, отягченной бурой шерстью, и тяжелый удар ее пришелся в голову не успевшего загородиться беглеца. Сбитый с ног, он с грохотом осыпался под ноги вышедшего из-за каменистого хребта человека, медленно, без всякой злобы или раздражения, разминающего только что напряженную кисть. Шаг, прокрут массивного запястья и крепкие пальцы смыкаются на обросших волосах поверженного, одним мощным рывком заставляя того подняться на подкашивающиеся ноги. Изо рта, опухшего и потемневшего, сочится вязкая, смешенная со слюной кровь, надуваясь неровными мутными пузырями от натуги. Со стороны кажется, что ловец не испытывает даже малой толики отвращения перед хрипящим в его руках существом, и лицо его, по-медвежьи спокойное, выражает только легкую тень напускной усталости  - или скуки? Могучая рука потянула вверх, поднимая вымаранную в грязи и крови голову лицом к дрожащему свету.
Полные губы Мигеля, палача для каждой зарвавшейся шавки, разомкнулись, протянув к углу собравшуюся дождевую каплю, но, потревоженный движением со стороны, мужчина не произнес ни звука.
Он развернулся в привлекшую его сторону всем телом, протащив за собой пойманного индиго по земле и камням, и взгляд его неодобрением остановился на Белой. Чуть поодаль снова раздался смех гиены, привлекающий на загнанную в силок дичь нового охотника. На несколько секунд палач задумался. Его зримо не волновали пальцы индиго, сомкнувшиеся на держащей в подвешенном состоянии руке, не двигали с места потуги пойманного трепыхаться, всем телом бросаясь по мути из стороны в сторону: он смотрел, не сводя спокойного взгляда, в сторону девушки, в полумраке очерченной ярким пятном. Среди сорвавшихся с цепи гнид не было ни одной суки. Потянувшаяся было к поясу свободная рука мужчины вдруг изменила свое направление и сорванный из-под плеча тайзер выпустил нелетальный электрошоковый заряд в сторону девушки: со стрекотом по мелким каплям заиграла длинная искра, стремительно направленная в ее тело.

Каждый его вдох срывался в раздирающий горло хрип, но ни оборачиваться, ни прерывать бега нельзя, они потеряли слишком много времени и нужно цепляться за этот призрачный, единственный шанс: пока палач отвлекся на бывшего, раненого уже, а от того никчемного подельника, у него была еще возможность подняться по острым скатам выше, забиться в сель, куда не сможет проникнуть более никто. Его не поймают, его не смогут найти. Он слишком умело путает следы. Каждый шаг в новое место, резина ботинок скрипит по гладким влажным бокам, оставляя черные масляные полосы. В руке спасительным амулетом зажат полицейский табельный пистолет со взведенным курком и спиленным предохранительным флажком: беглец прижимает его к груди, чтобы не обронить, и на каждом высоком подъеме орудует только одной свободной рукой, уже содранной в полумраке в кровь: по крови этой змеится, вгрызаясь в барабанные перепонки, проклятый визгливый смех. Наконец.
Вард остановился, глянув вниз на весь преодоленный путь, и, крепче стиснув пистолет в одной руке, ногами уперся в шаткие камни. Толчок. Свистнула, помогая индиго, выпущенная из руки острая молния, в щепу разбила несколько каменных подпоров и, поднатужившись, тот смог столкнуть на узкий проход три больших валуна.
Спасен.
Смех раздался над его головой.

На освещенную фарами, каменистую, однако уже порядком утоптанную площадку вышел, меряя неспешный косолапый шаг, Мигель – еще издали его голову, покрытую красным хлопковым платком, выхватил из сумрака свет фонаря в руке одного из охранников, а потому никто не насторожился, увидев в его руках поболе одной ноши. Во второй машине, остановившейся в некотором отдалении, еще горел свет, но оба ее пассажира уже вышли под блеклый покров нависающей сверху скальной породы. Каждый из них коротко поглядывал на Мертвеца, ловящего губами студеный свежий воздух: запах тлеющих листьев под неумолимой пятой оборотня, мокрой сточенной коры от горных паданцев, пьяной коньячной вишни в руках, далеких ржавых болот с черепным костяком по дну. Сместив взгляд в сторону, когда всего уже палача осветили выставленные на максимальный режим фары, он медленно, задерживая дыхание, выпустил дым из рваного угла рта. В черном глазе звериной опалой качнулся поплавок зрачка.
Дымные рваные облака  косо и быстро неслись по небу – выступала из темноты изрытая язвенными кратерами луна в багровом окоеме гало. Наверху так чисто, что она кажется готовой разродиться мертвенным светом.
Не прибавляя к шагу, оборотень прошел на условную середку выровненного пятака земли: одна его рука уходила в темноту, где крепкие пальце держали за оставшиеся еще на голове волосы все неустанно сопротивляющегося, извивающегося человека, старающегося оттолкнуть пленителя. Он беспорядочно наносил удары по воздуху и телу палача, не снискав в свою сторону даже озлобленности. Через другое плечо Мигеля было перекинуто головой вперед женское тело, не показывающее на вид каких-то признаков жизни и, уж тем более, не способное к и в половину такому яростному сопротивлению. Когда мужчина, ударом ноги отбросив от себя пойманного индиго, опускал девушку здесь же, на каменистую землю, на ее руках несколькими крупными узлами влажно блеснул мокрый насквозь тканевый жгут. Светлые волосы беспорядочно рассыпались в неспокойные водяные проймы между наиболее высокими каменистыми насыпями. Крепкая. Оклемается от тока уже через пару минут.
Успевшего отползли в сторону, не способного на применение своих магических сил, ошарашенного и смятенного, индиго уже поймали два охранника, озлобленно ткнувшие в его сторону дулами взведенных в боевую готовность автоматами – он не успел выбраться и за внутренний круг желтого рябого света фар. Рана на его ноге кровит, не давая возможности перемещаться с былой прытью, которую он когда-то бахвалисто демонстрировал на ринге.

В голове тонкий навязчивый зуд, так ноет в лампе вольфрамовый волосок - вот-вот перегорит. Бесцветные волосы намокли комом, сбившись на плечо разделившимися на пряди крысиным хвостами, остался только один висок открытым с грающим пульсацией шрамом. Толкает по такту изнутри сердечная мышца. Несмотря на то, в неровных, темных от внутренней проказы пальцах попыхивает, чадя синим дымом, душная вишневая сигарета с золотым кольцом над фильтром; пепел сыплется на капот: здесь никому не страшно, если что-то закоротит и разорвется на осколками разлетающееся кругом железо и стекло. Прикрыв мерцающий в сумраке глаз, Габриэль проследил за переходом палача, не высказав явного недовольства лишней, опрометчивой дичью. Его волновало иное.
Четыре руки охранников, удерживающие индиго на ногах, растянули распятием его руки в стороны. Медведь вновь сжал руку в кулак и первый удар пришелся больше по касательной вниз, смазываясь о скулу северянина, не причиняя излишне сильной боли. Так, чтобы пришел в чувство. Продрал глаза. Раскрыл пасть Второй удар резким силовым апперкотом под ребра, выбивая из легких воздух, заставляя согнуться в неумолимых тисках. Ответа не будет. Бить не способного защититься - излишне скучно. Однако и следующий удар не заставляет себя ждать, отшвыривая голову бывшего пса Торо к плечу.
- У тебя минута.
Желваки вздулись на щеках избиваемого, во взгляде блеснуло ледяным снизу вверх, с затаенной опасностью готовой броситься в последнюю атаку жертвы, но очередной удар быстро снял с его лица подобное выражение, в мир превратив светлую кожу во вместилище кровавого месива.
- Вы заигрались.
В прошлом удачный гладиатор, знающий вкус поражения и триумф победы, корчился, смещаясь рывками от одного конвоира к другому, и постыдно вскрикивая под отточенными нападками равнодушного к сему действу палача, всегда чувствующего не дающую впасть в забытье грань. Когда-то Габриэлю было приятно видеть, как эта вышколенная, взрощенная из дворняги ставка ставит на колени своих противников. Прошло совсем мало времени, но этого хватило. Воля, замаячившая на расстоянии вытянутой руки - возьми да ухвати за хвост - способна изменить любого.
Когда палач взялся за нож, из горла индиго вырвался нечеловеческий крик.

Птица любит, когда ее разделывают на живую. Когда перья еще топорщатся, а в пустой голове стучится канитель простых, как пятак, мыслей, о червях, силках, мамке. Перья забиваются в срезы.
Когда нож касается кожи, раздается крепкий, почти портновый звук с хлястом лопнувшего пустотного пузыря, вспоротого по белой мясницкой линии плавно, с замаха вдоль брюшины от ребер до паха. Ладонь прижимает разрез. Нет времени дать живому еще мясу отдохнуть. Дать крови стечь. Пальцы под сальным разрезом в утробе и глубже в скруты кишок, скользкие красные свалы свернувшейся по слизи крови, раздвигая ладонью потемневшую селезенку и желчный пузырь, полный черного. Осторожно, чтобы не лопнул, безвозвратно испортив угощение. Птица дернется, рефлексами даст о себе знать. В кровавую мякоть нырок - почти по локоть; из распоротой полости дохнуло кровью, выделением и парным мясом, сердце дернулось, как выброшенная к берегу рыба, которая все еще дышит. Приготовить потом.
Печень, отделенная и брошенная на жестяной поднос, растекается, роняя кровавые мазутные пятна, в бесформенную массу, облепленную темным. Одной печенью сыт не будешь.

Затянутая в тонкую медицинскую перчатку рука касается щеки, в следующую секунду с силой проталкивая тонкую кожу внутрь, меж широко разведенных челюстей, задевая тупые пни новых зубов, и отстраняется, напоследок с неприятным ощущением отстав от тела; уже несколько минут женщина сравнивает лицо перед собой с фотографией, выведенной на экран ее рабочего компьютера, заставляя человека под настольной лампой поворачивать голову из стороны в сторону для большего удобства. Наконец, явно неудовлетворенная результатами, она отстраняется, откидываясь на слегка прогнувшуюся спинку офисного кресла, и долго, вдумчиво смотрит в бесцветные глаза нахмурившегося, отрешенного мужчины. Отслужившую свое перчатку женщина бросила на стол возле себя, не потрудившись сразу определить ее в мусорное ведро, и теперь могла изобразить звучный щелчок пальцами в прохладном воздухе своего кабинета:
- Это чудовищно. Твое лицо почти полностью восстановилось, даже черты сохранились, - из предложенной початой пачки сигарет она вытянула одну, недовольно поджав губы - качество этих американских дешевых сигарет оставляло желать лучшего и надеяться на то. что их отравляющий эффект будет недостаточно сильным. Стареть раньше времени эта женщина не собиралась явно, хотя и особых сил по уходу за собственной медленно увядающей красотой никогда не прилагала: прикурив от предложенной зажигалки, она сделала первую затяжку с видимым удовольствием, - встретив тебя на улице, подумаешь, что призрак.
Здание больницы медленно погружалось в темноту, утопая в тени наступающего вечера, но внутрь запертого на ключ кабинета не проникал ни один ее рваный клок: темнота клубилась здесь изнутри, восходя от пола, стекая к потолку по стенам, пока не начинала переливаться за край. Спокойствию, окутывающему город, было невдомек то напряженное нервной струной волнение, но люди, его населявшие и в поздний час проходившие мимо, учащенно дышали, начиная опасливо, суетливо озираться в поисках чьего-то неясного, но угнетающего присутствия. Прядали ушами бездомные псы, стараясь убраться как можно дальше из этого места, и морды их, испачканные липким фонарным светом, вели по воздуху.
Позволив столбику пепла, собравшемуся от сигареты, осыпаться на пол, Аннели осторожно придавила носком туфли образовавшуюся серую кучку, ставшую однородным пятном.
- Что ты будешь делать дальше? - брошенный из-под опущенных ресниц взгляд прохладой мазнул по лицу, заставив мужчину обронить скупую улыбку. Ему и самому было бы интересно узнать ответ на этот вопрос. Приняв ответ, который был не хуже предыдущих, женщина развернула лежащий на столе пульт в сторону монитора, подвешенного на стену, и нажала кнопку активации. Моргнув раз, другой после долгого застоя, экран загорелся, показывая изображение со слегка запаздывающим звуком. В темном помещении, вид которого не разобрать из-за помех, пересекающих видеоряд, беззвучно раскачивается лампа - она подвешена ровно над опущенной головой привязанного к стулу человека. Хищной рыбой выныривая из темноты, охотничий нож наотмашь рубит по ссутуленным, но доступным для удара, плечам. Кадр прерывается, видео слишком старое, чтобы даже после обработки иметь первоначальный вид, в нем с каждой секундой появляется больше засветов и сигаретных прожигов, и нужно вглядываться, чтобы разобраться в происходящем. Для Габриэля в этом не было надобности. Лишь бросив лишенный выражения, с высушенными эмоциями, оставшимися солярной гарью глубоко в грудине, взгляд на происходящее на мониторе, мужчина вновь обернулся к Анне, выражая молчаливый вопрос. Она кивнула, ухватив суть, и видео встало на паузу - в кадре голова связанного, тяжелая, с комом спутанных от крови, рыжих волос, качнулась в сторону от удара кулака, пришедшегося в висок.
- Это хотели отослать твоей дочери. Не думаю, что она была бы счастлива, - дампир прикусила нижнюю губу, вновь берясь за пульт, чтобы отмотать видеозапись на самый конец. Левое колено пленника взрывается фонтаном крови, раздробленное выпущенной с близкого расстояния пулей. Спустя несколько секунд раздается оглушительный, трещащий на записи звук выстрела, - это было несколько недель назад, мы едва успели перехватить.
Анна продолжает говорить, но в ее интонациях скрыт совсем иной вопрос.

«Почему ты все еще ей не рассказал, кто ты?»

Завтрак окончился в молчании, не нарушаемом ни одной стороной - только столовые приборы еще издавали звуки, скребясь о посуду в животном жиру и соке. Всякий раз после него, медленно возвращаясь к прежнему своему состоянию, Габриэль ставил капельницу, подвешивая прозрачный мешок на предвижную стойку, которую отдала во временное пользование Анна: с металла, выкрашенного в белый, еще не успел сойти неприятный стерильный запах. Бледный, с запавшими глазами и похудевшим лицом, мужчина переходил из одной пустой комнаты в другую, по дому, с трудом признающем хозяина, и стараясь в эти минуты не смотреть в кукольные глаза Эмили. Он не желал видеть в них свое отражение, видеть то, чем он стал. Сейчас металлическая стойка с резиновыми гладкими колесами стояла возле кухонного стола, едва оттягивая на себя впившийся во вздутую вену катетер, и методично прогоняя по нему капли мутного, белесого лекарства. В один из дней эта девочка из китайского фарфора предложила заклеивать прокол пластырем, чтобы игла не выскальзывала, выталкиваемая безумным током крови, и теперь на сгибе локтя Габриэля красовался липкий прямоугольник - детский, нежно-голубого цвета. У его девочки, пригретой птички, всегда все было в порядке с чувством юмора.
- Сегодня у меня нет дел, - медленно кивнул мужчина, смутно вспоминая данное обещание. После тяжелых, душных ночных метаний от края до края, после удавки, тянущей вверх и камня, рвущего вниз, он с трудом мог собраться с кратковременными воспоминаниями и подолгу, по крупице, восстанавливал более продолжительные. Она никогда не торопила, лишь пытливо глядя в ожидании мига прозрения, и удовлетворенно улыбалась после, счастливая, что на этот раз получилось. Серая деталь встала на свое место, обретая цветные фрагменты, картина практически сложилась, утеряв ненужные уточнения и точности. Так было практически всегда, но только не сегодня. Этим утром у куколки оказался при себе потаенный ящичек с разлетающимися во все стороны острыми пружинами вопросов, сцепившихся между собой латунными кольцами. На этих пружинах кровь и желчь. Только так он успевает подставить руки под их жала, чтобы прочитать вопрос полностью. Усмехнувшись, мужчина слегка покачал головой: ссохшиеся углы губ, покрытых вскрывшейся коркой выжженной кожи, разошлись в стороны, обнаруживая темный провал рта, - только на свой страх и риск.
Ленивые дни, полнящиеся глубокими черными водами, нагоняли тоску воспоминаний, бередили по виноградному дну, заставляя взмывать вверх, к бляшке лунного отсвета, пузыри ядовитого газа: каждое воспоминание жгло, набатом голосов гремя в голове. К ним взывали внутренние образы, протягивающие сгнившие отрубленные руки из своих ниш. Мотоциклист с проломленным шлемом, залитым изнутри мозговой жидкостью и серыми ошметками в осколами пластика и кости. Разрубленная надвое палестинская девочка, выпотрошенные внутренности которой облепили жирные зеленые мухи, драгоценные камни с меховой опушке. Женщина с вывороченным из тела позвоночником, из которого щерятся, топорщась на свет, обрывки тонких проводов и спаек. Сколько войн уже прошло сквозь? Достаточно, чтобы не обратить внимания на еще одну. Поэтому, поправляя пальцами отклеившийся край пластыря и вводя иглу глубже, до неприятного долгого отзвука в нервах, Габриэль неопределенно повел плечами, лишенный интереса к красным кнопкам метафорических государств. Сгниют, лопнут нарывом, провалятся фундаментами в дерьмо, что копилось десятками лет - без разницы.
- Скоро узнаем.
Уже несколько дней прошло с тех пор, как Ноэль перебрался жить обратно в гараж, чтобы набраться сил и суметь хотя бы стоять на ногах самостоятельно, поэтому подбирать, захлебываясь от счастья отравленной слюной, водопадом хлынувшие на пол крошки было некому. С этим можно будет разобраться позже, после того, как он сам поймет, что за запах заставляет раз от раза поворачивать голову в сторону коридора. На грани ощущений, нечто, не способное представлять угрозу и опасность, но лилейное до горечи. Если бы Габриэль не убил ее своими руками, он бы подумал, что Лилит жива и запах этот, далекий, легкий, с трудом поддающийся пониманию, ее верный спешный вестник. Однако прежде, чем мутант успел уловить что-то нестройное, накладное в своих ощущениях, Эмили взметнулась, разбросав остатки сладкого крошева по всей кухне.
Отвлеченная, до того полностью погруженная в собственное сознание, разлагающееся на расходящиеся в стороны ломаные сегменты, Тварь встрепенулась первой, заметила приближение знакомого запаха многим раньше человека и, сдирая горло о расставленные колья, обернула уродливую голову в узнанную сторону. Запах, ставший для нее когда-то табу страшнее и крепче любых оков и запретов. Мазнувший по смрадной пасти язык на миг показался между разведенных створами челюстей и тут же скрылся обратно, в бурую мякоть, увлекая за собой липкую нить горькой слюны: непроницаемые черные глаза долго, безотрывно смотрели на ауру девушки, по следам которой серая, блеклая тень ходила день ото дня, вливаясь в прогалины на снегу, смешиваясь со слякотными разводами, под которыми так часто утопал стенающий Город. Лишь спустя долгие несколько мгновений взбудораженное волнение этого существа передалось человеку и вскоре уже оба они смотрели в едином направлении. Пылающая пламенем жажда жертвы одного, сменяющаяся только зарождающимся изумлением другого, означает лишь то, что нет над ней больше запрета, над челом не висит невидимой печати опеки. Свернувшись жгутом у сердца человека, Тварь едва не взвыла от пьяного предвкушения - единожды отхватив власть от этого тела, существо не желало больше кому-то его уступать.

«Это смертельный риск. Ты всякий раз отпускаешь к ней...это, а сам остаешься без защиты. Если оно умрет отдельно от тебя, то и ты...»

Габриэль рывком поднял руку к голове, придержав тупую, стучащуюся в кости боль. Трубка капельницы щупом прозрачного морского гада натянулась сильнее, не отпуская свою дойную жертву, кровь под давлением прыснула в медицинский пластик, окрасив на мгновение жидкость в черный цвет. Человек без прошлого слишком поздно прислушался к собственным демонам, оттягивающим веки до низу, засовывающим иглы по ногтям, прокалывая струпья и гематомы. В коридоре раздался радостный голос Эмили, как звон стекла об пол. Скрежет собачьих когтей в стену там, через две комнаты. Стук износившейся старым барабаном мембраны сердца. Теплый, как изваренный суп, пот на лбу. Дернулось влажное глазное яблоко, покрытое черным, закатилось под опухшее слизистое веко. Не оборачиваясь в сторону неплотно закрытой двери на кухню, Габриэль закрыл нечеловеческий тусклый глаз и лицо его, скошенное, изуродованное, обрело большую неприглядность черт. В висках торжествующе долбило празднество бесов, заставляя кривиться от испытываемой муки, стеклянная карусель вернувшегося на круги своя пошла в последний пляс, сминая человеческие кости. Один крик Твари реальнее другого. Все они в темноте в аритмийной испарине, все, всё, спокойно, мы наяву, конечная станция. Надо встать, включить верхний свет, одернуть шторы, хлебнуть воды, отлить, покурить.
...слово, данное покойным, он никогда не считал необходимым сдерживать, однако то, что давал самому себе, выбиваясь в сознание из мутного болезненного бреда под солнцем в груди, не преступал без меры. А потому девочка, оставшаяся с одним только отцом, всегда обижалась на него за то, что мало внимания уделял ей и много - работе, за то, что с уходом всякой памяти о Милолике, с убранными повыше фотографиями и розданными украшениями, они перестали играть вместе и вовсе проводить совместно время, но, опасаясь непредсказуемых острых приступов, Кэйнер с каждым годом все больше времени проводил на рабочем месте за закрытыми дверьми. Даже у него не настолько длинные руки, чтобы причинить малышке Астрид вреда с такого расстояния, из такого стеклянного куба. Белая всегда жалела эту девочку, от которой скрывался единственный оставшийся в жизни родной человек, но ничего сделать не смогла, сколь ни старалась: ее лекарства не помогали надолго. Впрочем, именно с легкой руки последней нацистки в доме, куда возвращалась тогда еще Астрид, не переводилась свежая еда и приятные съестные сюрпризы. Она со стороны наблюдала за стеной, взрастающей между отцом и дочерью, до тех пор, пока кладка ее не стала слишком прочной даже для нее. Тогда Белая отступилась.

«Выбирая из двух зол меньшее, ты никогда не можешь быть уверен, что это именно оно. Так ты только потеряешь и ее.»

Неправильно.
Слово, как нарывная лихорадка на губе или раскуроченное в кровь дупло в зубе с нервом наружу. И больно, и хочется трогать языком соленую от лимфы язву, пока она не раскроется шире прежнего. По коридору, гонимые начавшимся сквозняком, прокатываются пустые ампулы с засохшим по краям бурым, слышится далекий, гулкий, как из-под воды, перезвон старых, сброшенных в стальную миску шприцев - далеко не все они закрыты колпачками, кое-где разорваны в клочья. Сбившаяся под косяки жесткая собачья шерсть. Невидимые следы, ведущие от стены к стене.
В кухне муторно. Бормочущее маятное чувство, как будто всему конец, тоска предсмертная, и лезут тусклые мысли повеситься из чувства самосохранения. Белые пальцы до жалобного стона пластика сжимают регуляторное кольцо капельницы, но в чувство приводит отчетливый хруст ссыпающейся с зубов эмали. За дверью, движущейся от стены по порывам ветра, он краем глаза замечает силуэт и плотно сжимает бескровные губы, чтобы удержать клокочущий в грудине рык. От надувшихся вен смещается, выкатываясь, игла катетера, и по пуповине капельницы змеится черное, завиваясь кольцами.

Тебе не нужно думать, девочка, потому что тогда ты снова рискуешь поверить ему.
Сколько было уже уходов и приходов, сколько раз каждый из вас просыпался, не ощущая подле себя необходимого бродячим теням тепла, раскатывали не тающий лед по полу в стремлении сложить мировую карту с грамотно расставленными маяками. Когда-нибудь любому истязанию наступает конец.
Ты уже не хочешь мыть руки, потому что на руках запах.
На твоих руках его запах. На твоих руках его кровь.
Достаточно было потерять надежду на исцеление и все сложилось бы совсем иначе, другие руки раздавали бы иную карточную колоду без крапления и загнутых углов, но упрямство и упорство породили новых девоном, выкормили их из крохотных переживаний, пока те не обрели полную властность над каждой мыслью, что остывала в эфире.
Тебе нельзя думать, девочка, потому что тогда ты снова рискуешь оказаться во тьме.
Когда начнет казаться, что наступает конец света, будет поздно уже думать об этом и когда в городе завоют сирены не будет ни сил, ни желания сдвинуться с места от полыхающего пожаром неба. Месяц за месяцем, год за годом будет гореть погребальный костер в душе человеческой на поленьях не осуществившихся планов.
Тебе уже не смыть серый запах, потому что ты в его лапах.
В его лапах твои руки.
Кто-то добрый выключает свет и закрывает ржавую воду из потемневшего со временем крана.
Закрывай глаза. Быстрее. Вся боль, все страдания, паника в ночном приступи, заставляющем бежать от уютной постели, истерия, смешиваемая с ледяной водой из под крана, брызнутой в лицо раз, другой, все страхи, сковывающие крохотное кукольное сердце - они уйдут и дышать, может быть, станет легче, но ровно до той поры, пока на смену им не придет тоска. Даже хрустальная душа в фарфоровом теле не может подолгу оставаться девственно чистой, даже ей не чужда черная гарь и смог, проникающие извне, но пока, девочка, ты можешь успокоиться тем, что они - уйдут.
Уйдут.
А я - буду.
Бу-ду.
Сахарные зубки прикусывают кожу, продавливая неглубокие бороздки, прихватывают, словно неробкое прикосновение к уходящему или щипок за бок по утру, чтобы прогнать обрывки странных, пугающих снов. Тени от ресниц, разлегшиеся на лишенных румянца, столь любимого им, щеках, дрогнули, светлея и вскоре вовсе исчезая. Для того, чье солнце уже закатилось, призрачная голубизна широко открытых глаз сопоставима с мерцанием райских врат, никогда ему недоступных даже в самых смелых мечтаниях. Но что толку в их взгляде, если он не таит больше той тонкой лунной улыбки?
Ты - золотой огонь на кончике ножа, сорванное свечное пламя, танцующее на исходе ночи, и кожа твоя золота и нежна. Ты выгибаешься, вьешься лентой в руках того, кто ныне нелюбим, и свет проходит через тебя насквозь. Почему ты боишься сказать мне, как это, насколько это больно?
От шкуры его пахнет паленым, в волосах потерялась сгоревшая шерсть, готовая взвиться пепельным ветром с остывшего костровища, стоит только тронуть. Но зачем тебе трогать его, зачем вдыхать эту вонь, рискуя заразиться холодом? Тепла больше нет, девочка, ты больше не сможешь согреться. Свинец и олово - контрольный в голову - вот твой единственный шанс обрести спасение, сбежать от того, кого жизнь слишком многому уже научила. Но разве ты сама не научилась от нее ничему? Отчаянье бьется, колотится, жжет, как перец, но пока на шее его твой оберег, пока не сменил владельца и не оставил новой метки - еще не поздно повернуть рычаг и остановить бездушную машину злого рока, стремительно несущего вас в преисподнюю.
Ты засыпаешь где-то в алмазном сердце зимней стужи.
Сломалось.
Оборвалось.
Рассыпалось.
Бесцветные безжизненные губы мужчины, ломая кровяную корку свежего соленого ожога, растянулись в дрожащей, сухой улыбке, потянули кожу в стороны, вслед за приоткрытом на вдохе ртом. Цепочка с армейским старым жетоном, мятом, изломанном от жизненных перепутий, заскользила по шее, ведомая руками куколки, заиграли под светом ртутные шарики, путаясь в волосах - шкуре звериной, паленой да дымной, и, лишь оказавшись в руках прозрачного ангела, удавка позволила сердцу твари продолжить свое биение. Кровь, начавшая остывать, сознание, стремившееся угаснуть, все всколыхнулось от какого-то затаенного, саморазрушительного ожидания. Холодный язык, вяло ворочаясь в липкой, горькой слюне, раз за разом болезненно, с изощренным довольствием натыкался на острые сколы зубных остовов, не сумевших еще восстановиться после полного разрушения: Анна не врала, говоря, что его существование еще не готово делиться своими силами, и страхи ее были отнюдь не напускными - пройдя чуть выше, пуля могла бы положить конец всем его конвульсивным метаниям по комполу перевернутой жизни. Тогда был прекрасный шанс поставить точку своими руками, не растягивая больше ничего до многоточий.
Он сильнее сжал колени девушки, закрыл глаза, ожидая услышать звон отброшенного прочь металла об пол - белый, холодный кафель, сахарный, горький. Сейчас он готов припадать к нему жадно ртом, лишь бы ощутить холод вместо разрушающего, снедающего жара. Опаленный в опале. Когда он закрыл глаза, его окружила обычная темнота, знакомая обратная сторона век, и жар - такой сильный, что он казался чем-то совсем иным. Оковами, от которых шел тот нестерпимый жар, лишенный открытого пламени, были обвившие покрытую шрамами шею руки, силами серебра созданные, от божественного провидения сбитые, сомкнутые.
Сломалось? Останется.
Теперь - дыши.
Беззвучный смех разрывает грудную клеть, когда нож в некрепко держащих рукоять руках касается выгнутой спины; дыша через раз, с глубокими перерывами, от которых шумело в висках, мужчина сильнее подался назад, но, стоило ему двинуться, как острие исчезло, мазнуло пером в сторону. Он смеялся, сжимая губы, а наружу - лишь жалкий клекот.
Она надела жетон на шею, перевернулась под свет ламп плашка: группа крови, порядковый номер.
Жар исчез. Звук тоже.
Их окружают пустые, словно мертвые поля под ноябрьским небом, опавшие розовые лепестки, уже побуревшие и загнувшиеся по краям, пустые озерца, заросшие осклизлыми водорослями. Всюду гниение, распад, прах. Им дозволено находиться только там, где они заслужили сами поступками своими, совершенными вместе и по одиночке.
Исчезло все, кроме тьмы.
Поднимаясь с колен, Габриэль не разжал рук и легко подхватил на руки Эмили, как птичку вскинул на плечо, не завязав только глаза от побега, но подрубив крылья и волю; как последнее живое в прогнившем мире, прижал к груди обретшее цвет ее тело, губами тронул висок под закрутившемся локоном. Тот человек понес столь большую утрату и испытывал столь сильную душевную боль, что не мог нести ответственности за свои поступки. Он не мог подобрать слов, которые бы все не сломали. В беззвучии рушащаяся жизнь была ему, по крайней мере, если не привычна, то знакома. Ладонь легла на спину девушки, замерев между лопаток, прижала чуть крепче, не давая отстраниться, но больше не удерживая, не натягивая.

Кто-то подал старый плащ, оставленный им в кабинете несколько месяцев назад. Чьи-то руки помогли накинуть его на плечи Эмили, укутать от холода внутреннего и подступающего со всех сторон. Зачем-то распахнули двери на освещенной порог, блестящий от ночной сырости.
- Мы идем домой.
Остановившись на несколько секунд, мужчина вложил в руки Эмили ее нож, изящный легкий подарок, который сегодня не успел еще напиться крови. Сжал вокруг рукояти ее пальцы, обжигаясь о кольцо. Пустяк.
- Игра закончена.