Пульса нет. Кажется, теперь действительно пора брать все в свои руки, пока этот фарс не обернулся катастрофой. Дьявольское шапито душевных терзаний этих прокаженных необходимо было прервать в кратчайшие сроки, пока оно не заполнило - заполонило - собой безупречное творение, разложив силу и скорость на смрад и гниль.
Автомобиль, сверкающий огнями, как подвижный бенгальский огонь, на секунду выхватил из темноты притихшую к середине ночи улицу, ряды оголенных по осени тисов и буков, столпы слепых, погасших или лопнувших, фонарей, черные маслянистые пятна с кучей тряпья или мусорным свалом, хитросплетения труб, ребристые ступени, ведущие к чердачным пыльным и затхлым схронам, где вольготно, когда есть из чего выпустить пулю. Тишина вокруг была такой же серой, как этот вечер, и такой же мертвенной, как круги под воспаленными, усталыми глазами женщины, неприметной серой тенью сидевшей на холодном клеенчатом сиденье в салоне той машины. Как собака на привязи, она ждала одного ей ведомого сигнала и, лишь услышав тот зов, смяла в руке клочок рваной салфетки с отвердевшим от засохшей крови центром, и дала знак водителю нажать поскорее на газ. Сомкнутые, поджатые алые губы не придавали ей красоты. Безжизненные глаза скользили взглядом по лежащему в ладони шприцу с набранной панацеей отравы, гонящей внутри себя пузырек воздуха, способный сделать инъекцию фатальной в первые секунды своего проникновения на магистрали вен. Влево и вправо. Маятником вторя неровному движению автомобиля, воздух рассекал черную жидкость, ударяясь изнутри о стенки своей прозрачной колбы. Женщина гладила дозировочную разметку коротким ногтем, цепляя черные зарубки на шприце, то ли чтобы скоротать время, то ли разбираясь с собственными невеселыми мыслями. Когда до места, в которое она ехала со скромным своим сопровождением, оставалось не больше десяти минут, к машине присоединился столь же молчаливый, грузный эскорт из двух автомобилей: черный низ делал их похожими на северных хищных рыб, а белые верха срывали отблеск непогашенных на ночь огней магазинов, баров, клубов. Пять минут. Сжимавшая бумажный клок, рука почти неподвижной женщины разжимается, роняя его в нагрудный кипенно-белого халата, и щелкает пальцами: раз. Улицу оглашает раскат одновременно занявшихся трех сирен. Синий. Красный. Синий. Красный.
Чернь. Червление. Темноту разрывает тревожными вспышками. Звук их раскатывается, волнами заливаясь в каждый переулок, волнами бьет по источенным скалам притихших домов, отступает, словно позабыв о чем-то, но нахлынывает вновь спустя считанные мгновения. Торопь и оторопь. Свет фар выхватил фигуры двух людей, когда машины начали притормаживать - словно они знали, где необходимо остановиться, заранее были осведомлены о том, на каком расстоянии необходимо замереть передним колесам, чтобы до освещенных силуэтов, отбросивших на залитый кровью асфальт резкие глубокие тени, оставалось несколько метров. Ночь с трепетом вдохнула запах выгорающего бензина, вобрала в себя звук открывшейся дверцы, тихий стук невысоких каблуков, коснувшихся земли. Не утихающие палящие огни окрашивали вышедшую из автомобиля «скорой медицинской помощи» женщину трескучим светом. С каждым тактом оно, на краю которого каждый из нас встречает последний день, сжигало ее лицо вспышками. Тонкие брови дрогнули, сходясь к переносице острым изломом, холодная жилистая рука, подошедшая больше старухе, сильнее сжала шприц, до побелевших костяшек, до скрежета ногтей по толстому слою пластика. Когда губы ее разомкнулись, женщина проронила одно только слово:
- Взять.

Слабый неприятный запах прокрадывается в настороженное восприятие и раздается над ухом тихий шорох праха, в который неуловимо превращаются кости, наполненные белесой известью, выпавшую осадок в плоти. Желудок содрогается, утопленный в крови, под ребрами дергает спазм, наполняющий рот кислой холодной слюной. Обожженный взрывной волной сгоревшего пороха глаз невозможно открыть - выгорел досуха. В коже глубокие черные язвины. Запах паленой шкуры заполняет легкие, когда сходит дымный послед, но отбитое обоняние не может, сколь ни силится, различить ничего, кроме кровяной вони, стремительно заполнившей носовые пазухи и сочащейся наружу, обжигающей, разлагающей. Похолодевшие от оттока крови руки, не способные более разжать пальцы или сдвинуться с места, стискивают хрупкие кукольные ладони, пуская огненные трещины по нежному фарфору, лишая ценности искусную работу неизвестного скульптора. Во вздувшихся от натуги венах читается затихающий с каждой секундой пульс и звук его единственное, что слышит теперь человек без имени, не различающий даже отзвуков хрустального голоса куклы. Отяжелевшее тело начало клонить в сторону, тьма потянула к себе, вырывая добычу из рук Эмили, не желая отдавать любимую свою игрушку бесстыдной воровке, теплокровной, дышащей, живой ценой чужого разума. Что-то пошло не так. Ткани не восстанавливались.
Это - холод предела существования, внезапно подкатывающий к горлу пятью тысячами лет посреди обычного скудного дня, это как смерть, не выбирающая особого времени, которая может грянуть в самый неподходящий момент. Рот мертвеца медленно раскрылся, едва удерживаемый ниточным остатком разорванных мышц, связывающих еще разделенные кости. Но он потерял голос. Изо рта вырывался лишь легкий парок с присвистом, будто у малыша, который учится свистеть. Время не всегда и не всех лечит. Отвернувшись от одних, оно остается добрым поводырем для иных, и пропасть, разделяющая нелюбимых его детей и достойных до спасения, неумолимо растет с каждой песчаной струей, стекающей по гладким внутренностями старинных часов.
Ты должна была спастись.
Зачем тебе мертвый человек? Зачем тебе человек, сдавший на милость своему безумию? Зачем тебе человек, сдавшийся на милость тебе? Зачем тебе сдавшийся человек?
Зачем тебе Иуда?
Перегруженная память рождает эту жадную торопливость воспоминаний.
Восемнадцатого апреля в восемь вечера звучит сирена по погибшим во время войн солдатам. Каждый год, поминая минутой молчания, скорбят по ушедшим героям. Но вечно свежи страх и зов пустыни.
- Солдат?
Песок. Везде, всюду один только песок, прошла буря, оставив после себя только гнезда переплетенных сухих стеблей перекати поля. Унылый и изжелта-серый, он обнажает обточенные до зеркальной гладкости камни, выжранные до белизны кости людей и животных, потрескавшийся сухой металл с облупившейся краской по корпус. Схлынув, горячий ветер открывает безжалостную синеву обнаженного неба. Но его не увидеть отсюда. Глаза невозможно открыть от хлещущего по лицу яростного хамсина. Призраки ушедших в небытие воинов-курдов, жилищ бедуинов, нашедших в песках свой конец караванов, высоких минаретов, стремящихся к богу, людей, толпящихся у их подножий. И голос, принадлежащий смерти, что вечно неустанно вьется по барханам.
- Убей суку.
Слова канули в песок. Прорастут потом, лизнут языком пыльной дороги тех, кто достоин внять. Удар под ребра заставляет перевернуться на спину, уронив обезображенную взрывом руку подле. Распаленное дуло автомата дымно утыкается в покрасневший от ожогов и гари лоб, пока он силится приоткрыть глаза, чтобы увидеть хоть что-то, ухватить за хвост нетривиальный финал, но сухой коричневый палец уже вдавливает курок в паз. Жар исчез. Звук перекатывающегося под ногами боевиков песка - тоже. Исчезло все, кроме тьмы.
Низкий звук. Вой?
Он доносился снаружи. Усиливался. Звук приближающейся машины. Далекий лай преданной собаки.
Ну-ну, человек. Уже все. Выдохни. Кровь у пустыни играет. Скажи спасибо, что тебя просто тряхнуло горошиной в погремушке.
Так скажи мне, зачем ты вернулся?
Ты думаешь, она ждала? Правда скучала?
Твоя фарфоровая игрушка.

Их окружают люди, на лицах которых - скорбь.
Их окружают звери, в руках которых - оружие.
Их окружают голоса, на дне которых - гнев.
Безликие, они выносят свой приговор, не ведя ни следствия, ни суда: им достаточно того, что видят их собственные глаза, чтобы вздернуть Эмили с земли и свести ее руки за спиной. Кто-то из них зачитывает скупым на эмоции голосом обвинение, пока привыкшие к такой работе руки зажимают стальные зубья на худых запястьях. Из белого автомобиля, сгорбившегося ближе остальных, выкатывают носилки, у изголовья которых идет женщина в погребальной маске собственного лица. Стараясь не выказывать своего презрения, она окидывает коротким взглядом ту, что толкнула первую костяшку домино в огромном полотне, любовно выстраиваемом долгие годы, даже - столетия, и отворачивается, наклоняясь к завалившемуся на бок телу. Трогает носком туфли несколько белых осколков, растирая надтреснутые кости в порошок, и отходит, чтобы двое санитаров смогли поднять мужскую фигуру на носилки и закрепить ремнями через грудь и ноги.
Аннели?
С трудом переворачивая зажатую под ремнем руку внутренней стороной вверх, дампир вводит тонкую иглу в вену на сгибе локтя, быстрым движением доводит поршень до упора, успевая остановить на грани - пузырек воздуха замирает в окантовке черного яда, волнуется, выталкиваемый наружу, но остается в шприце. Закрыв иглу предохранителем, женщина убрала использованный инвентарь в карман своего халата, небрежно наброшенного на плечи, и указала своему сопровождению двигаться. Передние колеса передвижных носилок ударились в край машины, скрываясь внутри и следом одним движением в салон поднимается молчаливая врач, плотно, громко закрывая за собой двери. Этот автомобиль первый трогается с места, погасив огни и заглушив звук сирены.
Стой.
Присев на свое прежнее место, женщина опустила прохладную руку на лоб мертвеца, стряхнула выступившие капли пота и налипшую кровяную корку, ссыпавшуюся под откинутую на бок голову. Лицо ее выражало сожаление: так сетует мать, не уследившая за собственным ребенком, такой же тоской наполняются глаза того, кто не сумел образумить близкого, не вернул на путь правильный, путь истинный.
- Сегодня ты выглядишь еще хуже.
Голос гнусаво трепыхается в голове, стучит в лобную кость изнутри, заставляя дуреть от осознания безнадежности: он сам, своими руками и помыслами, уже очень много лет методично выкармливал собственное безумие, то и дело презентуя ему приятные моменты своей жизни, холил и лелеял, как любимого ребенка, пока оно не разжирело до степени, заполняющей все уголки сознания. И Анна, как никто, знает об этом. Вставая в дверном проеме, чтобы не выпустить его из помещения, она отдавала себе отчет в том, что не должна допускать этой встречи. Никогда больше.
Возможно, она была права.
- Твоя Эмили убила тебя. Снова.
Слово - остреют серые скулы, обтягиваясь новой кожей. Слово - пальцы ломаются в очередном приступе, выворачивая ременные оковы из железного тела. У нее, безусловно, были причины, чтобы поступить именно так, чтобы сидеть с тобой, не разжимая ладоней поверх сердца, чтобы не смотреть в глаза, но, если так, то не была ли твоя жертва напрасной? Анна тяжело вздохнула, закрывая ладонями лицо, чтобы скрыть ото всех свидетелей свое разочарование.
- Лежи. Твоя регенерация еще слишком слаба.

В салоне полицейской машины, куда посадили Эмили, было душно. Забравшие ее люди, упаковавшие пистолет в прозрачный пластиковый пакет, а на лужах крови и ошметках плоти расставившие оцепления и желтые пронумерованные маркеры, не испытывали к девушке ни злости, ни раздражения, но оба были напряжены: об этом говорили руки одного, стиснутые на руле, как на горле, и руки другого, сжимающие рацию, как гранату. В сторону заднего сидения, отделенного от водительского отсека решеткой, никто из них не бросал даже взгляда.  Дорога, по которой ее везли, показалась бы Эмили щемяще знакомой, если бы не изменилась так сильно за время катастрофы. Но нет. Все там же расставлены фонарные столбы, а взгляд выхватывает точно такие же строения, как и прежде. Даже лица людей, отвернувшихся от мигающего света, кажутся смутными призраками канувших во времени воспоминаний. Когда-то, в прошлой жизни, в каком-то совсем другом мире, они с человеком по имени Габриэль ехали совсем в другую сторону, но колеса их машины терзали тот же самый путь и прокладывали свою опасную, болезненную историю.

Разительная перемена зарождается в кабинете, недоступная для чужих глаз, с каждой секундой разлагаясь из старых образов склеенных пленок, слюдяных пластинок. Все застывает в вощеной инерции, стрекочет напряжением, раздуваясь мыльным пузырем с играющей по нервным бокам пленкой. Отвернувшись от хранителя, Габриэль закинул под язык выбитую из блистера таблетку, потянувшую горечью. Все становится на свои места. Постепенно. Неторопливо. Комнату занимают две большие восковые куклы, два манекена, две марионетки, кроме него - голее наготы. Мужчина и женщина. Демон и тот, кто считает себя спасителем душ. Они уже старые и желтоватые, каждый по своему, со своими трещинами и пылевыми впадинами. Деревянная мебель, окружающая их и подстраивающаяся под них, становится в миг твердой и хрупкой, точно воск сотовых ячеек с оставшимися в них, сохранившимися тельцами пчел. С душным гречишным запахом. Массивные, ломкие шторы вдруг кажутся вылепленными. Они не нужны на этих окнах, в которые никогда не светило солнце - как не нужны и сами окна. Из-за этой гладкой, глянцевитой сухости обстановка внезапно поражает своей безликостью.
- Свобода воли, - раскинувшаяся на диване женщина смеется, откровенно издеваясь над постулатами сгинувших народов, но в глазах ее нет той искры, которая делает смех приятным и заразительным. Только усталость, которой не один десяток лет, - свобода слова. Демократия. Ты должен уважать чужой выбор. Или твой бог этому тебя не учил? Бесчеловечная тварь.
Такой красивый. Такой умный. Я дам тебе знак.
«Предпочитаю бить людей. Многие хотя бы заслуживают.»
Слова никогда не теряются в пустоте, а, наоборот, отражаются на судьбах, подобно камням, отскакивающим от стенок колодца. Выдержав паузу, Анна хитро улыбнулась, обратив свой взгляд в сторону Габриэля. Она знает, кого выпустит делец против хранителя, в чьи лапы толкнет. Потому, достав из кармана тонкий блокнот на пружине, она подцепила шариковую ручку и сделала быструю заметку, к делам теперешним, по сути, не относящуюся - все теперь не к спеху. О, Аннели, как никто, умела извлекать из времени все, что в нем заложено. Это была отличная, любимая ею работа.
- Рабам, мой мальчик, уже ничего не нужно - их уже ничто не держит, ими ничто не движет.
«CO(NH-CO)2CH2» выведено ровным почерком.
Следовало бы говорить о золоте, карамели и янтаре. О повешенных в черных капюшонах, казненных при свете вспышек, о затопленных урожаях. О телах, проплывающих по течению в речной отстойник. О неприятном привкусе во рту.
Но все здесь несет откровенную печать уничтожения, и смерть бодрствует даже во сне, а потому и разговор, единожды прервавшийся, уже не способен склеиться.
Пойдем за мной. Следуй за белым кроликом.
Габриэль вышел из кабинета, поманив за собой Тима, и вскоре передал его на попечение молодому, но успевшему доказать свою ценность, охраннику: во всяком случае, он точно знал, что надлежит сделать. Прикрыв дверь кабинета, в котором осталась Аннели, за собой, недавний покойный тоже прошел вместе с охранником и «добровольцем» некоторое расстояние, а после свернул в сторону, не дав напоследок ни язвительного комментария, ни добродушной подсказки.
Слышались странные звуки, ведь это было скверное местечко: крики, погони, разгульная музыка, драки, безумный хруст. Повсюду стояли клетки - большие вольеры, запыленные сухим пометом

Охранник ведет Тима за собой, слепым поводырем угадывая направление. Они проходят по коридору вниз, минуя стороной лишенную скорбных эмоций процессию, в которой два безликих человека в белых, затертых и застиранных халатах, подхватив черный мешок, сочащийся на пол бурым, уходят в боковой отнорок; из-под масок, скрывающих нижние части их лиц, раздаются смешки и короткие пошлые шутки. Одна смерть на дороге. Сотни, тысячи смертей на скотобойне. Охранник, сопровождающий хранителя, машет уходящим рукой и в своем сознании и для своей совести не делает ничего такого, за что потом ему пришлось бы извиняться. Вдали кто-то игриво насвистывает.
Вскоре перед Тимом отворили неказистую дверь с проходом столь низким, что всякому, даже обладающему незавидным среди посетителей этих мест ростом, приходилось заранее нагибать голову, чтобы не столкнуться с затянутым маслянистой смазкой коробом дверного проема. Он вел в небольшое, душное помещение, в котором уже находилось несколько человек, каждый из которых был приметен по своему, но меньше всего желал быть замеченным: как крысы, эти люди лишь глубже отвернулись в свои миски, не желая показывать лиц и не проявляя никакого интереса к тем, кто вошел в их пространство, провонявшее душным запахом мочи и застарелого пота. Они беспрекословно ютились на грязных табуретах, наскоро кем-то сбитых из неотесанных, словно оставшихся после затяжного ремонта, досок, обернувшись к крохотным жестяным столам, расставленным вдоль стен, и никогда не смотрели друг другу в глаза; лишь изредка в тишине, наполненной хрустом песка на истертых зубах да стуком пластиковых ложек о пластиковые бока мисок, раздавался гул короткого разговора. Это место разлагало, тянуло в себя все жизненные соки опрометчиво переступивших порог. Единственным голосом жизни из другого, более просторного, полнящегося воздухом мира, был рожок громкой связи, таящийся под потолком с красным глазком видеокамеры. Именно здесь хранителю предоставили время придти в чувство и, как и было обещано, безвозмездно поесть: миска с потертыми краями, по дну которой оказалась тонко размазана неказистая пресная еда, и одноразовый мягкий стакан воды, отдающей резким, хлористым запахом.

Спустя, примерно, двадцать минут.

Мегафон на стене содрогнулся, отплевываясь звуковыми помехами, словно заперхавшее старческое горло силясь изрыгнуть хулу на смрадный сброд, собравшийся подле. Вскоре тусклый, почти неразличимый голос произнес фразу, ясным для понимания из которой было лишь несколько наиболее громких слов: «Тим, Кемпер, 1-б», и несколько голов, обернувшихся было на начавшееся объявление, вновь вернулось к своим делам. Даже мельком не затронутые озвученной информацией, они держались подальше от смертников.
Заблудиться хранителю не представлялось возможным: уже на выходе из «столового помещения» его ожидал знакомый ему охранник с надорванным шевроном давно канувшей в неизвестность службы вневедомственной охраны на рукаве. Он качнул головой в сторону прохода, уводящего еще ниже под плавным углом, и первым двинулся по нему в юдоль громких слов и опрометчивых желаний. Черепа животных, прибитые к стенам и подвешенные на высоких деревянных палках проскальзывали мимо, освещенные аварийным желтым светом, пластмассовые куклы, вывернутые наизнанку, с пучками заплесневелых синтетических волос - декорации к плохому фильму ужасов, который не способен собрать на ночном сеансе больше сотни зрителей, но от того не менее зрелищный для настоящего ценителя. Это было искусство боли, искусство расчленения. Когда они достигают решетчатых ворот, поднимающихся вынесенными по сторонам рычагами, охранник дает отмашку и уходит, переключившись вниманием на свои иные дела и обязанности. На последнем пороге хранителем занялись двое следящих за некоторой степенью честности поединков, с определенной, известной здесь практически каждому, условностью: быстро и без возможности начать пререкания Тим был обыскан и все то, что охранники посчитали достаточно весомым аргументом в схватке, было свалено здесь же, на пол. Нож, деньги, бинты, проволока и мелкий мусор, все осталось выброшенным их руками, но прежде чем подвести добровольца непосредственно к воротам, один из охранников связался с кем-то по рации, отвернувшись в сторону. Команда, донесшаяся до него с обратной стороны связи, повлекла за собой то, что хранителя заставили бросить на входе даже куртку, прежде выпотрошенную. К тому моменту, как загорелся сигнальный свет, Тим остался в одной майке, джинсах и обуви. Зона private.
Отсчет пошел. Деградируем, сладкие.

Габриэль перекинулся парой слов с палачом, приблизившись лицом к его резной маске, и в ответ получил утвердительный взгляд щедрого надзирателя; вскоре они разошлись, каждый в свою сторону и, если человеку в маске было необходимо присутствовать около ограждения в нижней части арены, то мертвец без прошлого поднялся по лестнице вверх, к трибунам, на свою вынесенную над ареной площадку, образующую подобие балкона для лучшего обзора...и быстрого вмешательства.
Совершая сделку с Дьяволом, требуй хирургической точности от его контрактов, иначе прогоришь на требухе. Вольеры заполняются сернистыми ангелами. Спустя несколько минут ворота с обеих сторон арены поднимаются и голос, принадлежащий невидимому комментатору, оповещает начало боя.
- Дамы и господа, - откидываясь в своем кресле, Габриэль закурил, прикрывая глаза от наслаждения хлынувшего в восстановившиеся легкие горького дыма, неизменно приятно въевшегося в чистые, свежие бронхи, заставив судорожно сжаться потемневшие сосуды, - этой ночью вы насладитесь новой смертельной схваткой двух добровольцев.
Это Кемпер. Он входит, вовсе не свирепый, но до крайности подозрительный, покачиваясь на своих длинных несуразных ногах, с трудом выдерживающих груз его тела - глаза загнанной, побитой собаки смотрят из-под поредевших с годами бровей. Этот мужчина давно уже не молод, практически стар, практически немощен, а виски его потрепала отнюдь не благородная седина. Посмотри на него, хранитель. Луч прожектора полосует нескладную фигуру этого усталого человека, разделяя на части: заслуживает ли он смерти или твоего наказания? Он примерный семьянин, у него двое детей, недоразвитых с рождения, инвалидов от инкубаторного бокса, и смертельно больная жена, ради которой он проклятым ишаком пашет на трех работах, не смыкая глаз и не различая времени суток, так, что блудливая Тереза утирает черные слезы едкой зависти краем сутаны, обнажая варикозные ноги. Его потрепанное, изборожденное жизнью и страстями лицо смотрится в слепящем свете арены погребальной маской, на которую осталось наложить последний слой гипса. Мужчина жмурится, прикрывая лицо грязной ладонью, и его лицо без глаз, с черными щелями в глубоких отеках под веками, напоминает картонную маску вроде тех, что продают в базарный день в лавках, чтобы подбодрить детвору - впалые щеки окрашиваются в нездоровый цвет. Тем, кто сидит на трибунах, сложив рупорами руки у рта, с первых шагов этого человека становится ясно: он скоро умрет. Они наверняка это знают, чувствуют, втягивая сухой еще воздух тонкими прозрачными ноздрями, изнутри усыпанными ангельской пылью, и жадно смотрят на того, кто с каждым мгновением все больше походит на свой будущий труп. Вот что такое их опыт. От них самих несет мертвечиной, это их последнее прибежище. Потому что они имели право на все: на жизнь, на работу, на богатство, на власть, на уважение и в конечном итоге - на бессмертие.
Решетки опустились, оставив двоих увязать по щиколотку в грязном желтом песке. Им, с высоты балкона, весело и задорно помахала ладонью девчушка-блондинка, навалившаяся грудью на перила, и в прозрачных голубых глазах ее было столько искренней радости, что нельзя усомниться. Инфантильная дрянь, она настаивает на слабости.
- Никаких правил. Бой идет на смерть. Получите от него удовольствие!
И в следующий миг, как стихает голос, на арену выпускают пса: всего одного, больного, бешеного, с розоватой пеной на отвисших брылях, болезненно светлых и влажных, - измотанный болезнью стафф вскармливает в себе последние силы для остервенелого броска. Он не медлит и не ждет какого-то сигнала, прежде чем броситься с горловым рыком на хранителя.

По деревянным высоким стенам, чей переход в гробную крышку потолка теряется в полумраке, льется вода гнойно-желтого цвета, заливаясь в раскрытый рот лежащей в углу залы отделенной от тела, чьей-то головы: неимоверного усилия стоит оторвать взгляд от того маленького моляра в пятнах крови, с прилипшими клочками полусгнившей десны в распахнутом до судороги в окостеневших мышцах рту. Под впалой щекой головы клубок вычесок со смрадным запахом, потемневший, с зеленым отблеском от сырости, из-за которой вздулись плашки паркетной мозаики. Взгляд бежит дальше, вдоль темной стены натыкаясь на новые предметы, каждый из которых - призыв или угроза: грязное белье, кровянистые или уже кишащие червями останки, выбитый зуб из плоти жреца церемониала, молодая женщина, свернувшаяся клубком в позе эмбриона, с выпученными глазами и высунутым языком, хрустальное пресс-папье, сломавшаяся лампа, в которой богатством агатовых камней покоятся мушьиные тела, и вдруг ему кажется, будто он начинает постигать собственную судьбу. На острых контрастах, как негативное изображение. Темная комната заполняется матовым светом, над световыми этими полями разливаются серые чернила и, пока ураганный рокот - или слабый птичий крик - поглощается, он встречает самого себя на этой стороне с безграничным изумлением. Тем не менее, он всегда знал, что ни сам он, ни мир не могут измениться.
Холод полоснул по горлу и это мгновенно привело мужчину, которого начало непреодолимо клонить вперед и вниз, в чувство. Показалось. Лишь ледяная колючая рука немки придерживала его за плечо, тонкие пальцы с аккуратными короткими ногтями вонзились в кожу сквозь одежду, заставляя откинуться назад и запрокинуть голову. Капли темной, нечеловеческой крови упали на газету недельной давности, замарав лицо плачущей от счастья девочки, держащей в руках фотографию. Практически не видно, но можно разглядеть на том снимке мужчину, чья внешность считалась вполне приятной, а форма, на которой не увидеть знаков отличий, сошла бы за гордость и привилегию. Пестрый заголовок кричал о чем-то чудесном воскрешении, но и на него с мерзким чавкающим звуком упало месиво, которое Анна старательно, однако неспешно и с явным интересном выгребала из раны. Бросив беглый взгляд в угол кабинета, Габриэль еще долго вглядывался в скопившуюся там муть, огарок недостаточного освещения, но различить отрубленной головы с торчащими, как сухие ветки, сухожилиями, так и не смог. Лабиринт, провонявший останками, что гнили на тарелках, сложенных грудой в раковине семью этажами ниже, экскрементами, черной назойливой накипью, наделенной даром красноречия, только показался ему, был еще одним выплеском нестабильного сознания. Если бы этот пепельный служака, стоявший сейчас под рукой у врача, не его постулаты, высеченные на растертых в пыль легионерами плитах, не его смешной долг разрушать для созидания, все было бы немного лучше. Анахроничный и байронический хранитель, предмет, что вопиет о собственной смерти, существует лишь благодаря своей смерти, предмет, изношенный взглядами сочувствующих и осуждающих, возвышенный до монументального измерения. Шероховатый, запыленный, с надломанными над чужой главой крыльями. Готовый умереть, дабы возродиться в некоем воображаемом свете. В сиянии, что иллюстрирует и подтверждает его славу.
Затянувшееся молчание нарушила Анна, повернувшая свою хорошенькую голову с той самой мягкой, но по-своему пугающей и вызывающей отторжение улыбкой, которая присуща последним врачам и первым проводникам на тот свет:
- А если люди сами не желают, чтобы их спасли? - ее немецкий безупречен по звучанию и вкладываемому в слова смыслу, но уже спустя мгновение она отворачивается от хранителя, к которому и до того не проявляла лишнего интереса, и возвращается к своему делу. Кажется, даже ответ ей нисколько не важен. Только то, что бугрится, вздуваясь крупными розоватыми пузырями, под пальцами. Вскоре по помещению, смешиваясь с иными запахами, доставившими неудобство чужаку, кисло дохнуло спиртом и жженой резиной, заставив поморщиться даже хранящего безмолвие мутанта. Короткий рывок воздуха. Проколов крышку ампулы, короткая тонкая игла, какими вводят подкожно препараты, потянула в тело пластикового шприца бесцветную вязковатую жидкость. Майтотоксин, если верить аккуратным буквам на этикетке.
- Он спрашивал, готов ли ты убить, - являя из себя мощную квинтэссенцию спеси, небрежно бросает Анна в воздух слова и возвращается к своим действиям, перетекающим одно из другого: зажатый в ее троеперстии кусок ваты отирает шею Габриэля, игла коротко и неглубоко входит поочередно в каждый из углов раны. Смертельная доза медленно вливается в готовый пожрать всякий яд организм, пока женщина удерживает шприц в своих руках. От ее равномерных вдохов покачивается железный крест на груди. Делать смертельные инъекции ей не впервой, в какую бы часть тела они не приходились и из какого бы коктейля не состояли, - или, может быть, предпочтешь противником животное, а не человека.
Есть еще время отказаться.
Есть еще время спрыгнуть с тронувшегося поезда.
Всегда остается время для святотатства или самоубийства.
Наконец, игла покидает подкожную мякоть и Аннели отступает в сторону, неспешно упаковывая свое нехитрое снаряжение. Слышен запашок гниения, скрытый сладковатый фон поверх ладана и камфары. Свет проникает в пунцовый, сумрачный каземат тела, поскольку женщина не наложила на только что вычищенную рану ни повязки, ни дренажа. Только собрала на углу стола испачканные газеты и вырезки, отодвинула в сторону видеокассету.
- Если хочешь знатных харчей за баснословную сумму, тебе на пару этажей выше, - на сером лице Габриэля еще угадывается тоскливый отголосок спутанных, дымных эмоций, однако спустя несколько секунд он берет себя в руки, приподнимает голову, чтобы смерить тяжелым взглядом хранителя. Его нарциссизм достигает той точки, где уже заслуживает иного названия. Его нарциссизм - это изумление собственной единичностью. Его нарциссизм - отчаяние оттого, что эта единичность эфемерна, - здесь кормятся только псы.
Тем временем, отерев руки остатками ваты, женщина выглядывает за дверь, выискивая кого-то в коридоре и, когда, наконец, находит нужного человека, делает тому короткий емкий знак. Торопливые шаги оповещают ее о том, что посыльный незамедлительно поспешил исполнить указание.
- Тим, Тим, Тим, - с заметным трудом закрывая и несколько раз открывая воспаленные глаза, мужчина отворачивается от хранителя и еще некоторое время продолжает сидеть на поверхности стола, дожидаясь, пока пройдет ледяная дрожь по позвоночнику. Наркотик уже вступил в полную силу игры, но предполагаемо стремительный яд от него значительно потерял в скорости. Впрочем, прояснилось хотя бы в голове. Что мы будем делать, Тим-тин? Кличка, вымаранная изнутри конура, обглоданная берцовая кость, без помпы и блеска. На губах стоящей около двери женщины играет теплая добрая улыбка, напоенная мыслями о ее прекрасных, великолепных питомцах, и, бросив на нее короткий взгляд, Габриэль уже может прикинуть количество свободных для стычки зверей, запертых впроголодь в клетках подземного мира. Смехотворно. Открой спятившему от голода и давления на простые животные мозги тигру дорогу на арену, так это только облегчит человеколюбцу жизнь, развяжет руки выродку Творца, которому не придется попирать свои...как он сказал, свой долг? Свою веру.
Поднявшись с места, Габриэль обогнул стол кругом, едва заметно покачиваясь на каждом шагу, и, отодвинув мешающееся на пути кресло, набрал номер на сенсорной панели кодового замка. Из выдвинутого им ящика на стол перекочевал неширокий кожаный ошейник, потертый по краям, но и только: и замок, и прошитые области выглядели и были еще крепкими. Со внутренней стороны ошейника был проставлен черным маркером затертый номер.
Скажи мне то, что я хочу услышать. Давай. Ну же.
- Ты наденешь это. Выйдешь на арену. Набьешь морды паре громил. И уйдешь восвояси.
Ангел дрожит от холода под стальной кирасой, сложив крылья. Демону жарко, в нем горит синее спиртовое пламя.
Каждая секунда - шаг к ухудшению.
Анна закурила, вольготно устроившись на диване, которое не захотел «пачкать» чужак, закинула ногу на ногу, погруженная в свои пространственные размышления; только улыбка все еще не покидала ее лица. Как у матери, которая привела любимое дитятко к самому лучшему преподавателю, горделивая и нежная одновременно.
- Так палачи не спутают тебя с гладиатором, - худой суставчатый палец указывает на ошейник, на нем играет драгоценными камнями вычурное кольцо. Скажи мне то, что свербит на языке. Обласкивая взглядом хранителя, Аннели давит откровенный смешок за сигаретным дымом, - и не примут за раба, чтобы не подарить тому случайно свободу.
Каждая секунда превращается в изъян.
Реже гостя в Колизее, чем хранитель, представить трудно.
Выдержав некоторую паузу, Габриэль поднял вверх раскрытую ладонь, демонстрируя ее Тиму, и вновь повторил, на этот раз поочередно загибая пальцы:
- Еще раз: надеваешь, дерешься, уходишь.
Или пытаешься вытащить отсюда кого-то еще и оставляешь здесь остатки своей добродетели.
Каждая секунда стирает психический рисунок.

Он отчетливо слышит запах падали, в которую уже превратился и из которой восстал, но в которую обратится снова, зловонное семя в приправе свежей инфекции. В мире есть один только запах, достаточно сильный, чтобы наверняка отогнать эту вонь, только он один, темный, горький, жирный. But cash. Он видит себя на дне лиловой бездны. Он видит себя в клубах пара. Его ум постигает все, если только он не схвачен и не пожран беспощадной ломкой. Или Тварью. В городе, где зеркала пожирают ночь, всегда что-нибудь случается. All the scratches running up and down my spine.
Huh?
- Да. Не желаю.
Худой, согнутый, как складной нож, человек с дымчатыми глазами созерцает паутину. Шелковые нити - это каналы, впадающие в другие каналы, и, сходясь к собственному центру, город геометрически упорядочивается, план города, план кровеносной системы, это и есть городская легенда на ладони от линии жизни до прокола на холме луны. Город хотел бы научить его покорности, но воды говорили об уходе. Существует определенный миг, когда всякая жертва знает в точности, что с ней произойдет, когда жертвоприношение предстает перед ней в малейших деталях, застыв, как образ, навеки.
- Будь ты ангелом, все было бы не так дерьмово.
- Мне нужно попасть в Колизей. Я хочу драться за деньги.
Тонкие губы обнажают щель, в которой осклаблены смешком зубы. Шутишь.
Всего мгновение хранитель возвышается над смеющимся проклятым, запрокинувшим голову до боли в шее, там, где зияет незаживающая рана, едва прикрытая спутанными волосами; над ублюдком от даже более проклятой женщины, продающей своих детей, как слепых молочных котят на осенней ярмарке, глядящим черными глазами снизу вверх на то самое светлое и вечное, что придумано Создателем для удовлетворения собственных прихотей, сального довольства от поклонения и обожания. И, словно пыль в глаза, сбивая кровяной покров на асфальте в комья тяжелыми лапами, из темноты вырастает тварь: ее рогатая уродливая голова все также поднята, но теперь эти мутные от больного смеха глаза видят только небесную высь, вымаранную тряпку небосклона, гнилую и прогорклую от вечного смога сжигаемых в городе отходов жизнедеятельности, машинных топлив, трупов людей и собак. Покрытое черной кожей плечо сильно толкает хранителя, но существо выказывает безразличие и к этому, и к тому, что его лапы жжет серебряная опиумная пыль - опиум, единственная его путеводная нить, водораздел, поверхность воды, где он плавает, леска для ловли на глубине, удушливые часы куриными черепами на четках. С клокочущим звуком, барахтающимся в горле, тварь с медовой, липкой угрозой медленно опускает голову и смотрит уже сверху вниз, из-под матовых наростов над глазами с видом снисходительной последней благодати. Если закрыть глаза, можно услышать настойчивый стрекот погремушки змеиного хвоста, издыхающую кастаньетную песню, пробивающуюся сквозь неплотно сомкнутые, бурые от старой крови зубы. Кто-то из охранников испускает судорожный вздох: возможно, он помнит еще, как когда-то выглядело это существо, взбивающее в жалящий самум свежий окровавленный песок арены, и сейчас единственный, кто видит пришедшие вместе со смертью отличия. Шерсть на загривке твари такая же белая, как человеческий волос, выжимка, соляная выпарка без цвета, вкуса, запаха, осадок, остающийся на сковороде в жиру и масле. Это бывший боец, его выдает отчаянное и быть может в чем-то постыдное желание укрыться за спиной товарища, как за надежным барьером от того, что мучило его в кошмарах добрый десяток лет назад. Старые грехи имеют длинные тени и теперь, несколько долгих секунд взирая на воплощение былого ужаса, мужчина убеждается в правоте тех слов. Между тем тварь поднялась всем телом, развернулась с неторопливостью крейсерного хода, столь же тяжелая внешне и грузная, щелкнув по левой ноге хранителя бичом своего хвоста. Удар хлесткий, быстрый, но - лишь привлекающий внимание.
Иди за белым кроликом.   
Ничего не видно. Ничего не слышно.
Иди.
Extraordinary bargain.*
Одного длинного мягкого прыжка хватает существу, чтобы достичь проулка, из которого спешно отступили охранники: с легкостью птичьего пера взмахнула вверх оборотень, скрывшись из виду в недоступных глазу непосвященного в эти крысиные норы переходах наверху, выше человеческого роста. И только там Габриэль позволяет себе остановиться, человеческой рукой убирая в сторону оборванную мыльную пленку, свисающую паутинным плетением с балочного перекрытия. За его спиной, переглянувшись между собой, охранники разделились: справившийся с волнением Эд остался подле своего нынешнего хозяина, вновь опустив мозолистый палец на курок пистолета, и двинулся следом, держась на почтительном, со стороны излишне выверенном, расстоянии. Другой же, скинув обрез с плеча обратно в руки, качнул головой чужаку, недвусмысленно приглашая проследовать за всеми: Неверленд ждет тебя. Наша Душка белокурая Венди уже сняла носочки в изнеможении. Кто-то плачет.
Массивная стальная дверь без лишнего шума прокатилась по ухоженным рельсам, замерла, придерживаемая натренированными руками двух людей, скрывающихся внутри, в тени открывшегося подошедшим невысокого коридора, жадно глотнувшего воздух с улицы, как старческий сморщенный рот с придыханием последний вдох в гнилые насквозь легкие. Засада навострилась пылающим лезвием, сторож Колизея-варан здесь, невидимый и неслышный. Обоняние сообщает ему обо всем. Он знает все. Он всегда приходит вовремя.
- Я рад видеть тебя в добром здравии, Джей, - когда дверь за спинами пришедших до дома закрылась, а штыри запорных механизмов сладостно вошли в пазы, из бокового коридора, с того места вовсе неприметного, к Габриэлю подошел высокий крупный человек, чье лицо было скрыто маской от конца подбородка до роста волос*. Он позволил себе быстрое, но крепкое рукопожатие с вымаранной в крови и грязи ладонью, не помедлив, не побрезговав. С достоинством старшего товарища и затаенной низостью лобызающего пыльную стопу святого, - Анна здесь, просит встречи.
Высокопарно, вдохновенно, но голос Арриго настолько тихий, что расслышать может только Габриэль, к чьему уху палач наклонился. Колизей радуется возвращению своего крестного отца, всегда делающего неприлично щедрые подарки этим стенам, Колизей стрекочет морскими цикадами в упоении наслаждения, не имея сил сдержать экстаза, так похожего на судороги, Колизей, как большое отвратительное в своей внешности дитя, тянущее из земли белые тела червей, успокаивается неохотно, но довольно. Даже когда кажется, что в этом отделенном от остального мира пространстве ничего не происходит, нельзя заключить, что и на самом деле не происходит ничего. Между тем мнится, что Габриэль вовсе забыл про чужака, которого провели следом, устроив неброское конвойное сопровождение, потому что, бегло переговорив с палачом, отправился по гладким каменным ступеням дальше, быстрым шагом переступая через несколько сразу. Вход в метро, как прогулка в прохладные казематы. All the vices calling to you. Ничего примечательного в серых стенах и полосе света по центру прохода. Порой в полумраке боковых отходов выделяется эмаль чьего-то глаза - сосредоточие блеска, сияющего собственным огнем. Каждый такой канал в сторону становится небом Аида.
Прежде, чем заканчивается спуск, им приходится преодолеть еще одну дверь, однако и она не вызывает никакой заминки. Дальше не пройти, если охрана не знает тебя в лицо. Не проскользнуть, как ни старайся, рискуя паленой шкурой, но сегодня охранникам достаточно просто взглянуть на тех, кто подошел к зоне private и тот, кто недавно занял эту должность, бесстрашно выставляет грудь и подбородок вперед, красуясь. Остановившийся за плечом Габриэля Арриго давит под маской смешок. К этому времени оба охранника из внешней части коридора уже оставили их процессию, но это не удивительно: они и оба не стоят того, на что способен каратель Колизея, а потому только лишь будут мешаться под ногами.
- Зови ее ко мне, но никого кроме не пускай.
Смех карателя. Гулкий, как раскатный гром. Разворачиваясь в сторону лестничного ответвления (если приглядеться, то можно предположить, что когда-то давно, при постройке этого места, она была искусственно разделена поставленным сверху ограждением), он с усмешкой уточняет перед уходом, сквозь прорези маски глядя на хранителя:
- А это?
- Разберусь.
Спустя несколько минут непродолжительного пути по кишкам подземного клуба Габриэль бросает грязную рубашку на спинку своего кресла, жмущегося перед деревянным черным столом, и жестом указывает на свободное место. Из откупоренной фляги в горло льется старое, выдохшееся пойло - алкоголь слишком пресен на вкус по мнению этого существа и только тратит время на свое потребление, однако сейчас действительно оправдывает себя, смывая с языка мерзотный привкус. Даже несмотря на то, что хранитель изрядно потрепан и, возможно, весь этот путь дался ему ценой великих усилий и непоколебимой уверенности, ему никто так и не предложил помощи. И, судя по всему, вовсе не собирался.
- Убивать во спасение. Такова ваша вера?
Габриэль прислонился к краю стола, несколькими щелчками пальца выбивая вену на внутренней стороне сгиба локтя, в промежутке мертвенной белой кожи, не скрытой плотным покровом татуировки, и вколол себе жестяное солнце, огнем разошедшееся в сторону сердца. Эти нехитрые, механические действия вызывали в нем больший интерес, нежели судьба медленно истекающего кровью хранителя, лелеющего весьма посредственные желания.
- Человека, которого ты так страстно желаешь спасти, нужно было держать сотни четыре лет назад. Или даже шесть. Да, у тебя все написано на лице, treuen Hund unsichtbaren Gottes.
Отложив опустевший шприц на стол рядом с собой, мужчина потер ребром ладони место прокола, затянувшееся за несколько секунд после того, как из него исчезла игла. На нем не осталось ни единой царапины, которая напоминала бы о стычке от глумливого спонсора - удача всегда смотрит тебе в рот - и даже в дыхании теперь не было сбоев. Регенеративные способности Твари могли вызвать не столько уважение, сколько зависть. Не дожидаясь ответа хранителя, Габриэль, демонстрируя расслабленность хозяина сей территории, закурил крепкие, дешевые сигареты, нисколько не вяжущиеся с образом, который он обрел в этом кабинете. Просторное помещение, наличие которого в бывших строениях метро было трудно предположить, отделанное деревом, с кожаной мебелью и хорошим, не слишком ярким светом, больше всего походило на рабочий кабинет администратора презентабельного клуба там, наверху, а не этой зловонной дыры с кровью и гарью. В дверь постучали скорее для вида: не успел стук окончиться, как в кабинет вошла Оса. Стройная высокая женщина из тех, которым не обещают, но всегда без задней мысли отдают весь мир, с черными волосами, уложенными в прическу прошлого столетия, и недовольно поджатыми алыми губами. Вместо приветствия, Габриэль обернулся к хранителю и насмешливо вскинул бесцветные брови - хочешь мастер-класс по диагностике и лечению? Хотя и спросил другое:
- Для начала, как тебя зовут.
Железный Крест на груди этой женщины, одетой в белый халат поверх коричневого платья по колено, почти незаметен в обычное время, и все же носится с большой гордостью не как сувенир из далекой поездки или странный фетиш, а по праву обладания. 44 год выдался урожайным, припоминает иногда Анна Руше, когда также, как теперь, подходит к своему излюбленному подопытному и заглядывает в рану на его шее. На стол брызгает кровь, как нечто стороннее, не отвлекающее Габриэля от разговора. Нельзя не отметить, что и она, даже будучи медиком, не обратила внимания на чужака.
- И на что ты готов? На что рассчитываешь в итоге?
Женские пальцы глубоко погружаются в рану - можно услышать лопающиеся стяжки тканей, расходящиеся под давлением ее коротких ногтей. Заминая этот звук, слышимый одним только им самим, Габриэль потянулся к фляге и бросил ее хранителю. Добро пожаловать, подставляй зад - здесь, в чертогах, дерут так, как тебе и не снилось.

*Все эти царапины, бегущие вверх и вниз по моему позвоночнику. А?
*Чрезвычайная (спешная) сделка.
*Мастера Колизея, один из.
*Все грехи взывают к тебе.
*Верная собачка невидимого б-га.
*Анна Клементина Руше.

Растянутый в вечность миг, когда все рассыпается в прах, кровавую пыль в костном основании перед самым своим концом надрывно стрекочет, как в ночной траве сверчок, скатывая капли по выкованным чугунным стеблям к прогоревшей пепельной земле. Все окружающее тепло - оранжевое, оранжев и свет, льющийся в просоленную рану сознания, сочный кислый вкус безумия, ударяющий в потолок, а затем падающий на измаранные простыни, окрашивая их своими отблесками. Неподвижная фотография, на которой кожа тронута этим низким светом. Можно было бы выделить мгновение, вырезать изображение, сделать из него апогей картины жестокости, что отказывается признавать себя таковой, хотя все об этом свидетельствует. Никакого манерничанья и, тем более, никаких нервов. Но маска - стеклянная. Слова «падение», «поражение», «капитуляция» - из заплесневелого лексикона тех, кто не устал оборачиваться и шею свернуть в своей паранойе. В этой немой сцене замирают псы, влажными глазами неотрывно следящие за своим хозяином, сжимаются руки на простом и грубом оружии, которое убивает вернее ядерной бомбы, напрягается, продираясь сквозь сомнамбулу сырого воздуха могучее тело скрывающегося в тени зверя, раскидывается подле осмелевший желток света. Звук раскачивающегося маятника, приближающего Конец Света без тормозного крана, навязчив, непреклонен: то ли тиканье часов, то ли шорох в грязи.
- Пускай попробует. Обследует.
   Эта оболочка таит под собой ядро и является ведущим к нему вектором, ибо только через восприятие возможно понимание: насколько опасным может быть сочувствие и насколько правым - безразличие. Однако, если желание подарить спасение тому, кто отринул его своею же рукой, столь велико, то к чему же отказываться и от него? Настойчивое желание сунуть руку в пасть зверю заставляет сердце биться быстрее у многих, но не тех, кто лишился ее. Никто не сделает шага, пока Габриэль спокоен - и даже несмотря на то, что каждый вдох ему все еще дается с трудом, а тело не может распрямиться полностью, содрагаемое короткими болезненными спазмами, ни один из невольных зрителей не предпримет ничего, что могло бы вызвать его гнев. Поэтому псы не дают даже комментария этому ночному фарсу, только выходят полностью из своего отнорка, сохраняя искреннее, уверенное спокойствие. Им некуда спешить и не о чем беспокоиться. Они смотрят. Спустя несколько секунд рука хранителя уверенно смыкается вокруг подставленной ему широкой ладони, как в старом дружеском приветствии среди тех, кто может не бояться опасных вероятностей; засохшая кровяная пленка лопается от этого прикосновения.
   Тогда из бездны вздымается мрачный прилив: зачатый, выношенный, вскормленный в пурпурной тайне, изверженный в соленой родильной слизи, облизанный, вспоенный молоком, дышащий, отринутый, похищенный, унесенный, связанный, зарезанный, выпотрошенный, пожранный. Чудовища возникают из него и исчезают внезапно, повинуясь резкой абсурдности полуночного погружения. Ничего не видно. Ничего не слышно. В этой паутине вкус ржавчины от старого замка с потекшим от жара вставленным ключом наполняет рот терпкостью: вкус ломки. Что-то связано, заткнуто, механизм не работает. Как в самых страшных снах бывает: забыто слово, утерян жест, не совершен обряд, покров лежит на том, что должно быть явлено, отсутствие переходит в казнь, ломка, ломка, битое стекло, ад верующих. Древняя клеточная память, самые глубокие старые сны все-таки живут в нем. Палимпсест, словно изглоданный червем беспокойства и забвения: что увидел в нем этот хранитель, беззвучно падая перед тем, кто никогда не желал спасения? Мутная траектория взгляда, подернувшегося черной поволокой. Пульсирующий зрачок разлился по яблоку: распутники напаивают шампанским уродов в католическом приюте, дочь соблазняет отцовских любовниц, клошар вспоминает все свои убийства, спрашивая хриплым голосом:
- И как?
   Холодная, змеистая улыбка тронула бескровные губы проклятого - он знает, что хранитель все понял. Бледный клейкий шнур, кровянистая спираль все еще связывает их вместе, не давая даже взгляду вспыхнуть ярче нужного. Он слышит в глубине себя землетрясения и войны. Внутри него расстреливают вопящих жертв. Машины бурят его мозг. Ледяные судороги, мятная дрожь, ртутные спазмы тормошат его плоть. Противная клейкая масса заполняет рот. Черная гниль разлилась по накрепко стиснутой побелевшими пальцами чудака-спасителя руке, исказила очертания, изломала уже знакомым для того образом кости. Спустя миг кисть «спасителя» потонула в черной лапе, вымаранной в багрянце. Габриэль склонился над хранителем, безыскусно заглядывая в потемневшее лицо: что ты увидел? Несущийся в лицо поезд с охваченным огнем верхом со стрекотом скоростной стрелки по треснувшему стеклу, женщина, разрубленная надвое на обочине дороги, со вспоротой брюшиной, из которой сочится трупный ядовитый сок, вихрастый юноша в мотоциклетном шлеме, вдавленном в черепную коробку с движущейся от личиной кожей, девочка-школьница с красивым пеналом в пеструю картинку, держащаяся за обрубки голеней уже не принадлежащими ей руками. Ты слышал их голоса? Они тихенькие, такие тихенькие, что барабанные перепонки лопаются. И все они сливаются в голоса Твари, которая будет всегда. Его агония бесконечна. Его жажда неутолима. Присаживаясь перед хранителем на корточки, но не отпуская между тем его руки из крепкой хватки, мужчина сухо и болезненно смеется:
- Тем, кто сам, добровольно, падает в Ад, добрые ангелы не причинят никакого вреда. Никогда.*
   Внизу, в кабине сплошь расчерченной черными и голубыми электропроводами, нет воздуха. Под их ногами гудит натруженно Колизей и нужно возвращаться, пока вслед за псами наружу не вышли каратели.
- Вставай, дыши, времени у нас не много.

*(С)

Все мы, люди, смертны. Но, если призадуматься, то смерть - это далеко еще не самое худшее из того, что может с нами случиться и с самого момента нашего рождения мир отчаянно пытается скрыть от нас этот немаловажный факт. Слабый неприятный запах прокрадывается в настороженное восприятие и раздается над ухом тихий шорох праха, в который неуловимо превращаются кости. Есть вещи, которые страшнее смерти, есть вещи, которые делают ее желанной, чем все райские кущи или блага этого мира, есть вещи, от которых нет спасения в чертогах преисподней и при мысли о них лоб покрывается ледяной испариной. Ты не можешь умереть, пока не будет чьей-то указки. Ты не можешь убежать, пока что-то еще крутит шестерни в твоей голове, приковывает душу к кафельному дну под толщей воды с дрожащими в ней оголенными проводами. Мы все уже давно выяснили про секс, наркотики и Санта-Клауса в красном колпаке, но по-прежнему стараемся, верим до последнего, что в ту самую роковую секунду нас спасут. А если не спасут, если не смогут - то наша смерть по крайней мере не будет напрасной: кто-то обязательно будет держать за руку, кто-то оплачет. Мы верим в это так сильно, как больше ни во что на белом свете. К тому моменту, как мышцы с костями посыплются, словно они из соляного крошево выточены неизвестным скульптором, мы должны знать, что покидаем этот мир, сделав все возможное.
Что будет, если, открыв глаза, ты увидишь над собой атласную обивку пахнущего смолой и землей гроба? В твоих руках, красиво, празднично уложенных на груди ладонь на ладонь, спицы, чтобы судороги, совершаемые телом по старой памяти, не испугали пришедших проводить тебя в последний путь. В фильмах трупы всегда лежат так, как будто они сейчас оживут и встанут. Ты - в ореоле искусственных цветов и с пудрой на скулах. Лежишь, вслушиваясь в шорох жуков по крышке - с той стороны. Ты - мертвое тело с головой, набитой бумагой и органами, вшитыми в сведенные вместе ребра. И если ты сможешь покинуть это тело, то, можешь считать, тебе еще повезло.
По затхлому помещению, с проседающей крышей и осколками белой плитки, с душным бензиновым запахом и вонью паленой шерсти, прокатывается рев, срывающийся в исступленный хрип. Оттолкнутая от вожделенной добычи, жертвенного агнца, чья кровь почти что хлынула в сухое неутолимое нутро, тварь грузно завалилась на бок, суча огромными лапами: пасть ее ощерилась, сипло втягивая воздух меж бурых от кровяного налета зубов. Вспышка гнева выжгла изнутри дотла, как взрыв в помещении мгновенно сжирает находящийся там кислород. Копился капля за каплей в остывающем сознании бормочущий желтоватый туман, густой и вязкий, как овсянка, живой, сущий, дышащий размеренной пульсацией на всхлип, на раковый хруст отложенного распада, полный кривляющихся лиц, тел, узоров и образов. Он открывает глаза. В уголках запеклась сукровица. Психическое расстройство с преобладанием двигательных нарушений. Вместо крика только облако розового пара и тихий, удивленный с болезненным отзвуком голос:
- Эмили?
Мир стал невыносимо ярким, словно кто-то увеличил насыщенность цвета, словно разум вдруг начал принимать сигнал высокой четкости. Приподнимаясь на локтях, он видел мотылька на противоположном конце комнаты и заметил даже, что крылышко у него надорвано. На каемке вместо пыльцы - окровавленное холодное серебро. И вроде нутряной холод отпускал, выдергивал свои тонкие бисерные иглы из сухожилий, от голеней до колен, от локтей до пястей, покалывая, растекалось тепло, но это было ненадолго, просто замедленное падение подхваченной ветром карты на пол. Его трясло, словно электротоком. От отступающего холода сводило челюсти намертво и трясло беззвучно венозно посиневшие губы. Мотало.
Эти приступы. Они будут продолжаться бесконечно, пока темнота не станет глубиной.
- Давай. Давай. Давай. Давай. Давай, - тварь смеется своим надрывным мерзким голосом, она повизгивает, возбуждаясь от собственной боли, захлебываясь эйфорией агонии, в которой содрогается исковерканная плоть, ее видно, стоит посмотреть вперед, она стоит в полный рост, вперившись слепыми глазами в спасенную и проклятого. У него нет сил на то, чтобы подняться, на обритой голове проступают кровью полученные от удара об пол ссадины, но глаза, широко распахнутые, смотрят прямо - на ангела в покрове дрожащего цвета с крыльями тоньше, чем у вечерней первой бабочки, на черное массивное тело, замершее между ними и смеющееся неустанно, безумно, - убивай его, убивай.
Их жизнь, одна на двоих, как карта, в которой бешеное существо пытается процарапать дыру. У карты совсем не тот масштаб: для этой твари, чем бы они ни была, Лас-Вегас, Япония, Город, планета Земля, человечество - все это также незначительно, как для них красная точка на маршруте. Сердитый и одновременно радостный, взахлеб, рев понемногу стих, сменился редкими смешками и тяжкими вздохами. Габриэль ладонями сжал виски.
- Уходи. Ты не сможешь меня спасти.
Нет. Она не отступится. Так - не отпустит.
Умоляю тебя, беги. Пока мы не запомнили твой запах, пока не легли на курс.
Он закрыл глаза, и мрак, точно большим крылом, вновь укрыл его. Голова кружилась, его мутило. Провода беззвучно покачивались в спокойной воде, что поднималась до щиколоток, прикованных к полу. Можно увидеть, как по ее глади пробегает, искрясь, первый разряд.
- Пошла прочь!
Голос проносится по комнате громовыми раскатами - беги, глупая, спасая свою жизнь. Петляй следы, прячься, чтобы тварь не смогла тебя найти. Пожалуйста, хотя бы ты - живи. За нас двоих и за весь мир.
Мне нужно только, чтобы ты жила.
Какой бы не была для того цена.
Просыпаясь под крышкой гроба от долгого вязкого сна, ты можешь радоваться, что еще не все так плохо. Ты не лежишь в траншее, кривясь от упирающихся в спину бутылочных осколков и дробленого бетона, не сразу замечая сквозь хлопья мусора покачивающийся над головой сток. По нему уже бежит серая река, но горло забито землей и невозможно закричать, когда бетонный поток накрывает, начиная с ног, и ломает медленно, мучительно, кости.
Он делает взмах рукой в воздухе, задевая фантомную тень подобравшегося ближе чудовища, пуская по воздуху случайные бензиновые брызги:
- Убирайся отсюда!

Хвост обесточенного провода раскачивается в сыром сумраке, тенью полосуя вздутые от влаги фанерные листы с пульверизаторными надписями «Спид от бога, крутые обмудки», клошары, вшивые подстилки с одеревеневшими пятнами засохшей крови и жидкого дерьма с осоловелым душком скотобойни, расплавленные пластиковые бутылки с черным пепельным огарком на ломаном дне, объедки, гнойные бинты. Бетонный шов лениво сочится грунтовой водой. Из вечного здесь только черный мазут, скрипящие двери, не открываемые сотню лет, выкрученная жгутом ткань с тягучими медленными каплями темной нефти. Опасная зона владения Твари, которая была и будет всегда, темный отнорок с разбитыми и мягкими, как паданцы, черепами. Повелитель мух. Гнилые свиные головы на палках. Вытягиваясь изломанным телом, Тварь переступает колотый сахар фарфоровых электрических патронов семидесятых годов и крошево метлахской банной плитки. Садится, всматриваясь в стянувшееся гипсовой маской лицо. Она сплетена из прутьев, она полна взвинченных пчел, потревоженный улей критских пчел без жал из августовского жаркого дня гудит, гниет на обочине сбитая машиной собака, пчелы жужжат над развороченным боком - золотым горьким медом залиты белые плашки сломанных ребер. Его агония бесконечна. Ее жажда неутолима. Когда чужая энергетика просочилась в ее владение, боль показалась нестерпимой. Пронзительное одиночество ударило в подреберье, вырывая безмолвный крик. Но теперь, вернувшись, Тьма довольно облизнулась. Ей нравится голос его души. Монотонный звук на одной ноте сквозь крошево осколков зубов. Разбитые, бесформенные губы, и вращающийся на опухшем синяке-лице круглый белок единственного глаза. Ее нельзя прогнать.
Эффектный кадр. Крупный план. Беззвучный замах разгоняет пыль, взмыливает в напряженном воздухе жирный маслянистый пепел, но не встречает преграды и, куцыми простыми мыслями восхвалив промах, ускользнувшую из лап добычу, существо не медлит, оно новым пружинистым прыжком уходит в сторону чтобы ударить с другой стороны. Мутная траектория взгляда. Твари не нужно смотреть, чтобы видеть, ей вовсе не нужны глаза, низко утопленные под потрескавшимися наростами, и яркая вспышка света, хлестко ответившая на атаку, не заставляет умерить пыл даже на миг. Ей не нужен нос, чтобы ощущать сладящий запах вокруг себя, чтобы идти по нему, как невидимому ориентиру. Раздражение клокочет в пересохшем горле, подстегивает из нутра кипящий голод, заставляя двигаться, не оглядываясь и не задумываясь. Выбившись из пыльной завесы, запорошившей весь проулок мутным праздничным блеском, существо наскакивает на испещренную трещинами старую стену, отталкиваясь от ее шершавой поверхности для стремительного прыжка вверх: слепое безоглядное состояние, амок от матери-иглы, припадок бессмысленной, кровожадной мономании, которую нельзя сравнить ни с каким другим видом алкогольного отравления. Вокруг - все гудит и дрожит, словно при сильной контузии, мир сжимается пульсирующим жаром, но существо делает еще один стремительный рывок вверх, на вдохе впуская жгущую пыль в саднящие легкие. Убить. Разорвать. Разодрать. Это не затравленная месть, не преследование из жажды насыщения, а рефлекс, ставящий на карту всю будущность и заставляющий следовать за взмывшей в воздух дичью со слепым упорством, немедленно, сейчас. Тварь тратит несколько секунд на то, чтобы взобраться на достаточную для броска высоту и, прыгнув на то, что ощущала уже своей жертвой, целится в крылья. Никакого раздумья в действиях и рассуждений о том, по чему полоснуть когтями.

Тьма задрожала, волнуясь рябью по чернильной луже, медленно, словно в масле по пояс проходя по сознанию. Она тяжело, надсадно дышала, сгорбившись и подрагивая всем собранным по фрагментам телом. Она показалась ему очень тощей, только тронь - рассыплется. Раскрылась пасть, полная вымаранных в черное зубов. Ну же. Убей.
Еще полнясь играющей силой, достигшей апогея в пароксизме гнева и ныне медленно угасающей, существо приземлилось на дно каменного мешка на все четыре лапы, тряхнуло посеревшей от пыли шкурой, шатко, медленными шагами отступая из дрожащего желтка фонарного света. Безразличие к тому, чем закончилась атака. Оно чувствовало кровь в пасти, не различая - свою или чужую, двигало монотонно челюстью, перемалывая крупицы пепла из воздуха или ошметки раскрошенных перьев со смятого крыла. В мутном сознании просыпался рассудок. На миг ему показалось, что он задохнется. Остро-пыльное ощущение пепла в глотке, на губах, языке. Его солоноватый и в то же время пресный вкус.
Тьма в клети души остервенело металась, роняя с опаленной шкуры черную жижу, разрывая обуглившиеся края ран, взвизгивала в висках эхом, раскаты которого наполнили голову с трудом выпрямившегося человека. Он прижался взопревшей спиной к стене и, как алкоголик в завязке, отирает ледяной ладонью губы - багровая полоса разделяет посеревшее лицо на части. Каждый вдох дается с трудом, серебряная пыль неумолимо въедается в прокаженную плоть, вспарывая один за другим набухшие гнойные пузыри, наполняющие легкие разжиженной кровью. Кислый привкус во рту. Мужчина сгибается пополам, вжимая кулак в подвздошье, но умерить спазмы, скручивающие его в громких, болезненных приступах удушливого кашля, он не в силах. Колкие сухие позывы внизу живота, горячие веки, под которыми собралась прозрачная корка, все, как знакомые признаки ломки и даже также аритмично стучит в покрытых испариной висках. В голове оглушительно пусто, перед глазами - бело. Слепо, невидящими полузакрытыми глазами уставившись в набегающее под ноги кровавое пятно, он чувствовал только выжирающую изнутри вспоротую язву, не замечая стекающей по подбородку - крови или слюны. Это было знакомо. У него мало времени до того, как станет совсем невыносимо, и нельзя будет сделать и шага. Язвы под кожей набухают и лопаются, истекая жгучим соком, разъедая мышцы и мускулы, раз за разом, словно тиком, дергает руку, которой он медленно расстегивает ножны на бедре. Нет, это совсем не то, что сейчас требуется, но нож уверенно ложится во вздрагивающую ладонь и ледяные пальцы сжимают оплетенную рукоять. Над левым плечом на стене виднеется кем-то криво нарисованный знак пацифика. Всем мир, бляди.
- Scheisse, - в горле заперхало, червивая возня занялась по нёбу и, стоило напрячь связки, как хищное удушье набросилось с новыми силами. Спустя несколько минут Габриэль сплюнул под ноги черный вязкий ком, вытолкнутый организмом в самоубийственной спешке, пробежался взглядом вокруг себя: каждое движение воспаленных глаз отдавало гулкой болью, но даже без тихо скулящей в закорках сознания Твари он мог перенести куда большее. Все просто, еще в детстве он вывел простую истину - боль проходит всегда, даже если не устранять первопричину. Чувствуя чужое присутствие, мужчина, не оборачиваясь, приподнял вымаранную в крови и грязи руку, сделал короткий приглашающий жест ладонью, - подойди. Сюда.
Ко мне. К ноге. Ближе.
В хрипящем голосе не разобрать интонаций, кадык поднимается и опадает и рука, поманив влезшее не в свое дело отребье лишь раз, также медленно опускается, ложась ладонью на тяжело поднимающуюся от редких вдохов грудь. Блестки с пышных юбок бардельной прошмандовки, излет праздника, феерия фонтанного брызга, серебряная пыль с тугих крыльев - надо же. Такого он в этом проклятом мертвом городе еще не встречал. И предпочел бы не встречать и отныне. В голове от этой постылой добродетели до сих пор ворочалась, вздрагивая, ненависть.

Время. Будь оно проклято.
Только изматывающий голод и стонущий по жилам холод, от ног до покрытого испариной лба. Ровные и ненормальные чувства, от которых он мучается, как бык, которого гонит ядовитый овод и как ни реви, как ни кидай рогами, как ни роняй пену - маленькая дрянь настигнет и ужалит в выпученный налитый кровью глаз, вопьется во взмыленную желтую слезу под воспаленное раздраженное веко. И дальше только солончак и солнце и кости под выдубленной засухой шкурой, под которой нет места пиру для падальщиков. Неизбежная плата за согласие, данное больше сорока лет назад, смятые и брошенные предосторожности родительского крыла. Он нервно сглотнул ледяную вязкую слюну и заставил себя не думать о голоде. Могильная алчность, которая жгла изнутри, как карбид или сухой спирт. Щелчок бича крест накрест со всех сторон. Динамики и рупора на полную пощность.
- Ландариэль!
Голос звучит чужеродно, непривычно: он одновременно отвык и слышать собственную речь, и воспринимать звуки; раскаты рева расходятся по прохладному перегону подъезда переработанными отголосками. Старушонка наверху по крысиному поджала ручки к впалой груди. Черные пятна собрались в углах сморщенных губ: я твоя жена, ублюдок, я бесплодна, я беременна. Больше ничего. И хочется только жрать и драть. И желательно возлежать на любимой подстилке из сырого мяса. Ты, как свинья-людоед, никогда не сможешь поднять голову, ты так устроен, что не увидишь неба, разве, что когда резаки опрокинут тебя вверх рылом в станке на бойне. В больной голове мужчины торжествующей сиреной взвыл почти незнакомый голос.  Контральто молодой, сильной, как рептилия, холеной успешной женщины.  Механическая самка богомола, она распахивает дверь так сильно, что та бьется об стену и едва не отлетает назад. Вспышка. Лицо, как на могильную доску. Отбивайте в мрамор.
Он окидывает женщину взглядом, вновь открывая для себя опостылевшие ее черты, и почти не замечает худобу, сделавшую ее еще больше похожей на гладконогих фитнесс-девиц из глянцевых журналов: тонкие, костистые руки выпадают из ставших широкими рукавов домашнего халата, босые тощие ноги балансируют телом на приподнятом дверном пороге. Под глазами синяки. Тонкие, в наркоманскую нить, губы дрожат.
- Где твои красные туфли? Сегодня среда.
Словно подкошенная, женщина падает перед ним, в чем была выскочив на лестничную клетку, всем телом ударившись о старый затоптанный сотней жильцов пол - халат распахнулся, открыв подъездной прохладе холеное, обнаженное тело. Она обхватывает своими белыми руками под колени того, кто исчез с лика этого мира два года назад. Подвывая на одной ноте, прячет худое лицо от того, кого провожала в пустом закрытом гробу в последний путь. Фальшивый кукольный ангел, прячущий рога от спутавшимися волосами, она долго еще не двигается с места от нестерпимой боли, которую сама себе придумала, и вскоре мертвецу, чувствующему первое покалывание живой крови в пальцах, приходится затаскивать ее в квартиру. Удар дверь изнутри отрезвляет тихо всхлипывающую женщину. Ненадолго. До первого истеричного визга:
- Ты живой! - легкая, но звучная пощечина заставляет рогатую голову женщины качнуться в сторону; она захлебывается тихим всхлипом, но не смеет вновь повысить голоса. Мисс Великолепная Сука. Она еще не верит собственным глазам, но прикосновение когтистой лапы ощутила слишком отчетливо, чтобы хоть секунду еще сомневаться, - ты живой...
Выражение лица перед фотокамерой всегда такое, как будто хочет укусить или плюнуть. Она отравила молоко. Она манипулирует тобой. Она смеется над тобой исподтишка. Видишь, какие мелкие у нее, колкие зубы?
Спустя час в этой темной, затхлой от сигаретного дыма квартире, где успели слегка улечься первые крики, вновь становится оживленно: звонок в дверь ознаменовывает приход самого доброго доктора, которого он знает в этой реальности. И, он практически уверен в своих утверждения, во всех других вселенных. Неслышно войдя в помещение, Анна испустила полный облегчения вздох. Он открыл глаза, но видел перед собой не чистую, гостиничного образца кухонную стену, а пустоту. Звенящую от ненависти. Все равно что корку со старой болячки соскребли. Анна выгодно выделялась на этом фоне, в своем белом халате, который не сняла в спешке, со всеми своими ужимками и поджатыми алыми губами - маков цвет.
- Дева Третьей империи, моя священная Аннели, - скалозубо смеется человек, к лицу которого постепенно возвращаются знакомые черты. Немка подходит к нему, сидящему на колченогом шатком табурете, с осторожностью прыткой ящерицы, впивается обернувшимися иглами пальцами в голову, лезет, ползет в сознание, распахнутое без ограничений и сожалений. Ей хватает такта и силы воли, чтобы не отшатнуться от человека, глаза которого начали обретать цвет.
- Мы похоронили тебя, Габриэль, - она всегда говорит сдержано и ровно, зная вес каждому тяжелому слову. Ухоженной рукой, еще не тронутой возрастными морщинами, проводит по лицу мужчины, в котором каждая черта встала на свое место, заставляет запрокинуть голову, с сомнением приглядываясь к наливающейся зеленью радужке, - мы думали, ты умер. Что случилось?
Свет замигал, как в кошмаре эпилептика. Иллюзия. Обман зрения. Кто-то за спиной тихо щелкнул выключателем, а женщина с двумя рунами на рукаве неохотно убрала от лица Габриэля свой тонкий фонарик, которым несколько мгновений назад светила в широко распахнутые глаза. Щелчок монтажных ножниц. Тончайшие спицы лоботомического шика. По кухне суетится Раэль, курящая одну за другой дешевые сигареты. Бабочка-траурница. Маленькая хозяйка. Такое гладкое в красивость выражение, книжным всегда казалось, выспренно-пафосным, это их заботливое «что случилось?». Вытяжка добросовестно справилась с сильным духом забычкованной сигареты.
- Я умер, Аннели, - он смакует имя, которое не произносил так долго. Честный прозрачный взгляд «зрачок в зрачок», открытая спокойная жестикуляция, улыбка на тысячу долларов и 99 франков, ни с чем не сравнимое удовольствие чувствовать, как игла Анны стягивает вместе два споротых на спине куска в один - кажется, именно то место, где сейчас танцуют женские пальцы, задевая в глубине, было излюбленным пристанищем оголодалых опарышей, строящих свои бесконечные тоннели. Он задает много вопросов, пока голос еще слушается. Алкогольный делирий подбадривает исподтишка. Даже в коротком урывками сне ему до сих пор неустанно виделось, что его постель полна до краев рваными кусками мяса с дроблеными костями, сухожилиями и бледной до синюшности кожей, из пор которой безжизненно курчавятся-торчат мелкие черные волоски. Заворочайся и под боками липко чавкают запекшиеся сгустки крови и сукровицы. Он с яростью  запихивал сочные ломти в рот, глотал, давясь, почти не жуя, солоноватую, волокнистую мякоть, и жадно тянулся  за следующим.
- Что Астрид? - Ее не было на похоронах. - Эмили? - Я не нашла. - Искала? - Не хотела. - Они? - Знают, что ты умер. - Скажи, что моя могила красива.
Его разобрал колкий сухой смех.

Улицы города, неподалеку от клуба «Колизей»
Ночь того же дня. +15, тихо, прохладно.

Чавкающий звук за ухом. Смак невидимого обезображенного рта, подбирающего чужие рвотные массы. Пороховина из вытолченных костей на нефритовой подставке под лицо. Душно. Сигареты одна за другой жгут в легких.
В Колизее было невыносимо душно. Саднило, выло загрудинной болью так, что хоть себя грызи, а все равно в себе заперт безвылазно и только под утро удается выглянуть из собственной темницы, отвлечься от развязанной против себя войны, длящейся от самого заката. Тварь оживала к каждой ночи, неустанно насилуя память образами, запахами, вкусами, с наслаждением выбирая самые лакомые куски, щедро вываленные в сочной сукровице воспаленных воспоминаний. Измождение. Каждую ночь он встречал, держа под языком хлебный мякиш изо рта мертвеца, сброшенного в придорожную канаву, издевку нового утра принимал в штыки, лишенный всякой веры и желания. Спасаясь от паскудного взвизгивания, наполнившего подземные залы несколько часов назад, он поднялся в город, давая себе волю захлебнуться в прохладном ночном воздухе, исполосованном светом фонарей. Чем дальше от напыщенного вертепа, тем легче дышать. На улице - практически можно вдохнуть полной грудью.
Мужчина опустил бесцветные глаза, в которых едва только начал просыпаться былой оттенок, приподнял левую руку, словно видел ее перед собой впервые за долгое время. Фонарный свет, льющийся через плечо, был как нельзя кстати. Черные ногти не сходят, успевая врасти в ткани раньше, чем разложение захватит их полностью. Натянутая белая кожа с редкой порослью, пробивающейся сквозь забитые черным поры, голубые с ржавым пятна свежих гематом, твердым пластом ощущающихся в мышцах – все тело, как улика, анализ зубных коронок и пломб, спайки на костях, шрамы как отличительная черта из миллиона постояльцев беззвучных отелей с тягучей атмосферой спокойствия в сухом и прохладном воздухе. Стоит сжать кулак, как кожа скрипит новой перчаткой, выставляя свету любовно восстановленные складки и отметины. Равнодушный взгляд поднялся выше, мазнул по выбеленной строительной пылью стене, по неровным потекшим буквам с выпавшими вместе со старой краской фрагментами, ухватился с ленцой и неохотой за смысл, который неизвестный решил вложить в слегка отблескивающее от влаги упреждение. Возможно, место таким фразам именно здесь, на обшарпанных стенах в преддверии клоаки целомудрия и законности, еженощно взрывающейся гулом возбужденных голосов от каждой бездыханной туши, валящейся на темный, грязный песок. Пасть отравленной вакханалии жарко вздыхала уже через каких-то десять метров, стоит нырнуть под деланно рухнувшее перекрытие, и эти буквы, размашисто начертанные чьей-то рукой, могли стать последним порогом для тех, кто еще не до конца решился поучаствовать в свиных скачках. С другой стороны, это просто буквы.
Медленно сжав левую руку в кулак, мужчина передвинул влажный фильтр тлеющей сигареты к другому углу рта и без замаха ударил в знакомые буквенные звучания. Кости сдвинулись, сбиваясь в стороны, но камень уступил, проседая, уваливаясь внутрь с шорохом осыпающегося крошева и мерным перестуком выпадающих на старый асфальт осколков разбитого бетона. Теперь разобрать то, что было написано на стене, было практически невозможно: часть краски осталась, заметно поблекнув от мелкого мусора,  иная же рухнула под ноги делающего очередную затяжку человека.
- Dreck, - коротко и с беззлобным безразличием в голосе высказался Габриэль, отступая назад, к улице, из окружения мелкого маркого мусора. Он не спешил возвращаться в проулок, из которого выбрался несколькими минутами ранее, а вместо того прикурил новую сигарету взамен издохнувшей старой и обернулся лицом к королевскому перегону – небольшой улочке, с которой можно было попасть в этот отнорок, даже не зная его настоящего предназначения. Поссать, посрать или выспаться, забившись между давно не служащими по назначению мусорными баками, прильнувшими погнутыми и проржавелыми боками друг к другу и к вечному нагромождению какого-то хлама, в котором ожидаемыми жильцами представлялись лишь крысы. Да только ни один грызун здесь не водился, здраво опасаясь присутствия куда более крупных и опасных хищников, неустанно рыскающих в окрестностях в поисках тех, кто не знает истинную цену собственным потрохам. Их кости потом не найти.
Погруженный в свои мысли, мужчина не сразу почувствовал легкую вибрацию в нагрудном кармане рубашки, оповещающую о беззвучном, но настойчивом вызове на новый, еще отдающий заводским душком, телефон. Подцепив двумя пальцами вздрагивающий корпус, Габриэль неохотно вытянул мобильный из кармана и, мельком взглянув на имя звонящего, все же тронул сенсорную область приема. Голос, раздавшийся с другого конца связи, никогда не озвучивал того, что не несло бы большой ценности для внимающего слушателя.
- Рад тебя слышать, - даже выкроившая время среди череды бесконечных исследований и опытов, между которыми перерывы были крайне редки, Анна никогда не позволяла говорить себе лишнего, считая, что не имеет времени на пустословие. Слушая ее размеренные вопросы, льющиеся теплым грудным голосом в динамик, нетрудно было ощутить себя на нагретой коже кушетки под пристальным взглядом ученого, уже планирующего акт препарации, решение о которой пациент, конечно, подпишет добровольно. На фоне звонка едва слышно раздавался скрежет и, перебив женщину на полуслове, Габриэль скептически уточнил, кого на этот раз постигла участь оказаться в ее боксе: не имея возможности запереть его самого в выстеленной ветошью клети, вдохновенная Аннели могла изловить кого угодно. Тяжелый вздох – она, несомненно, закатила глаза, но вовсе не от того, что оказалась прервана. На цепи всего лишь тигрица.
- Ба, как ты догадалась? – колкий, хриплый смех разнесся в небольшом пространстве улочки, разыгравшись эхом. Мужчина привалился спиной к покореженной стене, закрыв глаза и опустив голову, но с лица его по прежнему не сходила широкая ухмылка: выражая свое негодование, дива репрессий, не повышая между тем голоса, высказывала все, что думает о поступках своего несостоявшегося подопечного, - никакого риска. Колизей тих, как твоя любимая тоскливая заводь.
Переброс короткими фразами. Игривые, со старанием подобранные слова. Несомненно, Анна любила, когда он старается ради нее, контролируя не только свое поведение, но и речь, в которой вынужденно взвешивал каждое слово. Дешевая цена, назначенная за приемы во внеурочные часы, сыгранная ставка в рулетку, когда прокрут барабана вышел не в его сторону, развязав Руше руки на дурацкие законы и правила поведения. Проиграв ей в честном споре, Габриэль мирился с поведением бывшей медсестры и лишь в конце их диалога огрызнулся устало, ответив отказом на раз за разом повторяющиеся просьбы раскопать свою могилу. Спустя несколько минут мужчина небрежно уронил телефон обратно в нашитый карман, но положения своего меж тем не изменил; на лице, оказавшемся в глубокой тени, проступила испарина от внутренней борьбы. Желающая выбраться на свободу, Тварь, не имея такой возможности, со всем старанием, так не присущим демоническим творениям, подбрасывала ему стасованные для игры карты. Повешенный. Шут. Король Кубков. Тонкий запах человеческого тела, всегда кислый или горький, никуда не исчез после того, как кто-то безрассудный  побывал здесь, и теперь концентрировался в безветренном проулке, не давая пока что возможности понять, откуда именно он доносился, но со всей требухой выдавая присутствие своего обладателя. Если это гость, то крайне глупо с его стороны заниматься подобными бреднями и оставаться при том на месте, а если заглянул из интереса прохожий, прыщавый подросток в стремлении облегчиться, пьянчуга, желающий сухого ночлега, то ночным стервятникам выдастся шанс набить свои бездонные желудки. Шумно вдохнув полнящийся запахом чужого человека воздух, Габриэль позволил гнили внутри слегка разрастись, тронув трансформацией руки: сбитые ногти неуловимо легко сменились матовыми когтями Твари, исказившими форму нервных, подрагивающих пальцев. Но ощущение чужого присутствие стало от того отчетливей и, отойдя от служившей временной опорой стены, мужчина неторопливо двинулся по безжизненной улице, набитой переулками, как муравейник переходами.
- У тебя десять секунд, чтобы вытащить сюда свою задницу, - под ногами звучно раскалывалось стекло от разбитой тары, но громкий, резкий голос перекрыл и звуки шагов, и далекий бесконечный гул города. В нем не чувствовалось какой-то затаенной угрозы или скрытого посыла, однако само звучание, интонации могли любому показаться по меньшей мере озлобленными.
Жить. Слишком дешево.

Прим.: весь телефонный разговор происходил на немецком, в т.ч. с использованием нескольких «нацистских шуточек» и северным акцентом. Последняя фраза «в воздух» тоже на немецком, но уже без акцента.

Чуть усталым взглядом он вновь пробежался по тексту короткого сообщения, высветившегося на экране нового мобильного телефона из тех, что живут не дольше двух ночей, а после разбиваются в мелкую пыль, потому что кому, как не ему знать, насколько длинны бывают руки закона и какой силой обладают их цепкие ловкие пальцы. Уже несколько лет ему удавалось успешно отводить все патрули от этого второго входа в бездну под видом Человеколюбивого Общества Богатых, но Щедрых, однако никто в этой жизни не может до конца быть уверенным в завтрашнем дне, если играет краплеными картами на просоленной бочке большого бизнеса. Вчера один из подельников уже пытался дозвониться до старого номера - они летят листьями по осени, легко сменяя один другой, ведь береженого не достанет божественная длань с пеньковой веревкой - вскрылись его махинации с банковскими счетами благотворительного фонда, дела о детской порнографии, совращение малолетних, торговля живым товаром и похищение людей. Бедняга хватался за сотовый, понимая, что номер прослушивается, долго не решался позвонить своим бывшим приятелям, с колотящимся сердцем ждал, что в любую секунду на пороге возникнет широкоплечий агент, сунет в лицо удостоверение с радужной печатью в верхнем уголке, попросит проследовать за ним и пообещает государственного адвоката: все уже оплачено, вам не нужно брать с собой никаких вещей. Этот случай многих заставил относиться с большей осторожностью к делам, которыми занимался Джей. Большинство отвадил вовсе. Бедный спекулянт, дождавшийся своего рокового часа за решеткой предварительного заключения, когда в полагающейся бутылке пресной воды известной фирмы производителя ему подсунули быстрый яд, так и не узнал, с чьей легкой руки вскрылись все его аферы, на вид так старательно сокрытые от исполнительной власти. Так и не понял, что самому опасному своему врагу перешел дорогу в тот миг, когда видел в нем только конкурента. Полиция накрыла его дело мгновенно, получив точную наводку непосредственно от Габриэля. Полиция позволила миловидной секретарше областного шефа принести заключенному бутылку воды. Полиция успокаивала несчастную девушку после того, как подозреваемый трагически погиб от сердечного приступа - возможно, виной тому был сильный стресс, последние дни перед задержаниями он явно толкал себе в рот горло коньячной бутылки и, разумеется, прекрасная Раэль вовсе не виновата в том досадном происшествии. Полиция сыграла все представление, как по нотам. Сейчас, сидя на скамье на заднем дворе «Колизея», Габриэль, искусно дергающий за невидимые нити, довольно и едва ли не сыто ухмыльнулся собственным мыслям. Заправляя выбившуюся из хвоста черную прядь волос за ухо, он уже не мог обнаружить в себе усталости.
Анна обещала прибыть через двадцать три минуты. Последний раз взглянув на монитор, мужчина спрятал телефон в карман свободных штанов, застегнул на молнию, чтобы не обронить ненароком еще не сыгравшую свое безделушку; если их ангелу смерти необходимо задержаться, никто не станет ее упрекать. Несколько лет подряд он маскировал ее возраст, пристрастия, опыт, менял запахи бумаги, как алхимик, иногда баловался почерком на документах - случись так, что кто-то из подчиненных отобьется от рук или делами решит заняться частное агентство, отправятся к графологам, френологам, хиромантам, веры которым нет, но как знать, ничего не выльется на поверхность. Гарант. В свою очередь Анна платила звонкой монетой, все свободное от основной работы время уделяя элитному клубу с самой кристально чистой душой, какую было только возможно найти в этом городе.
У свай далекой пристани в плесе приплясывают щепа и окурки, у уха зудит поздний комар - мах рукой и нет бестолкового насекомого, отживающего свои последние часы перед тем, как ударят холода, гаснут синие маковки бизнесцентра, как купола греховного храма посреди залитой безверием пустыни, коревой краснухи современного честного дела; ночная жизнь только началась, только разгорелась от брошенной в пасть музыкального автомата монеты, но кто-то вернулся с работы и ждет уже колокола к отходу и впереди для них конечно сон здоровый шестичасовой в лавандовом белье, в квартире с европейской обстановкой, ортопедической подушкой и сероглазой ангелицей женой - только не здесь. Красные всадники под змеистыми двухвостыми знаменами, мельницы и виселицы на холме - за ними - горящий город. И торжественно гудящее большое пространство над головой. Воздух этим вечером чистый. Здесь все иначе. Спать будем днем.
Минутная стрелка в последний раз сместила штык позиции перед тем, как неровный шум двигателя донеся от ворот - должна была придти грузовая машина и, судя по всему, именно ее сейчас бегло осматривали охранники у входа, задавая несколько коротких вопросов водителю. Это лицо было незнакомо местным церберам, насколько удалось понять из обрывков диалога.
Четкий щелчок.
Вспышка.
Свет.
Отовсюду. Только тогда грузовик пропускают на озаренную, словно по безоблачному утру, площадку. С тихим шорохом закрываются тяжелые раздвижные ворота, скрывая внутренний двор от взглядов зевак, бесконечным, лишь изредка редеющим потоком прохаживающихся вкруг неприступной крепости элитного заведения для тех, кто готов. Снаружи, он успевает еще заметить до того, как сойдутся в центре широкие столпы и фиксирующие штыри займут свои места, как расстилаются по стене здания напротив в галопе серые остроухие тени - должно быть, бездомные собаки разбегаются, почуяв нешуточную угрозу. Спустя некоторое время, понадобившееся водителю на то, чтобы занять удобное место на площадке, фонарный свет выхватил маркер на слегка запыленном боку грузовика: FD- 347. Матовая лампа, одна из пяти товарок, лениво мигала от перепадов напряжения - сегодня в клубе большое количество посетителей, дела бездны никогда не касались радужной верхней палубы.
Вся обстановка – декорации гостеприимного предательства.
- Вечера, - он вторил эхом, неторопливо поднимаясь со своего места и походя к остывающему грузовику: горелый жар ударил в ноздри, заставляя едва заметно поморщиться. На ходу мужчина с завидной педантичностью надевал тонкие черные перчатки из матового латекса, - надеюсь, тебя предупредили о риске, сопровождающем курьера.
Как жаль, что не все в те дни знали жаргона ипподромных шулеров, в рядах которых мог смело числить себя Габриэль, и не владел шестьсот шестьдесят шестым чувством - потные ладони от волнения, оставившие на кругу руля едва приметные влажные круги, истерический комок под кадыком, колкие мурашки на мошонке, приступы отступления и отчаянного бегства - единственного противоядия, которое делает человека человеком и дает ему шанс выжить. А уж этому человеку давно было пора взяться за собственную голову, возможно от острой жалости к себе, возможно от нежданно прибавившегося ума не соваться туда, где заведомо гибло, но сейчас, как ни крути, он стоит здесь и что-то уже лопочет о волках, отпирает заднюю дверь. Самое разыгравшееся воображение не смогло бы заставить Габриэля забыть легкую духоту запаха, способного сдать своего обладателя с потрохами даже в парфюмерной лавке. Давно не виделись. Не узнаешь? Мне довелось убить тебя.
Пряча улыбку в тени, упавшей на лицо, мужчина легко поднялся в кузов, ладонью громко хлопнув по деревянной прочной крышке: внутри раздалось ворчание, дохнули паром из просверленных отверстий звериные пасти, но более не раздалось ни звука, не случилось желания вырваться из плена - притихшие звери, как можно было догадаться по скрипу когтей по лишенной подстилки поверхности, забились в дальний от человека угол. Должно быть, прижали уши к крупным головам. Все правильно. Если они и смогут узнать меня, то ты - никогда.
Хриплую матерную брань удесятеренно, как в черный микрофон, повторило гулкое эхо подземелья - язык, на котором говорили люди, поднимающиеся по ступеням из подвальных помещений, не был ни японским, ни английским, ни немецким, а являл собой жгучую смесь африканского выговора с французским акцентом. В негласном штате сотрудников арен числились разные люди, среди которых встречались и готовые на всякую работу, требующую грубой силы, эмигранты из французских колоний в африканских странах; неприхотливые к условиям жизни, они привыкли не трепать языками без дела, с собственными законами чести выполняя свою работу и получая за нее неплохие - даже по меркам этого мира - деньги.
- Как вовремя, - два чернокожих работника подошли, повинуясь скорее взмаху руки высунувшегося из кузова Джея, нежели среагировав на его достаточно тихий голос; перейдя на английскую речь, он продолжил, - это - вниз, за электрощит.
Нет там бронированной двери, охранного поста, заваренного люка бункера с черепом и скрещенными костями. Просто долгий перегон с хрустящим под ногами бетонным песком, который не успели еще до конца вымести после установки новых опор для ограждающей арену клети. Джей спрыгнул обратно на площадку, уступая место носильщикам. На бритых смуглых черепах налились подкожные вены, когда великаны подняли короб, вытаскивая его из грузовика - заметались, поджав хвосты, звери, недолго, но шумно, чтобы привлечь к себе ненужное внимание; благо, что охрана умела ценить свою жизнь и жизни своих семей. Люди с их должностей все равно живут недолго, так стоит ли собственными руками укорачивать срок?
Джей подошел к черной двери, которую захлопнули за собой французские наемники - вернее будет сказать, мертвые рабы по их же мутной логике, мертвым не стыдно за содеянное - отщелкнул задвижку, распахнул створу, придержав ее плечом.
- Первый раз? - окликнул он курьера, чей вид говорил о нежелании долго задерживаться в недружелюбном окружении. Ситуация приобретала откровенно сюрреалистическую сырную корочку. С бумажной фиалочкой на верхушке, - идешь с нами. За «товар» тебе ответственность нести.
Японский с откровенными голландскими нотами. Напускная добродушность в миле от доброты.
Там, наверху, чей-то «новобрачный вечер» в провинциальных «пяти звездах», старые хиты, стробоскоп, фуршет, вечерние платья, дедовские смокинги. Шампанское, хрусталь, свечи. Оливка полетела в мусорную корзину. Здесь - долгий глухой шум, как от идущего в адские чертоги метро, слишком долгое, протяжное гудение за стеной старого рефрижератора с крюками для мясных туш и в этот зовущий издевкой жермэ полумрак проходят оба носильщика с коробом - если не приглядываться, не заметно даже, что дается им это слишком легко - спускаются по широким ступеням, знакомым лучше старушечьей кожи их родных матушек. Сколько там было общего веса - уже не важно.
Курьера Джей пропускает вслед за ними. Всем идти в одну сторону, а Анна, если свериться с часами, уже вскоре покажется в излюбленных своих казематах, готовая к дорогой сердцу работе. Он решил остаться у входа, дожидаясь ее и только обернувшись, крикнул с легким смешком в полутемный проход:
- Следуй за черными зайцами, не заблудишься, - и закурил вновь из тех сигарет, которыми поделился Мигель. Там, внизу, один из мастеров должен встретить подоспевший к сроку товар и распорядиться, в какую клетку их посадят после осмотра Медика.

Здесь вроде никого нет, но кажется, что темное помещение дышит. Дышит сипло и медленно, как старик при смерти, натужно и тяжело; это невидимые лица мертвецов прислоняются к стенам с обратной стороны, это раздирающий изнутри надтреснутый гул, миллиарды крохотных ртов липкого душного страха, что тянут без устали жизненные соки и становятся все больше. Это дыхание бьет по ушам, не относящееся к обыкновенной категории звуков: оно просто сопровождает каждое белое движение в черном мареве, оно просто пульсирует и клоака окружающих стен содрогается от него, словно живая. Больные раком дышат так, весь этот город - прогнившая болезнь уже далеко не чистого разума. Огромная опухоль в мозгу, набухающая и чернеющая, пожирающая изнутри; демон позволил человеческому телу слегка расслабиться после свершенного обрядного пиршества: длинные, бледные руки раскинулись на сухих бортах расколотой ванной, бестолкового корыта с грязной коркой на дне, и почувствовать вновь ни с чем не сравнимое прикосновение прошлого. Человеческое тело улыбается, словно в полусне, сильно запрокинув голову назад, на расколотый кафель, из-под которого бегут, спасаясь, белесые насекомые. Конечно, он улыбается. Метадон. Метадон по венам; они уехали, он остался; демон раз за разом дает измученному сознанию испытать то, что было когда-то - возможно, в прошлой жизни, возможно, даже не с ним, он делает все, чтобы скрыть агонию истязаемого разума, который не мог побороть честными способами, лишенный полной силы. Но, так или иначе, он твердо намерен добиться своего.
Пыль. Белесоватый серый пепел ложится на содранное покрытие пола ровным слоем, глубоко забиваясь в следы от вырванных с «мясом» половиц, оседая в глубоких провалах, образованных провалившейся вниз мебелью, мягко, как сладострастно спаленные в камине признание в высоком и верном. Демон заставляет его подняться, расправить плечи, дает на мгновение полными легкими вдохнуть обилие той силы, что наполнила напряженные жилы, и вновь запирает озаренную безверием человеческую волю. Стена сминается под когтистой лапой практически беззвучно, поднимая в спертый воздух несколько небольших смерчей, принявшихся с запалистой радостью играть с друг с другом, но, устыдившись, с легким вздохом опавших в ставший реальностью пепел. Подошва ботинок слегка скользит по крупной бетонной крошке, усыпавшей все вокруг. Солоновато ирреальный привкус его оседает на языке, игриво щекоча нёбо остриями стрел, разорвавшими тело святого Себастьяна. Ржавчина на языке заставляет здание передергиваться, роняя на разбегающуюся под взглядом воров и убийц улицу мгновенно сгорающие клочья белого тумана. В этой комнате много лиц, которые когда-то встречались человеку. Миловидные и суровые, добродушные и злые, отмеченные печатью страстей и оттененные флером искренней невинности, все они имели свои голоса и следы от поступков, бормотали что-то бессвязно, сплетничая друг с другом и бахвалясь свершениями, которых никогда не совершали, и заслугами, которых никогда не существовало. Среди этих лиц есть солдат, у которого нет половины лица, есть женщина со сколотым дном стеклянной бутылки во рту, есть мальчик Аль Хабиб, который смотрит изнутри в самую душу и неустанно проклинает своего убийцу, посылая к его спине ядовитые плети на певучем древнем языке. Лапа демона, полностью сменившая собой столь неудобную руку человека от локтя вниз, зачерпывает пригоршню пепла, смешанного с крошкой, с карминовым кирпичным вкраплением, с металлической стружкой и размазывает ее по одному из лиц, заставляя то закашляться; как солдат перед боем, он обнаруживает пыль и пепел на собственном лице, будто выдернутом из прошлого: теперь сером, но молодом. На миг ему показалось, что он задохнется. Остро-пыльное ощущение пепла в глотке, на губах, языке. Его солоноватый и в то же время пресный вкус. Нет. Он мотнул головой. Это показалось человеку, поднявшему непокорную голову на немой зов - немыслимо - этой девчонке, которой когда-то запретил причинять всякий вред и лишь оберегать от напастей, как самый верный пес из всех живущих. Демон усмехнулся чужими губами.
- Где твоя тень? - шепчет беззубым ртом размозженная несколько часов назад голова юнца, валяющегося на захламленной кухне.
- Где твоя тень? - закрадывается под одежду призрачное прикосновение ветра из высаженных окон; ссадины на его руках уже затянулись, не оставив после себя ни следа.
- Где?..- внимательно и с интересом смотрит демон на того, кто положил начало собственному разложению; сейчас демон благодарен катастрофе, позволившей ему, наконец, сбросить строгий ошейник, столь долго сдерживающий власть и подавляющий волю. Мужчина остановился в дверном проеме. Шаги. Запах.
Ты так напугана и одинока. Палач спускается с помоста и мне осталось недолго. Я не хотел бы быть с тобой в этот день, я не хотел бы видеть твои глаза в этот миг, когда оставлял мягкий поцелуй меж тонких твоих бровей поцелуй – как индийский «тилак», ставящий последнюю подпору осыпающемуся в бездну миру, городу, тонущему с гулким стоном уходящего ко дну корабля, на котором все оказались не просто так.
Я не хотел бы быть тобой в этот день. Даже в миг, когда ты убивала, глаза твои оставались прекрасны, будто душа твоя все еще сидела на реках Вавилонских и плакала. Только самых любимых детей своих Создатель одарил такими глазами. Не «даже». Особенно, когда ты была способна совершить больший грех, чем связь с порочным.
Когда она заходит в квартиру, ставшую ночь назад надежным гробом с вколоченной уверенной рукой крышкой, под ногами ее хрустело бутылочное стекло, мелкие сколы резных капителей и витражных лиц святых, что смотрели глазами такими же прозрачными и обвиняющими. Хрустели, отражаясь в воздухе прохладно и гулко. Когда она спрашивает, желая услышать родной голос - уже не смотрит по сторонам. Слева, в тьму по узкому коридору, белый детский труп. Резиновая голая кукла со свернутой шеей. Что же ты наделал. Чуть правее, стоит опустить глаза, немым укором скомканный железный стул с вывалившимися из гнезд болтами, из-под которого видна только реберная клеть, словно украденная из кабинета наглядной анатомии; в ней уже зарождается новая жизнь. Что же ты натворил, глупый. Купился?
Какое удовольствие может испытать человек, толкнувший в десятиметровом панно последнюю фишку домино? Наверное, нечто сравнимое с ощущением Бога, некогда сотворившего мир.
Монотонно-черное месиво на глазах расцветает хитроумными узорами, заранее продуманными, запланированными, почти как театральное действие с актерами, которые никогда не совершают ошибок. Это ли не лучшая сказка на ночь? Демон испытывал нечто подобное, когда добился своего и чужими глазами оглядывал творение рук своих. Только она пришла ставить все плашки на место. Сейчас, когда почти все удалось.
Демон встретил ангела в проходной гостиной, замерев с противоположной стороны: как и прочие, помещение было слишком разрушено, чтобы представить его до катастрофы, напоминавшей ныне ленивую осеннюю войну. Демон улыбнулся ангелу, с неизмеримой гордостью показывая ему свое новое творение; свое детище, потерявшее прежний облик, венец своего создания. Медленно подняв чудовищную лапу к голове, он развернулся к ангелу боком, чтобы видно стало в иллюзорном свете фонарей, как блестит в основании шеи металлическая бляшка. В следующий миг черные когти подцепили неплотно прилегающий край и одним движением выдрали из брызнувшей кровью плоти кусок металла. Бесполезный последний шип ошейника. Это движение на шаг шатнуло его в удушливую, бешеную злобу: так смертельно больной в агонии своей хочет, чтобы вместе с ним сдохли все остальные, оно накручивало, заговаривало, мысли кривлялись, но по виску скользнула единственная капля пота. Мертвая вода. Этому нет и не будет названия, как нет его у того мышечного мешка, что болит и воет под шестым ребром слева.
Неуловимое движение. Оледенела и еле двигалась нижняя челюсть, как при инсульте. Очередной день прошел, очередная вечерняя заря занялась. Темные силы загнали меня под землю. Они так и не ушли. Правосудие бессмертного греха. Мертвые слышат меня, Эмили.
Разрушитель выходит на свет, потому что память убивает меня.
И память, вылившаяся из-за поставленного людьми в белых халатах барьера, раздирает все то, что было когда-то Габриэлем, дарует всевластие демону, которому принадлежат крики дьявольских чертогов, ледяное пламя, иссушающее даже бессмертную душу. Память толкает его вперед и лишь в одно неуловимое движение он оказывается на четыре шага ближе к девушке на другой стороне комнаты: на другой стороне сгорающего заживо мира, уже почти готового к собственному перерождению. Блестящий металл падает, катится, задорно подскакивая на пыльном слое, к ее ногам, как монета, отлитая серебром. Последний ненадежный шип истончившегося ошейника.
- Его здесь нет, Эмили, - демону трудно совладать с человеческим голосом. Он говорит, но речь его кажется записанной на старую пленку, лишенная выражения, но насытившаяся скрежетом помех и перебоев. Глаза Твари, лишенные зрачков, слабо мерцают в полумраке, неотрывно смотря на ангела, неуверенно сложившего за спиной своей крылья; то существо все еще держит в узде желание человека, оказавшееся сильнее его самого, - его здесь больше нет. Есть я.

Вы точно знаете, что для гарантированного спасения необходимо оставить позади слабейшую половину группы, которые после вашего ухода будут жестоко убиты. При этом оставшиеся в живых о судьбе оставленных не узнают. Что вы скажете зависимым от вас людям?
В тишине пищал монитор и гудели вентиляторы кондиционеров.
Кремация состоится послезавтра. Рефлекс зрачков все еще прослеживается.
Пока он еще с нами, посмотри мне в глаза и честно скажи: ты знаешь, как это на само деле - умирать в первый раз? Страшно, больно, неприятно?
Когда герой войны - это тот, кем ты станешь и, когда вернешься домой, все они будут чертовски тобой гордиться - каково это? И вот будешь ты нести этот бестолковый флаг, нести даже в могилу, если тебе придется. Герой войны - это то, что видят они уже сейчас, но на деле лишь бестолковые нечестные медали и шрамы, за которые они так чертовски гордятся тобой.
Стеклянные зрачки в точку.
Нож соскальзывает и задевает один из пальцев, а боль уходит, не успев толком появиться, потому что и рана заживает мгновенно. Скука. Нож соскальзывает еще раз, теперь уже сильнее и по месту более чувствительному. Все такое же.
Едкий до рези в глазах запах хлорки. Лицо белокурой женщины на настольной фотографии корежится, она раскрыла влажный красный рот, как мокрый половой орган, у нее давно вытекли глаза и кудрявый скальп сполз, как у старой грязной куклы. Она валяется на постели в одних трехдневных трусах, накачанная наркотой до последнего передоза, телефонная трубка снята, короткие гудки, муха ползет по обоссаному левому бедру мертвой Нормы Джин Бейкер. Рядом с ней я небесный шаман, подключенный белыми нервами к электронному эфиру к светопотехе шума, у меня сотня рук и мириады слепых глаз, вокруг меня - совершенный хаос, как бешеный разворот театральной глубокой кулисы в золотой нефти, усталый тленный запах сожженного сандала, мускуса, пота, мокрой подмышечной шерсти, потешного пороха и серы, блевотины и винного уксуса, которыми протирают по старинке молоденькие новоделы зеркала, вставленные для форсу в барочные, насквозь червивые бургундской резьбой, оправы и только они старались еще изо всех последних сил, таращились из зыбкой светотени, выкашливали, как чахоточный - куски легких, истошные отражения человеческого заката.
Зрачки в точку. Стеклянные.
Ты все еще отдаешь себе отчет в том, что делаешь?
Почему твои ноги опутали провода в белом истечении?
Этот яркий свет, падающий ровными линеечными полосами от оранжевых светильников на потолке, перестал слепить после третьего мнимого расстрела с мешком - без мешка на голове и сейчас воспринимался практически родным. Только мнимых расстрелов я больше не боялся. Наоборот, после пятой или шестой инсценировки начал молиться, чтобы на этот раз все было по-настоящему.  Эти стены, облицованные желтой кафельной плиткой, болезненно покрытые застарелым бурым налетом, казались опушенными прозрачной плесенью, расплывались в глазах, солнечный сок на чумной игле. Этот холод и сладковатый тошнотворный запах заполнили собой все возможные грани оставшегося сознания.
Опустив безвольно руки, он стоял посреди узкого коридора, освещенного длинными лампами дневного света, некоторые из которых были уже давно неисправны и тишина, стоявшая в этом переходе, над подвесным мостом плит из розового туфа, нарушалась мерным гулом и стрекотанием этих ламп. В спину тупо тычется навалившийся усталостью сумрак, впереди прохода - хорошо освещенные распашные двери без ручек. Стекло в деревянной крашеной оправке, хлипкое, бутылочное. Морг. В шипении ламп он отчетливо различает голоса.
Коридор, заставленный носилками с черными полиэтиленовыми мешками, удушливо-сладкий запах, становящийся невыносимым, красная шерсть на морде тотемного волка, черные ягоды, громадные фигуры теней на внутренней лобовой корке мозга, серые люди со впавшими глазами, стоявшие вдоль стен.
Взгляд упал на металлический стол: под серой застиранной простыней, отслуживающую свой последний раз, сквозь которую неровными подтеками проступали кровавые пятна, лежало тело - и пускай он не видел, но был уверен в этом.
Его тело, с которого он в нерешительности не мог откинуть потертую материю.
К изголовью подошел человек: вступил в круг света, осунувшийся, походивший на бесплотную тень без осознанного пути, без жизни и страсти - он смотрит на подошедшего, узнавая неровные ломаные движения подпаленной кинопленки, костлявые руки молодого еще Кобокена, которыми он упирается в стол, склонившись над телом.
Что ты натворил?
200 километров в час. 20 грамм в вене. Зрачки в точку.
Кобокен, в нелепой своей солдатской форме песчаного колера, сгибается, чтобы прижаться лбом к тому месту, где у лежащего должна находиться голова и ткань окрашивается от прикосновения проступившей кровью, совсем недавно начавшей остывать, сбираться чернью в прилегающие к столу ткани. Разгибается. На высоком лбу остается кровавый отпечаток.
Пальцы сдирают простыню с тела.
Неопознанный труп важно лежал на спине. Грудь выпуклая, срезы мяса, как окна на красный марс.
В первое мгновение смотреть на себя со стороны - страшно. Неосознанно, беззвучно и необратимо страшно. Половина лица, там, где под черепной коробкой раньше располагалось место под правое глазное яблоко и часть мозга, была выворочена - словно содержимое черепа вскрывали консервным ножом и наспех вытаскивали ценное содержимое, чтобы свежим мясным шматом бросить на весы, в оборот, в рот, в рот. В льстивой поспешности вскрытая грудная клетка ощерилась в дрожащем свете ламп белыми осколками ребер. Левая рука. Кто-то заботливый решил срезать всю плечевую кость для удобства.
Он поморщился, чувствуя как что-то теплое и липкое стекает по шее.
Правый глаз перестал видеть. Коснувшись правой половины лица ледяной ладонью, он ужаснулся от того, что почувствовал под пальцами то же кровавое месиво, что видел на столе перед собой. Это ты во всем виноват. Он видел собственные торчащие ребра. Трогал их левой рукой, которой больше нет.

Дверь в дом открыта - заходили люди, останавливаясь в гостиной. Трое в форменных фуражках таможни. Полицейские формы. Мотоциклист дорожного патруля в искореженном шлеме. Женщина как манекен появляется на столе - нижняя часть  тела раздавлена и искорежена колесами. И другие. Их было много. Он не считал.
У стены между высоким арабом с разбитым лицом, и ажаном в каскетке стоял высокий стройный мужчина с комом мясокостного фарша вместо головы. По углам комнаты копился бормочущий желтоватый туман, густой и вязкий, как овсянка, туман был живой, дышащий на всхлип, на раковый хруст распада , полный кривляющихся лиц, тел, узоров и образов.
Все разбивается о вырожденный смех. Глухо, как из под подушки.
Женщина с пулевым входным отверстием вместо переносицы делает укол покойнице.

Прекрасный ангел смерти, вдохновленная Анна подала тихо посмеивающемуся мужчине руку, помогая подняться с пола, как поднимают рабочие нагруженную кирпичами тележку или уродливый гипсовый слепок. Отряхнула раскрытой ладонью по спине, темно-синими ногтями - как символично - меж позвонков впилась, добиваясь к себе внимания. Пятна на ее шее - красные.
- Панацея?
За его спиной Анна, не зоны видимости, резко ударила двумя пальцами под подбородок и прикусила ноготь на большом правой руки - быстрый блядский жест на автомате. От нее дохнуло холодом и морским йодистым запахом.
Добрый доктор принес раскаленный добела нож.

Посмотри мне в глаза и скажи - ну как это, умирать в первый раз?
Есть желание повторить?

Декабрь. Первая ночь.
За окном чахлая метель, достаточно тепло.

Ох, как ты права, мадам Амальгама, против Колеса Шамбалы не попрешь, единственный бог в которого я верю - это колесо. Его ободья то ломают мне все кости, как щебень в камнедробилке,  то швыряют головой в облака на скорости света, и главное, колесо никогда не остановится у меня внутри, даже после выстрела или я просто оболью его бензином, подожгу и пущу вскачь по косогору в ночь, когда апрель становится маем.
Широкой теплой ладонью Габриэль похлопал все еще пребывающую в весьма бессознательном состоянии фаэри - голова в ореоле черных спутанных волос мотнулась раз, другой из стороны в стороны, но лишь спустя минуту к меловым щекам начали возвращаться краски жизни. Ее дыхание булькающее, словно в легких до отказа речной воды, мелкие рачки, водоросли, капает уже помаленьку из опущенного уголка рта, зубы как вымытые камешки.
- С прибытием.

Война. Щедра на выстрелы, рваные раны, вскрытые вены,
Под ледяными пальцами остывает тончайший пластик ее синтезированной кожи, испаряется миллиметр за миллиметр с каждым прикосновением: эта женщина огнем изнутри опаленная, ей не нужен дождь стеклянных осколков, но едва ли она не столько же проклята, как и человек без прошлого - женщина с разрушенной жизнью, разбитым в неуемной убежденности в собственных нелепых принципах, разломанном надвое хлебе существования, которым она никогда и ни с кем не сможет поделиться.
Война. Щедра на перемены к худшему, слепа к старым.
Человек без прошлого может смеяться ей в лицо, зная свое превосходство - это его горечь, его знание, что если было плохо, то станет хуже, бешено закипающая сталь между пальцев, сжатый кулак с пойманными нитями невесомой души и застывший вместо крови в жилах яд, медленный яд горечи саморазложения. Вынести можно абсолютно все, привыкнуть можно к абсолютно ко всему, можно перестать бояться мнимых расстрелов каждым проклятым утром, ко всем закрытым дверям, в пыткам собственного разума и самосожжению на костре несбывшихся планов, к которым щедрой рукой бросаешь знакомых и незнакомых людей. Привыкнуть можно ко всему. Смерть может отобрать у тебя все, но не сможет стереть память, никогда и ничем, а ты всегда будешь жить с вырезанными на обратной стороне воспаленных глазных яблок числами прошедших дней, Если веки горячи, а пальцы холодны - это первый признак высокой температуры или безлунной ночи. Белые сны - признак лучевой болезни. Кислый привкус во рту, спазмы и сухие позывы внизу живота, аритмия - признак ломки. Дом дышит. Парок над губами.
И он смеется ей в лицо, слушая все это - все эти полубезумные бредни, в которых благодари судьбу и проклинай судьбу стоит плечом к плечу, смотрит за тем, как дрожащие руки ее приводят в порядок внешний вид, который никого в этом городе уже не беспокоит и позволяет это сделать. Закончить ритуальные приготовления, прежде чем мгновением движения заламывает тонкое запястье вверх, выкручивает ее невесомую руку за спину и прижимает к себе эту прекрасную черноволосую куклу безвольной игрушкой с обрезанными нитями. Он дает ей возможность не просто увидеть несколько вариантов развития событий, в подлинности которых можно сомневаться больше, чем верить в их правдивость, но и на собственной холеной шкурке почувствовать этот страх и боль. Узнать, как никотин обволакивает внутри все врезающиеся в раскрывающиеся легкие лезвия, с каждым натуженным до хрипоты вдохом просачиваясь все глубже и глубже; как ввинчивается вместе с обрывками материи, ошметками кожи и разорванными пластами мышц свинцовая пуля с чужим именем, и, не давая времени мозгу понять произошедшее, уже останавливает бег последних двадцати секунд сердца; не спрашивая дозволения, он за какую-то минуту заставляет ее взглянуть в искаженные ужасом лица людей, роняющих почерневшие зубы на снег или загребающих пепелища домов обрубленными пальцами, чувствующих смерть или не понимающих еще ее присутствие в отсыревшем дыхании песчаного пира. Он позволяет ей умереть для того, чтобы почувствовать боль куда сильнейшей утраты, чем уже довелось пережить влюбившейся в падшего фаэри, и проживать ее столько раз, сколько выдержит нежное стеклянное сердце.
Потерять можно все - и вынести это, принимая пустоту на месте того, кто когда-то был, но память содеянного или утраченного ты не потеряешь никогда: в конце концов ты просто захлебнешься ей в порыве накатившего. С тихой усмешкой мужчина отводит взгляд: Вилетта видит остров проклятых, чувствует осколки стального льда от взорвавшегося стекла в легких, коматозную тяжесть в подгибающихся ногах, истекающий кровью серный пепел и на белой бумаге светящиеся болью буквы.
Смешок. Показывать ей все это так же цинично, как придавить обитым сталью ботинком окурок на разложенных между рельсами внутренностях.
- Нравится? - рядом с ними мальчик без лица кричит, женщина с обмороженными губами выжимает подол, выкручивая жгутом, но это не кровь, это темная нефть или мазут; рядом с ними во всей кухне бомжи - вшивые подстилки, пластиковые тары, объедки, гнойные бинты; из коридора голоса, цыгане, сифилис, смердит; бетонный шов в полу сочится грунтовой водой. Колотый сахар фарфоровых электрических патронов семидесятых годов и метлахской банной плитки.
- Я помогу тебе, - вдохи иссыхающих глоток растворяются; все, что было вокруг - только воспоминания, призванные человеком без прошлого как наглядная демонстрация всех возможностей, которыми обладает совершенное изолированное сознание.
- Иди в гостиную, - мужчина тихо рассмеялся, на миг сильнее выкручивая запястье Вилетты, но после вновь смягчился, - будет тебе чудесное исцеление.
Отпустив фаэри, он развернулся к раковине, снял с хромированного борта тряпку, которую бросил поверх осколков и разлитого кофе. Ежедневная доза мизантропии, вакцинация холодным безразличием - у каждого были свои способы оставаться на плаву. У кого-то проще, у кого-то сложнее.

Звон керамических осколков наполняет собой небольшое теплое помещение, вспугнув притаившиеся в укромных уголках тени, отколовшаяся ручка юркнула под стол, затерявшись под нижним узким ярусом, но все это не заставляет его отвести взгляда; это не бочка с порохом, это не склад химических отходов - Габриэль не видит причины реагировать на зарождающуюся в семени гнили истерию. Поэтому он случает молча, бесстрастно смотрит ее представление, с неподдельным удовольствием внутри смакуя каждое произнесенное слово, каждый звук, слетевший с ее обкусанных губ и слепо ткнувшийся под высокий потолок. В паутине чуткого слуха - самые тонкие, практически интимные интонации грусти, затяжной тоски. Как собака по своему хозяину, - и от этой мысли он тихо усмехается.
Не сумевшая забыть, собака все еще желает добра тем рукам, что когда-то были готовы отправить ее на усыпление.
Не успевшая понять, женщина все еще хочет показаться сильной и, должно быть, ее можно уважать за это.
- Чего же ты ждешь? Воспользуйся своей магией, - он сделал шаг вперед. Словно длинными лаками паука мертвенно-бледные, холодные пальцы стиснули кольцами узкие запястья фаэри, потянули ее руки вверх, в безвольную позу сдающегося, побежденного и невольного; взгляд о взгляд высек голубую искру, но темнота ее глаз, полная затаенной угрозы, не смогла ничем смутить тонкие росчерк его зрачков - все те же мелкие, впившиеся, словно иглами. Голос Габриэля отозвался утробным надорванным смехом, раскатами мутного эха поднимающимся из расслабленной грудины, но растворяющимся уже где-то в диафрагме: полнящийся беззлобной усмешкой и крайней мерой снисхождения над той, что решила посчитать себя все контролирующей; все ведающей.
- Давай, загляни еще раз. Глубже.
Реальность - одеяние из нервной ткани, сброшенное под стеганым одеялом быстро рассасывающегося света дня, сознательная амнезия множества прожитых жизней и жизней еще не прожитых, где всякое свершенное существо может быть еще тысячу лет, как насекомое в капельке смолы или древнее божество с неисчислимой властью, когда захотят, в любую из исполненных иносказания миллисекунд. Реальность - состояние надлома сознания, когда иллюстрированный сизыми тенями мрак медленно вползает внутрь, затекает остывающей жижей, принося с собой череду зверских лиц, в которые приходится вглядываться, заглядывать каждому в глаза; это знакомые взгляды, выражения губ, разворот бровей, и только мелькает блестящая монтажная последовательность. Выгорающие один на другим кадры памяти на сетчатке. Почти как метастаза. Утлый уголок подсознания, непригодный для жизни. Реальность - мгновение, когда он заставляет Вилетту поверить в то, что эта минута, этот эллиптический индекс, в котором все возможное и невозможное сливаются воедино, никогда не закончится. Окружающая темнота ни за что не отступит и холод темной ее воды не отпустит судорогой скованные ноги. Хомуты этой гулкой реальностью гнутся, будто тонкая проволока, с тончайшим скрипом поддаваясь под тяжелыми прикосновениями не человека, не демона, просятся на свободу. Сейчас он - инквизитор ее вскрытия, существующий на грани их реальностей.
Словно внутренним огнем охваченные, ее запястья под его ладонями потемнели - словно покрылись копотью, затянулись плоскими плотными узорами черного дыма: до самых кистей в одно мгновение кожа стала линялой и сухой, словно присыпанной щедро зачерпнутой из кострища золой. Изнутри, от самого нежного сердца, по телу ее разливался жар, пламенным колесом проходя по венам, истончая каждый сосуд, спаивая, сливая в единую густую массу, наполняя собой само существование фаэри нестерпимо сильной, физической болью.
- Что ты видишь?
Почернели кончики изящных пальцев и в черноте этой, вязкой и сгущенной, утонули тонкие пластинки ногтей, дрожащие приподнятые костяшки, от напряжения сведенные вместе, - все это время он смотрел ей в глаза, не разделяя слез или отблесков света; слушал ее дыхание, не выделяя старческого хрипа; всматривался в лицо, на котором столь живо отражались все ее чувства. Самые смятенные и самые искренние. Иссыхая, кожа стягивалась с едва различимым треском, лбтягивала отяжелевшие посеревшие кости, лопалась, обнажая вяленное, выбеленное и выпаренное жаром мясо.
- Ты все еще думаешь, что сможешь возродиться?
Одним направленным движением он заставляет Вилетту опуститься перед собой на колени, до боли вздернув вверх ее руки, рассыпающиеся пылью былого, жеманно осклабленные прекрасные крылья, расходящиеся, будто рваная калька под острием, лоснящиеся водянистым битумом следов испарившейся крови.
Здесь нет зеркал, зеркальных поверхностей, чтобы получилось скрыться; матовый отсвет от черной плитки, ломаный пластик и тонированный металл сложной клеткой удерживают ее одинокую душу, не позволяя вырваться из плена поднявшегося в душе, черного ужаса - столь же древнего, как сотворенный мир. Вечность передается по кругу из чаши в чашу. Все огни Твари в глазах Габриэля гаснут один за другим, потушены ползающими полпредами хаоса и кошмара, и сковывающий душу фаэри страх, сжимающая горячей дланью боль медленно отступают. Тени смеются высоко над головой.
Слегка покрасневшая кожа ее рук остается все той же нежной, бархатной, все возвращается на свои места и лужа разлитого кофе все так же блестит на полу. Почти тепло, почти открыто, мужчина улыбается и наклоняется чуть ближе к лицу своей пленницы. Не пытаясь запугать, но ставя перед вопросом.
- Подумай хорошенько.
За стенами особняка прокаженные крылья хлопают в сахаре и соломе. Кто-то плачет, кто-то смеется, кто-то криком напомнил город, на улицах которого остается все меньше и меньше людей, но вряд ли кто-то из смертных догадывается о том, что они в безопасности - и только наполненные магией умирают за время одного рассветного дня. Даже те, у кого самый яркий нимб, носят тени в душе. Он отпустил руки Вилетты, оставляя ее на полу сломанной, игольной куколкой, красивой даже в сетке пустынных трещин, и стараясь не думать сейчас об Эмили - ангеле, которая стала хранителем части горькой, грязной души. Незримо проклятая, она теперь была с ним связана не словесным договором, а приписана кровью, вечным доверием, и что теперь могла сделать пусть даже самая сильная фея с его обречением.
- Я единственный, кто может спасти тебя.
Отодвинув табурет в сторону, Габриэль бросил на полную комков плохо сваренного кофе лужу, придавил слегка ногой к полу; оттолкнул в к стене крупный осколок, наводя сомнительное подобие уютного вида. Когда-то его научили терять, терять большее, чем может вынести психика нормального человека, и теперь перешагнуть через труп было гораздо проще, чем переступить через себя: старый жестокий урок майор никогда бы не забыл и теперь, даже покажись упреждение прекрасной Мериан чем-то более внушительным, ничего бы не изменилось. Сейчас Эмили в безопасности и уже только этим стоит остановиться.

Сицилийцы - крайне суеверные люди, насквозь пропитанные своими убеждениями на тему потусторонних сил и неустанно следящего за ними - за всеми сразу, за каждым в отдельности - Всевышнего, от которого нигде не спрячешься: какой там Дэн Браун с его пресловутым кодом да Винчи, это ведь прошлый век, средневековая наивность в реалиях современного высокоразвитого общества, эдакий забавный атавизм старинных повестей. В славных жарких городах Сицилии водятся свои, куда как более внушительные, чем описанные на глянцевых страницах популярного чтива, ангелы и демоны. В туристическом городке Таормине - оном из самых популярных и фешенебельных курортов на Сицилии, где, как пишут в брошюрах, удушливый запах цветов, жгущий ночной воздух, странное небо с перевернутым месяцем и шелковое шелестение далекого моря, через полтора часа дружеского трепа под бутылочку Amoretto с удушливой клубничной оправкой, за три крепкие сигареты с набивной в табак мятой, один теплый поцелуй в персиковую щечку и кое-что сверх того - при запертой наглухо двери из ладони в ладонь пухлая пачка межнациональной валюты мелкого размена - один смазливый служка-хорист старой, войну перестоявшей, церкви, поведал своему европейскому гостю одну очень интересную историю, подтолкнувшую последнего на вполне себе творческой направленности мысли. Умница, пресвятой Санчо. Сверх задуманного гость от души поцеловал христова жениха в горькие миндальные губы, на чем их и застукала святая проститутка Марена и устроила скандал на таких децибелах, что под сводами церкви тревожно заплескали крыльями всполошенные горлицы - будто ангелы небесные зааплодировали тому свершению. Уже через час тот странный европеец - несомненно, одетый по новейшей туристической моде и даже с мыльным фотоаппаратом за пару евро на шее - сидел на чугунной цепи между двумя каменными тумбами, хлебал из плоского горла смятой пластиковой бутылки местное дешевое разливное вино, с его неповторимым бархатным привкусом хвои и чернослива, и пялился на солнечную закатную дорожку на червонном вечернем прибое белела в нежные сумерках светлая платиновая аллея у самой кромки воды, а рядом остывал на нелегальной парковке за раскаленной палаткой арабского торгаша,, взятый сутками назад напрокат байк: максимально пригодная для экскурсий по бесконечным горным переездам модель. А серпантин для него ежечасно гулял под колесами, жег резину на безрассудных виражах - аллилуйя Rockabilly Baby tonight! Сияющей россыпью сыпались внизу с самолетной высоты огни города Таормины, седок, пригнувшись, улыбался. Жесткие волосы трепались по ветру, пока не пришлось остановиться - кончился до капли бензин, заглох на приторможенном обрезки пути мотор. в замершей тиши зажурчал сигналом вызова мобильника - мужчина, даже по последним лучам палящего щедрого солнца держащий руки в перчатках, мягко придушил кнопку и выбросил телефон с размаху в вечернюю пустоту с обрыва. Вот так все и случается, вот от такого и пляшет: особые приметы, дактилоскопия, сканирование зрачка, экспертиза от отпечаткам пальцев, фоторобот, опознание по Бертильону - все, что в его случае отмечено табу. А дальше как по накатанной идут мировые суды с легендарными знатоками своего дела и массивными сборниками законодательств всех стран, оглушительно верещащие в висках полицейские свистки, прочные пластиковые печати на дверях, по траурному тихий лязг карцерного замка, параша в одиночке, - в лучшем случае домашний арест, бега, бега. Комментарии на всех возможных форумах, паника, истеричные статейки СМИ, спустя неделю все эти ужасающие трупные пятна становятся привычными для детей и взрослых, самоликвидация страны начинается на ментальном уровне, нация сама прыгает в пропасть с криком "чур меня" - а те, что с мозгами и деньгами в союзе, отхватывают чего побольше, напитанные чужой кровью до отвала. Но пока все спокойно: ночью с моря пришел большой ветер. Наклонил олеандры и подсвеченные снизу кислотным зеленым светом пальмы у открытых сахарных террас баров и дискотек, хлопнул зонтиками над летними столиками. Схлынула и угомонилась толпа. Высыпали звезды, острые, как гвозди, и тупо тыкались в сваи у пристаней моторные катера с женскими именами и профилями на бортах. Остывал раскаленный асфальт и черепичные крыши. Вороненая рукоять легла в ладонь, как детка в люльку.
   В помещении по прежнему было темно и тихо, да только изредка эта тишина перебивалась дыханием двух нелюдей - всегда открытых между собой, но с недавно поднятой темой словно находящихся на ножах. Никто не должен был задавать этих вопросов.
Холод медленно впитал тепло. 36 и 6. За окном корчатся эти бедные люди.
Габриэль прикрыл глаза, потерев налившиеся свинцом усталости веки кончиками пальцев - с бесшумным шорохом сминаемой кожи жесткой чешуей, серой дубленой шкурой по розовому вздутому телу шрама, по зрачкам под неплотно закрытыми веками до алых разводов напряженной сетчатки. На номер мобильного, дрогнувшего в кармане отложенной в сторону куртки, упало сообщение с закрытого номера, но ему не нужно его читать, чтобы узнать все написанное - все идет по плану, поршень четырехкамерный качает кровь, у основания шеи свербит мелкими разрядами тока, а в городе между тем - паника. Чей-то кредит еще невыплачен, у кого-то пошла уже черная ипотека, с кем-то случилась атрофия мышц, для кого-то наступила кромешная тоска; тяжело провисла подмышечная духота подвальных спортзалов, где полицейская мускулатура толкает чушки; началась извечная толчея из пустого в порожнее, а над всем этим - пудра с золотыми блестками в волосах. Начинается: возбуждение, приток адреналина в кровь, приосаживает город воронье и болотные гады, и сейчас он чувствовал это даже сквозь последние клочья барбитуратной завесы. Бросив короткий взгляд на Виту, Габриэль устало убрал волосы со лба пятерней назад, подставил лицо бледному свету. Близко посаженные пугающие желто-зеленые глаза, грубый квадратный подбородок с ржавыми следами однодневной щетины, не лицо толком, а голая маска потрепанного металла, на которой пробы негде ставить; с каждым легким поворотом фас, профиль, метрическая тюремная линейка.
- Астрид не должна ни о чем знать, - в голосе теплеет, но все интонации словно сбавлены на полтона, полиняли картинками старых плакатов, которые любят развешивать в салонах дальнобойщики, затянулось помехами допотопного радио. Мобильный разражается звуками вновь: на этот раз громким остервенелым сигналом, который не желает прекращаться до тех пор, пока он не примет вызов. Что-то буркнув про себя, Габриэль дотянулся до куртки, вытащил и нее черный матовый короб с ослепительно горящим экраном, вычитал цифры знакомого номера и в какой-то момент даже позволил закрасться в себя удивлению - с какой стати оборотню приспичило бы звонить ему в столь неурочный час? Он прислушался к состоянию души, но ничего необычного не заметил, не было никакого метания или напряжения, а значит с Эмили все в порядке, никакая угроза над его добротой не нависает, но вызов идет не переставая.
- Да? - однако вместо привычного, сипловатого голоса Ноэля, на другом конце связи оказалась та, кого он меньше всего ожидал услышать - и, тем более, даже попросту встретить в своей жизни. Вилетта. There's nowhere you can run to, nowhere you can hide. Непробиваемая логика, выкрашенные эмалью амбиции и мнения, электронные письма и стертые смс-сообщения, приторно-сладкие воздушные поцелуи, равнодушные заголовки желтые газетенок, вишневые косточки, бумажные самолетики, плевки в спину, карнавальный серпантин и картонные сюрикены - она незримо преследовала его во всем с той самой секунды, когда прокляла все существование; она плясала жгучим пламенем в глазах подельников и пела сиренами за спиной, фонарным огнем палила седую шкуру:  женщина, которая не умеет проигрывать.
Побелевшие от исступленного напряжения пальцы сжали пластиковое тело телефона до едва различимого хруста. Голос ее прозвучал небесным набатом в пустой костяной клетке черепной коробки. Ударив по отбою, мужчина подхватил со стола свою куртку, с широкого размаха накинул на плечи мятущийся, остервенелый взгляд остановился на Вите:
- Не выходи на улицу и остерегайся крыс.