Собственническое чувство внутреннего чудовища играло куда большую роль сейчас, когда его смутные, блеклые воспоминания один за одним не прекращали затекать в человеческую голову: их подернутые сеткой трещин картины, тусклые ощущения неимоверно далекой боли, безразмерного счастья, тихой радости, удовольствия, захлестывающего сытой плетью вокруг горла, смеха, звенящего на самой грани восприятия, снова боли, злости, чьей-то крови, которую пило древнее существо долгие тысячелетия до сегодняшнего дня - и будет пить дальше, раздирая слабых и немощных, сильных и здоровых, не разделяя людей или нелюдей, святых или проклятых. Словно специально медленными крохотными шагами и едва ощутимыми касаниями когтистых лап, они все толкали человеческое сознание туда, к иллюзорному обрыву, готовые затопить островок здравого рассудка морем глубокого, густого безумия. Еще немного и благодаря таким едва ощутимым толчкам все то человеческое, сконцентрированное одной крупицей кварцевого песка, свалится вниз, туда, в волны чьей-то чужой и давно уже прошедшей жизни: только умением плавать чудовище его не наделило. Впрочем, даже зная это, как знает смертельно больной безысходность своего положения, сдерживать самоубийственные порывы было труднее с каждым годом. Все хуже становилась память, все четче - чужие воспоминания. Теперь, скупым на эмоции взглядом, Габриэль смотрел на маленькое белое тельце, сделанное со всеми возможными обобщениями пропорций тела и невероятной детализацией необходимых частей, он прислушивается к ровному дыханию юноши и думает о том, что, может быть, когда-то был знаком с его предками или потомками; быть может случалось так, чтобы серебряный крест оставлял гниющий, глубокий ожог на серой шкуре его внутренних демонов, лениво разлегшихся в душе. Такой смышленый, парнишка, которому следовало бы вовсю наслаждаться молодой жизнью, а не бегать наперевес с потрепанной Библией по подвалам и подворотням, упорно доказывая свою веру в того, чье существование еще не смогли толком доказать. Теряя, но никогда не обретя достаточного удовлетворения, чтобы остановиться. Пропахший доверительным теплом лона католической церкви, он всего лишь дитя без матери, которому не найдется места, окажись этот мир полностью поглощен Изнанкой. Что для себя, Габриэль нередко заходил в местную церковь, небольшой храм, отстроенный европейскими основами, но вряд ли думал о спасении. На свете не бывает чудес. Не бывает того что пишут на форзацах книжек в мягких обложках: "мистический триллер, бестселлер года".  Все на свете имеет логическое объяснение. Он был в этом уверен.
Холодный свет от энергосберегающей лампы карманного фонарика перебирали осколки с потолочных плит под ногами, перепрыгивал на стену, выхватывая темный кусок тут, неясное пятно там. Пол, стена, показавшаяся еще более отвратительной кукла, снова пол с маслянисто-блестящей лужей. Потянуло напряженные мышцы рук. Темнота. Короткая, как выдох, или удар финского ножа в печень. Погашенный за ненадобностью фонарь упал в нагрудный карман тонкого, отнюдь не пуленепробиваемого, жилета. Они перешагнули через куклу, - не смотря на всю свою внешнюю непоколебимость, мужчина постарался держаться от нее подальше, отчетливо чувствуя, как заколотилось в висках опасным кризом, - и зрачки его вновь сузились игольными остриями. Словно ослеп на мгновение.
Своими дорогами, своими способами, - каждый охотник этого города использовал свою тактику, за редким и недолгим исключением пытаясь заимствовать чужие методы, но в этот раз острая туфелька судьбы кабаретным каблучком с ноги выбила им одинаковый путь: обоих привлекли запахи. Животного насторожил более тихий, человека привлек более резкий - как раз такие, что соответствовали бы параметрам неприятных для них и легкоуловимых, чтобы не пришлось особо напрягаться, стараясь различить указанное тухлым сквозняком направление. Остановившись практически прямо напротив двери, Габриэль прислушался - упорно лезли в голову паталагоанатомические сравнения тихих выдохов за тонкой древесиной с выходящим из полостей газом - присмотрелся к проржавелым петлям и зияющей темнотой дыре на месте скрученной ручки, - и помедлил немного: если бы в квартире находился кто-то, способной к магии, он бы почувствовал это; в ином случае, психокинетик давно бы уже почувствовал их, уже на подходе определив свое незавидное положение. Значит это был или боец, или неизвестная фигура. Подняв руку, он поднял платок обратно на нижнюю часть лица и коротко взглянул на сомнительного партнера.
Презумпция виновности.
Дороже алмаза "Шах", весомей золотого запаса Банановой Республики, простая тяжесть ствола в ладони?
Кивок. Чтобы приблизиться к двери, понадобился всего шаг и второй, продолжая единое сильное движение, результатом которого был сильный, звучный удар в дверь. Пели хрустнули, выбитые даже не смотря на свое неудобное положение, с пыльными белыми ошметками из бетонной стены. Упавшая по другую сторону порога, дверь едва не погребла под собой искомую цель: сверкнули из темноты глаза вампира, заторможенного - судя по всему - путами наркотического прихода, но чтобы заглянуть в них у Габриэля была всего секунда. Уже в следующее мгновение он посторонился в сторону, рассчитывая на то, что старенькая техника вкупе с глазомером Элая не подведет.

Беззвучно задрожало выходящее наружу стеклопластиковое заборное окно - военные челноки клином зашли на посадку в специально отведенный для них фрагмент порта и по прозрачному куполу, изрезанному сотами стальных балок, прокатился вибрирующий напряженный гул, отголоски которого зацепили даже их корпус, но никого по большому счету не потревожили. Там, в порту, из открывшегося дока вышел, разгоняя ладонью дым, офицер в серебристом защитном скафандре - встречавший его старлей отдал честь согласно уставу, но офицер, не останавливаясь, быстрым шагом прошел мимо него.
- Сэр, сэр, - молодой и высокий, лейтенант бросился вслед за ним, как-то по-детски, совсем по-человечески трепетно прижав в плоской груди пухлую папку с электронными листами документированных приказов, - сэр, отправлять войска к границе системы - большая ошибка! Чужие не станут размениваться, они нанесут дар сюда, нам нужно эвакуировать гражданских, сэр!..
- Вы слишком много знаете для лейтенанта.
Три ракеты на одного человека: современная пехота в действии. Военных согнали, как будто на парад. Куча электроники и шума, а толку - ноль.
Альтруизм, как бы моден он ни был в современном обществе, нельзя считать полезным качеством для военных. Личностное тестирование, которое проходят при вступлении в Союз, направлено на выявление девиантных патологий, маниакальных склонностей и хорошей порции здоровой клинической апатии - это так по-научному называется, когда человек на все кладет, - не прошел бы ни один из действующего в настоящем состава Алого Легиона, но вопреки абсурдности ситуации именно слишком харaктерный Реген был единственным участником данного Содружества. Хотя вряд ли ему кто-то завидовал. Разошедшиеся по разным углам, в которых автоматика приглушила белый свет впаянных ламп, участники Алого Легиона занимались каждый своими делами - и с первого взгляда на разношерстную компанию трудно было поверить в их совместные достижения. Женская часть команды устроилась подальше, оживленно обсуждая выложенный на стеклопластиковый стол образ новой модели передатчика, разработанный всего каких-то несколько дней назад и пока еще не доступный широкой, уже отчаянно его жаждущей, общественностью, с их стороны долетали обрывки фраз, вроде: Мои глаза, оба со стандартным стократным увеличением и оптимизированным восприятием спектральных цветов, это будет неплохое дополнение...", подкрепленные возгласами и восхищениями. Им некуда было торопиться - боевых действий до сих пор не объявили, а контролировать перемещения корабля их навигатор могла и отсюда, сидя в глубоком утопленном кресле. Рядом с ними огромный прямоходящий ящер, от которого неуловимо веяло синтетически воссозданным дымом горелого табака, отдушки, щедро вылитой на безопасные заменители, что-то сосредоточенно искал на развернутой поверх перемещенного в горизонтальное положения экрана, изредка делая насечки пометок. И почти в самом центре зала увлеченно выплясывал шальные танцы - словно закоротивших мышц робота - их бессменный стыд в отчетные дни: не задумываясь над тем, что можно было бы пойти со всеми своими делами в каюту, Реген старательно пыхтел, пытаясь втиснуться в новый, недавно вычищенный до пластикового скрипа, комбинезон с отличительными пометками звания и команды - темперлон пузырями вылезал между пальцами, майка задралась почти до середины груди, свернувшись тугим жгутом, и все потуги распутать его, одновременно с тем не выпустив лямки штанов, до сих пор заканчивались провалами. А вроде бы, шестой год карьеры.
Около небольшого модуля, ярко отсвечивая имплантированным красным маяком - плоской полосой под левым глазом, остановился в беседе с капитаном пришлый от "Ока" нариец. Речь его была сильно искажена, а взгляд прикован к голограмме фигуры, что зависла между ними - с обобщенно изображенными половыми признаками, свернувшись невообразимым, почти животным узлом, она парила над навигационным дисплеем и раз в несколько минут легко подергивалась помехами. Для разнообразия - ностальгия по приятному.
- Ш'ьумиха вокруг т'воей от'ьставки, - он длинным суставчатым пальцем разворачивал фигурку то в одну, то в другую сторону, управляясь словно марионеткой, - волна об'ьщес'ьтвеного резонанса. Ми см'огли визвать протэст. Они не см'ьогут отправит теб'ья в утиль.
Перпендикулярно фигуре высветились параметры брони. Подхватив плоским ногтем прототип облегченного бронника, нариец перетянул его на фигурку, послушно выпрямившуюся во весь свой невеликий рост, - запущенная на модуле программа подсчета показателей защиты и атаки использовалась не так уж часто на базах типа Заслон, поскольку большинство иx инженеров и техников, их обслуживающих, были уверены только в достоверности сведений, полученных от ботов тестирования: они как один считали написанную кем-то под никнеймом Sogar программу пустой тратой времени с получением ложных данных.
Все неточности состояния комплекта, надетого на фигуру, спустя несколько секунд исчезают, пожираемые глитч-системами, разворачивающимися из охранной программы. Эти глитч-системы охватывают все, что лежит в стороне от направления основного логического движения процесса - для многих компьютеров в головах большинства андроидов они, словно вирус, саморазмножающийся и до одури прожорливый. Они постоянно меняются, каждая в лад со всеми, подчиняя и поглощая защиту всякого хромированного мозга, а для модуля - всего лишь нормальная ежедневная практика, в которой не нужно думать, обезвредили ли вы систему или где-то уже прозвенел тревожный звоночек и помигивают красные огни.
- Вы подключили нечестную игру, - капитан покачал головой, не скрывая ехидной улыбки и собеседник в ответ продемонстрировал неповторимо кривые острые зубы, неподготовленного зрителя способные даже при всех страстях инопланетников повергнуть в легкий шок. Представители этой расы жили на отдаленных от Содружества планетах в небольших колониях и редко выходили в свет: возможно именно поэтому на госте Легиона был костюм больше его па несколько размеров и оттого висящий, как на допотопной палочной вешалке.
- Так'ь жи, как они. А ми - сем'ья, - несуразно длинная рука обвела весь зал и, словно почувствовав на себе это движение чужака, ребята поочередно подняли вопросительные взгляды на этих двоих, притаившихся в глухих голубоватых отсветах модуля: все, кроме споткнувшегося в очередной раз и едва не пропахавших породистым крупным носом блестящий пластик напольного покрытия.
- Сколько вас на самом деле участвовало в этом плане?
- Весь Легион, - гордо приосанившись, краем чуткого уха подслушавший разговор ракш, широко махнул огромными руками. В тот момент, когда приложив титанические усилия над непоколебимой силой притяжения более легкого к более тяжелому, Регену удалось восстановить потерянное равновесие и поймать слетевший рукав с нашивками, единственные двери, выводящие в помещение, мягко разошлись в сторону, впуская в ореол повисшей на считанные секунды тишины молодую девушку. Спустя миг команда вновь оживилась.
Расплывшись в улыбке, Реген изобразил вместо уставного приветствия некоторое подобие поклона - поскольку обе его руки было в тот момент заняты, удерживая не желающие сходиться застежки - и выпрямился из своего скрюченного состояния:
- Прямо по курсу, -кивок в сторону указанного направления.
Нарицец тихо вздохнул, сворачивая программу модуля одним коротким движением - мягкий порыв статики - и отступил в сторону. В левой руке он сжимал двенадцатисантиметровое колечко из магнитно-кодированной стали, которое впоследствии стал показывать попритихшим девушкам: те слушали вполуха, с живым интересом разглядывая приписанного к ним пилота. Молодая, милая, стройная, - одетая по общепринятой форме и пришедшая из одиночного, поскольку старые команды давно не отпускали свои кадры, а новые даже не успевали образоваться.
Между тем в противоположном, отмеченным по полу, сегменте, экран вывел на поверхность предупреждение о выборочном сохранении недавно обработанной информации, и, не дожидаясь никакого подтверждения со стороны отшатнувшегося с нецензурным возгласом ракша, не успевшего толком закончить свои поиски на точной объемной карме, автоматически вернулся в свое исходное вертикальное положение. Возникшее на нем лицо информационного техника улыбнулось записанными в силиконовые мышцы и синтетическую кожу эмоциями робота. Андроид, созданный для оповещения.
- Внимание. Отправление через десять минут.
Со свистом сжимаемой информации, блок исчез, оставив после себя едва заметное электронное потрескивание. Ящер ругнулся вновь.
Сейчас, безо всяких отличительных признаков по званию, направившийся в сторону новичка некрис мало походил на капитана: слишком расслабленным казалось его сероватое лицо, уравновешенным состояние тела, и даже глаз, фокусом с некоторым увеличением сошедшийся на девушке, отсвечивал мирным сиреневым оттенком, приглушенным полузакрытым веком. Остановившись в паре шагов, он вскинул сложенные вместе два пальца органической руки ко лбу, но вместо того, чтобы закончить формальное приветствие, опустил руку и протянул ладонь - как здороваются до сих пор вот уже сколько тысячелетий. С тактильным доверием.
- Лейтенант Редри, насколько я понимаю, - бородатое лицо тронула доброжелательная улыбка, в то время как фокус глаза застрекотал, отдаляя изображение, - видимо, вы ищете меня.
Ходит среди военных пилотов такой рассказ - что был такой знаменитый огромный корабль, вышедший во второй колониальной войне на левый фланг. Активировал систему. Когда она набрала шестизначную последовательность команд, "Анагар", пройдя последние километры, выпустил бомбозонды; их взрывы сопровождались выбросом радиоэнергии частотой 1420 мегагерц, соответствующей спектру излучения атома водорода. Наблюдение вел радиотелескоп, который передавал сигнал на геосинхронные комсаты. На три и восемь десятых секунды радиосилуэт "Анагара" забило эхо излучения. Когда на экранах мониторов погасло остаточное свечение, выяснилось, что корабль исчез. Рассказ ходит, ходит, пока не появляется новая легенда, полетать на которой хочет каждый. Дорогая, красивая.
- Можно просто Капитан или Крагот. У нас в команде неформальное общение, - и легенда эта уже была подготовлена к первому своему вылету из ангарного шлюза Заслона-1, проверяла автоматически все навигационные системы, регулировала затемнение броневых пластин в районе обозревателей. Бросив короткий взгляд на время, некрис решил безо всяких дополнительных объяснений задать пилоту Редри несколько действительно важных вопросов - а все остальное можно выяснить уже по выделенной линии связи, - вы летали на кораблях типа "агар"?
- А с с транслюминатора прыгала? - легкая ладонь Регена, сумевшего в конечном счете сладить с собственным обмундированием, похлопала девушку по плечу: уж кто, а этот человек никогда не испытывал никаких угрызений совести по поводу своих поступков. Он просто поступал. Просто сбоил, просто работал.
Из дальнего угла в голову стрелка прилетел пластиковый желтый шарик, выпущенный из тренировочного пистолета. Маленькое наказание со стороны женского коллектива, видимо решившего для себя, что новичок вполне себе ничего и стоит поддержать ее.
  - Это...ваш потенциальный стрелок, - стоит признаться, говорить подобные вещи было не самым радостным занятием, - Реген Хольц.

Не известно, кто удивился больше такому ответу - помеха, в максимально короткие сроки придумавшая не самую плохую отмазку для столь критичной ситуации, или Габриэль, которому это все пришлось осмыслять и проверять на правдивость за то же строго отведенное количество времени. В поразительной синхронности они заваливаются в ореол безопасного пространства, где над головами натружено светит желтым старая, в черных прогорелых провалах, лампочка едва ли на тридцать шесть вольт, и постепенно глаза начинают привыкать к мыльному полумраку, который она старательно создает. Впрочем, левый глаз Габриэля не спешит менять свою форму: словно оказавшись в глубокой тени, и зрачок, и радужка, и белок, тонут в провале будто бы пустой глазницы, но внимательно всматриваются в юное лицо самоназванного охотника на вампиров. Ладно. Во всяком случае этот юноша точно не похож на внушительного негра из звучной серии фильмов.
- И как, успешно? - довольно скоро отняв пистолет от чужой головы, он отступил на шаг, в звуке которого голос показался смазанным, а вопрос  - не таким уж и глупым в сложившейся ситуации на грани фарса.
Голые девочки, обдолбанные вампиры, современные инквизиторы и антихрист. Шутка на уровне Kill Bil.
Три кило стали в руке - то, что нужно, чтобы спасти расшатанную психику от окончательного распадка на составляющие частицы, и тогда уже не страшны никакие расстройства сознания, не напрягает полиморфное психическое расстройство или группа психических расстройств, для которых характерны отклонения в восприятии реальности или ее отражении, не настораживает смеющееся лицо на стене, в стене - из стены, и пусто смотрят провалы в бетонную глубину, словно глазницы выеденного червями черепа. Вздымающийся буграми пол и стекающий жидким оловом потолок, под который подставляешь обе руки, собираешь, пока не застынет причудливыми сталактитами и сталагмитами соляной пещеры. Карлик, который левой рукой подает кому-то в неизвестности условный знак, а затем копается грязными пальцами в одном из кисетов на поясе - и в черной ладони светится троица игральных кубиков, словно сделанных из позвонков покойницы. Эдакая луна в зените. Еще пять минут, и карлики, подобные этому, королю в венце из одноразовых столовых приборов, начнут окружать их, задорно гикая и заводя бензопилы, когда король победит короля, и, молча теснясь, когда кто-нибудь из вампиров выйдет вперед, проверить обстановку. А ты знал, что здесь водятся не только они? Чуть выглянув из-за угла, мужчина несколько секунд наблюдал за тем, как король карликов пренебрежительно крутит запястьем и кубики падают на бетон, чтобы в следующее мгновение затеряться в трещине на полу. Уродец взрывается яростным внутриутробным лаем, иллюзорные пилы чертят зигзагами дымное небо ночи, и главный герой этого цирка будто погружается в транс. Итак, в большинстве случаев галлюцинации наблюдаются у психических больных. Наиболее часто встречаются слуховые галлюцинации. Больные слышат свист ветра, шум моторов, скрип тормозов, хотя в действительности этих звуков нет в окружающей их обстановке. Нередко слуховые галлюцинации носят вербальный характер. Больным кажется, что их окликают, они слышат обрывки несуществующего разговора. Под влиянием вербальных галлюцинаций императивного, приказного характера такие больные могут совершить неправильные действия, включая в себя попытки покончить жизнь самоубийством.
Никакого удара в спину он, видимо, не боялся. Или был готов. Или не ставил во внимание.
Глухо выругавшись замысловатым высказыванием на тему экспериментального театра теней на выезде и психологического воздействия со стороны всяких паскудных контроллеров разума, Габриэль похлопал себя ладонью в перчатке в район виска - так, наклоняя голову, вышибают воду из уха или шальные мысли из мозга. Как там говорят умные люди, день ото дня сталкивающиеся с угаром психокинетиков? Механизм иллюзий и галлюцинаций до настоящего времени изучен слабо. Зато механизм воздействия нечисти на голову человека, попавшего по собственной глупости или по банальному стечению обстоятельств под постоянное поле воздействия, известно многим в весьма печальной форме. Оно не описано в книгах. О нем не снято научных фильмов. В таком случае ценится только опыт и желание сохранить в черепной коробке хоть что-то, способное на составление сложных предложений из имеющегося запаса слов, а не склизкий невыразительный кисель. Придя к этой простой мысли, Габриэль решил, что больше высовываться и становиться добровольной мишенью несуразного существа с комплекции чудовищного ребенка, и развернулся в условно обозначенной помехе. Возраст уже не тот. Вместо этого развернулся лицом к охотнику.
- Значит, твоя цель - четыре вампира, потерявшие последние страх и стыд? - он опустил с лица платок, оставив кольцом на шее; тонкий узор татуировки на лице достаточно хорошо отводил взгляд собеседников, чтобы перестать задаваться бестолковым стремлением постоянно от кого-то скрываться. Курок взведен на втором творении военного дела, но ни одно из дул больше не смотрит на юношу, оба они опущены к полу. Вернее, к ногам.
Все это напоминает плохое авантюрное кино. Сейчас на сопливой от сырости стене зажжется надпись: Внимание. Пристегните ремни. Здесь водятся минотавры.
- Хобби такое? - нет, не то чтобы у Габриэля были хорошие сомнения на тему вида деятельности этого молодца: и все же мало тот походил на бравого охотника за нечистью даже с сильно сбавленными оборотами. Не тянул и на расстроенного кавалера с тонкой душевной организацией, который пришел мстить убийцам своей любимой весьма самоубийственным способом. Зато - в какой-то момент лицо мужчины исказилось недобрым оскалом, ровно настолько, чтобы заставить хорошенько понервничать и засомневаться в собственных принципах, - кроме человеческого был приторный запах ладана, - или долг Творцу?

Здесь часто идут дожди. Дожди со снегом, с градом, с кислотой. Зимой бывают такие дни, когда света вообще не видно: в небе лишь хляблая, размытая серая муть, и лишь изредка ее занавес отдергивается, чтобы на жалкие три минуты открыть вид на залитую солнцем и как бы висящую в воздухе вершину горы - будто эмблема перед началом фильма, снятого на студии самого Господа; впрочем, сегодня был определенно не такой день. Сегодня только сердечный ритм с трудом вернулся в норму, механикой когда-то записанной, истертой аудиозаписью равномерного писка дистанционного контроля, закрепленного на бедре, бодро сообщило, что он снова вошел в приемлемый для нормального состояния диапазон частоты сердечных сокращений. В холодную голову извне залилось состояние полной решимости и тонкого, на самой корке, надрыва сознания, когда ты уже не понял, что решил, но уже точно знаешь, что тебе нужно делать. Вскипевшая глухим адреналином кровь успокаивается, как остывающая сердцевина ядерного реактора, а тело само готово действовать вместо тебя, вызывая неизвестно откуда взявшийся прилив более сильной энергии, как бывает у сгорающих в последние месяцы жизни. Тут уж никакой акселерометр не спасет. Мучительная тоска еще жалобно скребется сбившимися когтями по влажной земле, делает маленькие шажочки назад, нехотя давая тебе дорогу дальше, ступни души твоей уже не так горят при каждом шаге, не попадая более на жаркие угли сомнения, и нет постоянного вопроса - зачем я куда-то иду?
Цель находит тебя. Сама. Причем она сама этого хотела.
В сетке забора, окружающего шаткое здание с многочисленными признаками отсутствия постоянных обитателей, зияет огромная, когда-то давно кем-то вырезанная, дыра - срубленные кривые края заржавело скалятся вовнутрь провала. Подхваченная сырым воздухом, едва колышется зацепившаяся за них бежевая, прозрачная, тянущаяся ткань. Крохотный клочок нейлона. Кто-то пробегал здесь второпях и порвал колготки. За забором открывался вид на выгоревшую, заброшенную, пустую скорлупу, которая служит в данный момент единственной цели - скрывать кого-то со всеми их грехами; а ведь в недалеком прошлом не самое плохое жилое здание для бедных и не очень бедных, с полным набором стандартных удобств, но даже в свою функциональную бытность не имеющее возможности похвастаться знаменитыми жильцами. Шаткие бетонные лестницы, ведущие в ветхие коридоры. Где-то на цоколе упорный расхристанный гость шлепал стертыми сланцами по потрескавшейся плитке с бутылкой наперевес и орал что-то вроде: Ичихоро, сука! Ты поимел меня! Я тебя убью! Сука, ясное дело, не откликался.
Такое вот дерьмо.
Вы знаете, где кончается дерьмо и начинается тот мир, к которому все мы успели привыкнуть, каждый в меру своих требований? Уже лет сто назад японцам некуда было сваливать отходы своей жизнедеятельности вокруг Токио, так они придумали, как можно сделать из всего этого дерьма вполне приемлемое жизненное пространство. В тысяча девятьсот шестьдесят девятом году эти умные ребята с необычайным желанием обустроить свою жизнь как можно более лучшим образом, выстроили в Токийском заливе небольшой островок, целиком из всего отборного дерьма, которое копилось годами на их свалках за чертой города и под мостами окружных дорог, и назвали его островом мечты. Да только город непрерывным потоком выбрасывал свои девять тысяч не перерабатываемого мусора и вскоре им придется строить все новые и новые острова, новые и новые территории выращивать с быстротой растущих после дождя грибов. Об этом рассказывали по телевизору в новостях. Жители захолустных районов смотрят про все это, но никак не комментируют. Зачем им что-то говорить о мусоре? Это их естественная среда обитания, воздух, которым они дышат. Все свою жизнь они плавают во всем этом, как рыбы в воде.
Смутный силуэт рослой фигуры - судя по комплекции, мужской - плавно отделилась от одной из стен зданий, почти полностью погруженного в мерцающую темноту, и, только раз попав под прозрачный отблеск света от закоптившегося фонаря, скрылась в глубине помещений. Надписи на стенах оборвались внезапно. По бокам унылые отсветы ламп. Позади и впереди - сырая войлочная темнота. В этой темноте легко было затеряться человеку в черной одежде, единственной светлой частью которого была открытая часть лица: нижнюю половину закрывал плотный платок с детализированным изображением оскаленной пасти. Тихо постукивал на запястье детектор движения; внешне - невзрачный прямоугольник со стороной полдюйма и ультразвуковым лучом, исходящим из одной грани. Стрекотало в ушах. Была, знаете, такая глубина. Диапазон. Звуки, которые просачиваются в мозг, наполняя голову монотонным гулом. Ножи на левом бедре, как литые.
Шансы, что все пройдет по плану: один на миллион. Шансы в ближайшие десять минут поменять свои планы: ясен пень.
Остановившись перед выходом на перекресток коридоров, Габриэль подсветил карманным фонариком выползшее из ниоткуда послание, выведенное остатками из баллончика-пульверизатора, усмехнулся доброму напутствию и отточенным до автоматизма движением загнал в свои неповторимые сувениры от неизвестного автора по два дополнительных разрывных патрона. Бывает, называют их еще великой подлостью современного оружейного дела. Приборы замолчали, отключенные за ненадобностью.
На повестке дня, плавно перекатившегося в ночь, стоял вопрос о небольшой проблеме мелких паразитических существ, носивших гордое имя вампиров, но сходство имеющих в представителями древних весьма и весьма приблизительное: имели схожее строение тела и физические особенности. К примеру, острую непереносимость серебра или предметов культа, но, не слишком желая углубляться в этнические характеристики тех или иных отбросов общества, как и вступать со знатоками в затяжные теологические споры, Габриэль предпочитал обычные свинцовые пули с экстравагантным зарядом, при попадании в голову обеспечивающим неповторимый эффект китайского фейерверка. Не нужно было даже ничего никому отрезать, никого сжигать или поливать едкими веществами - на его многолетней практике еще не встречалась того, кто смог бы встать и повторно поздороваться после такого первого знакомства.
Шансы, что все пойдет по плану: была ли надобность учитывать их, когда уже на первом повороте сквозняк вместе с затхлым воздухом, полным вони экскрементов, донес до него и запах человеческого тела. Живого, что уже может обнадеживать в равной степени с тем, как и настораживает, но чистого, явно не лежавшего по неделе на продавленных поролоновых матрасах в луже собственных выделений. Перегорела лампочка, мгновение назад еще подававшая признаки жизни. Левый глаз мутанта подернулся черной дымкой, когда пришлось сквозь возникшую непробиваемую темноту присматриваться к неожиданной помехе. Человек этот - вполне молодой и внешне здоровый юноша - стоит сейчас буквально в считанных метрах и целится из чего-то допотопного у него над левым плечом, словно в чертово пекло глядит, стоя на краю. И все же, допотопное там у него в руках или нет, а даже старый нож убивает вернее водородной бомбы. С гарантиями.
- Одно движение и ты покойник, - уже после того, как в коридоре прозвучала приглушенная английская речь, но пока еще шепталось искаженное щербатыми стенами эхо, мужчина мягко отошел в сторону, сместившись в линии огня влево. Стоять там же было бы уже слишком оптимистичным настроем.
- Какого черта здесь делаешь? - не смотря на то, что оба модифицированных пистолета были оснащены глушителями, тонкий звучок взводимого курка откликнулся в лучших традициях жанра; совсем близко к голове человека, так, что можно себе представить габариты говорящего. Только не желая испытывать удачу, Габриэль держался подальше, чтобы упредить возможные фигурные па с ножами в рукавах.
Вдалеке зажегся мутный свет. В конце коридора, как по книге писано. Тоннель и световое пятно.
Там, глумливо поющий уродец с нелепыми ногами-обрубками, вышел вперед. В пластиковой короне из белых вилок король карликов, голый, но зато подпоясанный кожаным поясом с кожаными кисетами. Злобное горбатое тело, покрытое наростами, голый скальп, розовый, как крабовый вареный панцирь. В левой руке - тонкая палочка. Дубовая. Он начертал ею что-то в воздухе. Они ничего не сделали. Никто не дернулся прикрыть голову и не тряс в ужасе растопыренными пальцами перед лицом, никто не съежился и не взмолился о пощаде. Да и заметили в разное время.
На то, чтобы схватить помеху за плечо, одновременно с тем разворачивая к себе спиной, и резко рвануть в сторону - за угол, в перпендикулярный полуосвещенный коридор - мутанту потребовалось каких-то несколько секунд. Пение картавого голоса немного затихло и кроме него, если не считать совсем далеких голосов, не громче, чем звенящая цепочка под водой в ванной, во всем окружающем их пространстве зависла тишина. Провисла набухшей от воды тряпкой.
Ах, да.
Пистолет неприветливо ткнулся юноше в затылок.
- Повторяться не стану.

О, то странное, такое робкое и пугливое, но столь откровенное до самого жгучего отвращения, несоответствие словам, на что оно похоже обычно? Это такой удивительный, таинственный зверек, который приобретает обманчивую яркость красок, превращаясь со временем почти в радугу: но на самом деле это всего лишь отвратительная и дешевая иллюзия, которую в действительности очень легко раскусить. Достаточно лишь кинуть в нее маленький камушек и она распадется мерзким черным дымков с запахом подземельных разложений и плесени. Несоответствие мыслям не получится выявить столь же явно - и как знать, то ли опыт, то ли сноровка, то ли какие-то выдающиеся способности должны быть у человека, чтобы по-настоящему прочувствовать даже такую явную фальшь, едва ли не специально выставляемую напоказ, да только Габриэль чист во всех подобных вопросах, прикрыт со всех сторон, он точно знает, что никто, кроме одного единственного на весь белый свет и Изнанку человека, не сможет предугадать его действия и в точности узнать мысли, спрятавшиеся за высоким лбом там, в сером переплетении живо работающих мозгов.
Достаточно легкого кивка, чтобы скрыть в полумраке проскользнувшую усмешку; довольно только полуприкрыть веки, чтобы не было ядовитого отсвета от поменявшихся за последние полгода глаз; хватит всего мгновения на то, чтобы исчезнуть из комнаты, если вампиресса не сможет его ничем заинтересовать - и так было со всем женщинами, которые в какой-то момент переставали удовлетворять его в постели или оказывались чуть дальше, чем на расстоянии предупредительно вытянутой руки. Женщины. Он медленно закрывает глаза, принимая стакан с горьким янтарем алкоголя в холодную ладонь, да, он все еще пьет виски, пьет коньяк, вермут, дешевое пиво по двадцать центов за стакан, спирт, уксус, кислоту, но говорить об этом не считает нужным. Открывает, тяжело поднимая налившиеся свинцовым грузом веки и в то мгновение чувствует, как по виску холодным потом сходит застоялая головная боль.
- Китая? - в его сухом голосе можно различить отнюдь не наигранное сомнение. Заглядывая в стакан с виски чтобы сделать несколько глотков, мужчина на мгновение замер - медленно меняя окраску, разлитый в плену стеклянных стенок напиток багровел, превращаясь в густо-красную жижу, тяжело переливающуюся от края к краю. Наливаясь хорошо различимым аммиачным запахом умирающей стоялой крови, оно расползлось до скругленных высоких краев и замерло, едва колыхаясь от смещения руки. Спустя секунду Габриэль выдохнул табачный дым в стакан и с каменным выражением лица выпил его содержимое; так, будто ничего не произошло.
Это не то место, чтобы позволить своим демонам вырваться наружу; это не тот человек, которому можно рассказывать о подобных вещах, способных в любой момент утопить весь с трудом выращенный статус и завоеванную чужими смертями репутацию. Перед ним женщина - живое пламя, вырвавшееся с благодатных черных земель, из-под властной жары палящего белого солнца, из страны, где будоражит оно низменные фантазии и инстинкты, где все, подобные ей, женщины ходят по каменным улицам в тончайших шелковых или ситцевых платьях, накрыв головы широкополыми шляпами, изнывают от душного зноя и расплескивают по сторонам тяжелые запахи своих пряных духов со вспотевших шей. Познакомившись с нимим тесно, человек из северного холодного мира далеко не сразу понимает эту породу. Они с презрением называют все естественные желания человека банальной животной похотью, потому что страх быть желанными пересиливает в них даже само желание, потому что они боятся быть другими и бояться им стало уже давно удобнее, чем кого-то любить. Хотя сами они готовы отдаться безо всякой любви любому дрянному человечишке за печать в паспорте, дешевое золотое колечко на безымянный палец и право жить в его квартире. Эти женщины - они совершенно искренне полагают, что так неотразимы в своей неизмеримой скуке, серьезности, деловитости и недоступности. В какой-то момент озлобленная ухмылка отражается на лице Габриэля, но вскоре пропадает неудачной смазанной копией. Они думают, что все это - их неоспоримые достоинства, но время проходит для каждой из них, время нельзя удержать около себя формальностями человеческого быта и эта самая недоступность вскоре становится единственной отличительной и характерной их чертой. Постепенно, шаг за шагом, они превращаются в уже никому не интересных особей. Гордиться своей недоступностью и закрытостью, чувствовать себя единственной на весь мир - полнейший идиотизм. Если лишена таланта быть прекрасной и желанной, иди в монахини.
- Что может быть лучшим прикрытием, чем власть, - во рту остывает привкус иллюзорной, выдуманной крови. На месте управляющего полицией всего этого проклятого города сидит его заместитель, издали как две капли похожий на приметного, но узнаваемого одними лишь специфическими чертами, Кэйнера: а выходить ему в свет не понадобится. Он замолчал, задумчиво поднося руку к лицу, что бы едва опереть подбородок на почти расслабленную кисть, выпуская струйку сероватого дыма ментоловой сигареты. Женщина - когда уже ты поймешь, что весь твой ум, которым ты так гордишься, заметят лишь тогда, когда кто-то из мужчин обратит внимание на твои ноги, задницу и грудь, только когда начнется соревнование за право обладания, а до той поры ты никому, ровным счетом, не нужна.
- Все это нетрудно устроить, но, - докуренная до фильтра сигарета с тихим шипением упала в бледные опивки на дне стакана, - связи устанавливать за тебя я не стану. Документы, закрытый канал, никаких вопросов на границе - хорошо. Все остальное сама.
Выбор карьеры, если посмотреть с высоты четвертого этажа заброшенного отеля, вооружившись скальпелями, экстракторами и дробовиком, сделан был со снайперской точностью. Люди, с которыми Габриэль имел сейчас контакт, были неплохим тому подтверждением. Кучки подкупленных моряков из порта, смурные одиночные туристы, жаждущие удовольствий, не указанных в путеводителях, торговцы из бундока, сбывающие с рук имплантаты и ткани для пересадки, и дюжины дельцов другого рода - все это неспешно текло по улицам в запутанном хороводе похоти, нужды и коммерции: и следы этих людей были у него в руках. Грязные следы тяжелой обуви, дешевых шлепок, остроносых ботинок, - то, о чем сами они уже давно забыли. Кроме того, благодаря личному опыту, он понимал, что создание новейших технологий требует наличия криминальных зон, из чего следовало, что Ночной Город существует не ради своих обитателей, а в качестве преднамеренно созданного полигона технологий как таковых.
- Это все, что ты хотела? - он окинул взглядом помещение, в котором жалкое подобие света выхватывало каждый острый угол белым мерцанием, но взгляд остановил на Вите, - или что-то еще?

Два пистолета в перекрестье за спиной - под рубашкой кожаные ремни расходятся за спиной символом чьей-то давно канувшей в Лету веры, чьей-то правды в стертых потемневших от соли краях, чьей-то уверенностью полные до краев пули в вороненых стволах - не дань традиции или культу, не оружие самообороны, слишком бестолковое в обыкновенной уличной стычки, не средство для того, чтобы запугать. Рассредоточенное состояние разума, располовиненная, расстроенная душа на мириады несвязанных между собою струн, пребывающая в своем, каком-то совершенно неясном космосе; рассеянный пустотный взгляд столь привычно крохотных зрачков без опаски сливается с бездонными омутами пряной ночи, и теплится в груди еще не оформленное желание. Всего ничего, каких то пара часов и твой разум снова соберется из разбитой мозаики в целое полотно, исписанное частями твоей жизни. Всего каких-то пара часов.
Ее мягкие нежные руки, столь привычно до истомной судороги меж широко разведенных плеч, как прежде в далекие теплые годы снимают скрипящую кожу куртки, опуская в темное пространственное нигде, на ненужное никому расстояние, на растянутое беспамятство о времени. Ловя ладонь вампирессы, на миг Габриэль коснулся губами тыльной стороны, душисто пахнущей успокаивающим сбором трав; он позволяет вести себя без всякой опаски, - хотя как никто этот человек знает, насколько коварной может быть женщина, когда-то не сумевшая получить свое до победного конца; что может придумать прекрасная горячая кровь, которой не досталось приручить желанное, которую оставили за годы и расстояния. И даже если не была она собственницей, даже если не хотелось всего и сразу: слишком неприятным шагом было бы добровольно отдать что-то свое сопернице и вряд ли какая женщина, уверенная в себе, красивая и умная, - словом, определенно знающая свою бесценность - смогла бы решиться на него со спокойной душой.
Что-то подсказывало, что беседа будет не так проста.
Жесткие правила, почти пустынные улицы их разделенного на двоих города и здесь - красиво, но все же слишком живо. Им все время кажется, что за ними кто-то неустанно следит. Наблюдает. И все же каждый день все начинается только для них, словно никто больше не живет на всем белом свете. Слово-улыбка. Ее лицо, размытое ресницами полуприкрытых глаз - или закрытых вовсе - какая разница. Если он помнит каждую черточку ее неповторимого облика - чувственные губы спелого винограда, приподнятые уголки манящих глаз, линию точеного подбородка, тонкий излом бровей, смуглую гладкость щек. Он лежит, положив выгоревшую рыжим цветом голову на ее колени и лениво перебирает, щекочет кончиками пальцев по точеному бедру. Зовет тихо, потому что желание поцеловать ее губы с соленого благословения ветра, зародившееся внутри, становится с каждым мгновением скатившейся из-под пальцев песчинки, все сильнее, растекается вверх и меняет его голос, делает глубже, тише, ниже. Такая близкая, она игриво улыбается, склоняется ниже, но не сразу дает дотянуться, дразнит, приоткрывая губы и проводя по ним языком - и его мышцы напрягаются, толкая плечи, торс, голову вверх, чтобы поймать ее улыбку, смять ее...
Видение цепенеет и растворяется, как горелый янтарь.
Тяжело опустившись в кресло, мужчина откинулся на прогнувшуюся спинку, запрокинул голову так, чтобы видеть Виту перед собой, не меняя ровного положения, блекло опалесцирующих зеленым в темноте помещения, глаз. Вместе с ним на подлокотник переместилась со стола стеклянная пепельница.
- Удивлен, - пальцы вытаскивают из пачки сигарету, отработанными движениями переворачивают фильтром вверх, щелкают кремниевым колесиком зажигалки, пока не займется тяжелый и горький табак на обратном кончике. Ни звука больше, лишь нескончаемый стук костей в кулаке. Птицы давно умолкли, все листья опали с замученных осенней пыткой деревьев, выцветшая, как известняк, бесплодная почва города стала всего лишь солнечным саркофагом.
- Ты думаешь, это достойное тебя место? - хладное пламя выдохнутого сизого дыма сгущает вдохи двоих в лиловый туман, повисший между столом и креслом. Взрослая. Высокая. Распахнутая душой. И, несомненно, ставшая женщиной. Ставшая человеком больше, чем хоть когда-то удавалось быть ему.
Мобильный телефон выложен на стол. Экран погашен, чтобы никто не смог побеспокоить.
Хищник, который не питается плотью, преследует жертву, которая вовсе не боится хищника.
Жертва знает, что хищник никогда ее не убьет. Каждый из них может думать, что все это к чему-то сводится, к какому-то завершению, но хищник настигает жертву и ничего не происходит: на самом же деле все сводится к абсурду и бессмыслице. Иногда им приходит в голову, что один убегает от другого потому, что за ними обоими устроил погоню охотник, а они просто оказывают друг другу услугу.
- Однако, все не так просто, - пепел скатился в стеклянные борта, - ты хочешь поддержки. Материальной или законной.

В этом городе, бетонным морем разлившимся за спиной, нет ни вкусов, ни запахов, здесь даже время встало намертво, но люди привыкли к такому порядку вещей и, не сговариваясь между собой, одновременно решили сделать вид, что все осталось по-прежнему и жизнь продолжается. Эти черно-белые люди в цветной одежде, они твердят друг другу и сами себе, что уже никак нельзя сойти с этой колеи и даже о тебе они знают все - даже то, чего не знаешь ты сам - и так хорошо, что уже наизусть. Стоит тебе наконец-то себя забыть, они в тебя обратно вбивают, вколачивают это знание. А поскольку ты считаешь, при том совершенно искренне веря в эти устои, что если и притворяться, то самому надо обязательно в свое притворство и вранье верить, то опять играешь в их старое кино.
Привыкаешь не помнить и становишься призраком этого города.
Если только не умеешь не верить.
По ступеням вверх неслышные шаги не человека, но огромной черной туши чудовища, словно только что отслоившегося от темноты, скопившейся в каждом углу, расстелившейся под стенами густым холодным маревом, и длинный голый хвост едва задевает ее, разгоняя дымные всполохи во все стороны. В оперением встопорщенной шерсти тонет, растворяясь, тишина - сами звуки, как шелест дыхания, как шорох одежды или штор на втором этаже от легкого сквозняка, как стук напряженного сердца в горле: все они испуганно молчат, словно перестав существовать на тот миг, когда пронесется мимо тяжелая лапа, чтобы толкнуть незапертую дверь в кабинет. В коридоре темно, поэтому даже узкая полоска света не выдает сливающуюся со стенами тень, с неуловимой легкостью скользнувшую в помещение.
Тому, кто видит тепло - блеклая, прохладная фигура в противоположном углу комнаты, размытая и не четкая, но единственная на все обозримое пространство - не так нужно световое зрение, как всем остальным; у того, кто чувствует даже самые тонкие бесцветные запахи - аромат духов и чистого тела с легкой отдушкой мыла или, может быть, геля для душа, и тот естественный отголосок от ее волос, смоляной волной растекшихся по узким плечам - нет никаких уступок перед темнотой; тому, кто ловит всякое изменение, колебание воздуха, трудно потерять кого-то даже в самой глубокой тишине и недоступности. В мгновение ока чудовище прыгает через всю комнату, но подле Виты стоит уже ее гость, ничем не напоминающий промелькнувшее в воздухе видение, тяжелую пыль на ресницах. Мужчина мягко приобнял вампирессу одной рукой за талию, одновременно властно и нежно привлекая к себе, а другой провел по шелку волос, пропуская тяжелые густые пряди меж пальцев.
Какие-то судорожные, проживаемые до последней секунды движения.
Странное, скомканное ощущение.
До такого абсурдно, что уже в порядке вещей. Почти родное и почти необходимое.
- Хотела спрятаться? - от его куртки пахнет осенней сигаретной сыростью, совсем неуместной посреди нагревшегося воздуха комнаты, и тяжелыми, приторно-сладкими женскими духами, извечно ему ненавистными. Вита никогда не пользовалась такими при нем - он любил запоминать ее естественный, немного пряный запах, разумно предпочитая его всякой сладкой подмене, только нарушающей целостность неповторимого образа.
Твое доброта вовсе не пользуется ими. Даже на работе. Эмили не носит даже украшений, кроме твоего.
Голос тени беззвучным шепотом в ушах; жетон, показалось, обжог грудь.
Нет. В такой ровный ночной час, как всегда выдавались в компании с этой женщиной - всегда юной, всегда желанной, сколько бы не прошло месяцев, лет, тысячелетий, но не любимой тем искренним совершенным чувством - он все же был способен поверить, что это мгновение, в схватке с мыслями похожее на эллиптический индекс, в котором все возможное и невозможное сливаются воедино, не закончится никогда в их маленькой липкой вечности. Он способен поверить в то, что рассвет больше никогда не придет и реальность, днем всегда в одеянии из нервной серой ткани, не сможет наступить. Давние, знакомые взгляды, будут наполнять время, не позволяя отступить ни на шаг. И все же, даже самое желанное наваждение Габриэль научился отгонять от себя еще в молодости.
- О чем ты хотела поговорить? - регенеративные способности постепенно вытеснили от дыхания горький запах табака, вскоре вовсе переставший досаждать своим присутствием, кожа, в том месте, где не так давно была татуировка Джея, успела избавиться от капель кислоты и вернула себе естественный цвет, - что-то важное?
Так заметаются следы от тех, кому не желаешь вреда. Легкий поцелуй коснулся уголка ее губ.
В резервуарах его памяти оглушительно пусто: там нет воспоминаний, аналогичных тем, что накапливают в себе люди - возможно, это из-за плавно умершей с течением лет склонности запоминать детали, выстраивать в голове диафильмы и рассматривать их через лупу так жадно и страстно, будто они вот-вот выскользнут и убегут из головы, оставив ни с чем, с кожаным кошельком и золотыми, подаренными дьяволами, которые через мгновение обратятся сухими истертыми листьями бестолково произнесенных вслух слов.

Ночь, 00:00-3:00.

На малой арене, затененный с краев и от того кажущейся еще более доступным блеклым пространством, хозяином которому был белый приглушенный свет прожектора, теряющегося где-то в потолочных перекрытиях - с серым отливом, липкий, как холодная сперма на животе продажной любовницы, он лениво стекал по сбитому песку, под которым уже обнажались устилающие пол бетонные плиты, - на этом клочке оставшейся реальности земли шел бой.
В этот раз не было аншлага среди посетителей, к этой ночи нигде не афишировалось о неурочном проведении и бойцы, являющиеся участниками не так давно учрежденного турнира, получили неплохую возможность подготовиться к дальнейшему соревнованию. Сейчас зрителей, занимающих один только первый ряд из всех, спускающихся к арене амфитеатром, было не более пятнадцать человек. Среди них, не выделяясь из общей группы, в единое пятно слившейся под полумраком, подступающих со стен, сидела молодая красивая женщина, зябко кутаясь в шерстяной шарф мужчины, устроившегося от нее по левую руку - на гладко выбритом его лице глубокими бороздами темной серой краски проступали образующие символы тонкие линии, заметно искажавшие и без того размытые черты. Как и все остальные, эта пара сидела в молчании.
Красивая ложь, высокие слова - для них это просто еще один повод для драки.
Они любят войну.
Война. Голод. Чума.
Они подгоняют к просвещению.
То, что происходило на арене, было трудно назвать боем. Взбивая песок огромными тяжелыми лапами, грузно кружили разъяренные, морившиеся голодом вплоть до пары недель, бойцовские псы, раз, другой пропадая в окружающей невысокие борта и решетки ограждения темноте для того, чтобы мутной тенью вынырнуть из нее уже в следующее мгновение. Горячие языки слизывали с притупленных морд яркую, насыщенную кислородом кровь, в полумраке казавшуюся едва ли не черной, с распахнутых пастей на песок и выступающие серые щербатые края падала хлопьями пенящаяся, розовая слюна. В центре, скаля сколотые зубы загнанным зверем, стоял на полусогнутых ногах и широко раскинув в стороны трясущиеся руки, мужчина: его хриплое, со свистящим надрывом, дыхание разносилось по гулкой тишине купольного зала, проникая в каждую щель в покое склонившихся стен, в каждую слепую улыбку замершего безжизненной фигурой на пластиковой скамье - уже давно не просто зрителей, но еще не совсем палачей. На мужчине еще виднелись лохмотья одежды, в которых угадывались изодранные обрывки дорогой ткани серого костюма, когда-то состоявшего из брюк, пиджака и рубашки, да, должно быть, еще когда-то охлестывающего теперь взмыленную, красную от напряжения, шею.
Эти люди, чьи взгляды прикованы к происходящему. Врачебный консилиум по вопросу о принудительном лечении.
Они все молчат, но мысленно побуждают его: давай, падай, падай.
Умирай поскорее.
Вывалившиеся белки, влажно мерцающие с каждым смещением взгляда. Открытый рот. На согнутой спине был заметен прожженными линиями сетчатый след, там, где ткань прикипела к коже, когда жертва тихой ночи бросилась на решетку первый раз, в отчаянной попытке уйти от хватки челюстей, что крепостью сравнились бы с капканом. Сейчас он прыжками, остервенело и дико, поворачивался то в одну, то в другую сторону, всеми оставшимися силами стараясь не упустить момента, когда серые каратели с перекатывающимися под шкурой мышцами снова кинутся на него. Из рваных ран на зияющих белым ногах и оголенном под ошметками оставшейся еще материи животе толчками выходила темная кровь, натекая под босые, чуть посиневшие ступни, все пытающиеся найти себе опору, как закопаться глубже. Этот человек уже не был сыном этой жизни - и зрители, и собаки, и, должно быть, сам человек - они это понимали. По застоявшемуся воздуху густо разносилась тошнотворная вонь паленого мяса, сожженных волос, скапливаясь под высокими потолками, и некоторые смотрящие, пусть не отводили взгляда, но плотно прижимали к лицам платки и длинные рукава одежды. Ни для кого из этих людей не было откровением, что бой устраивался по заказу кого-то из присутствующих, никто из них не был случайным гостем и не предпринимал никаких попыток облегчить муки страдальца или вовсе остановить это действие, и только странное напряжение с каждым мгновением проделанных вдохов буквально физически ощущалось все острее и острее. Даже они - призраки решения чужой судьбы - не могли спокойно смотреть на работу пятерки рубильных станков, твердо стоящих на массивных лапах. Но продолжали следить за ней.
Вдохните глубже.
Наберите побольше воздуха.
Для них не осталось таких простых и вроде бы необходимых вещей, которые стискивают в условность современное человеческое общество, вышедшее на победную прямую к своему конечному пункту развития. Моральные принципы. Автобиография. Банковский счет. Предпочтения в стиле одежды. Все, что могло их объединить, умещалось в дрожащем круге света, в котором некогда человек напоминал теперь лишь только мясо, небрежностью средневекового мясника завернутое в самые грязные тряпки, которые только удалось найти, и так происходит минута за минутой, час за часом, это сидит у них в головах мотоциклетным ревом в каскадерском шаре крепкого черепа, хотя окружающая тишина по-прежнему удушающая. Бессонница этих людей глубокая, как общий наркоз, долгая, как трасса через запад на восток. На их лицах один за другим сменяются кадрами поплывшей кинопленки доспехи из золотых и платиновых украшений, предупреждающие сигналы.
Красные вспышки рубинов, канареечно-желтый отблеск сапфиров.
По бурому песку движения, создающие иллюзию жизни. Короткие, скупые, обволакивающие пространство присутствием. Сигарету целует картонная спичка - складная книжечка с гребенкой внутри, из которой никогда не удается выломать ровно и одну. Аляповатый фотоснимок модного отеля на обложечке, реклама, от которой не денешься даже на глубине метро, куда не добивают радары и передачи спутников. Завернувшийся табак неохотно потрескивает.
Становящиеся все глуше возгласы из сорванного горла. Капля за каплей в темя. В ледяную точку в центре скальпа, где разделяются волосы.
Истекают квадратные цифры таймера на дисплее у противоположной стены; ведется обратный отсчет, от которого осталось в тающих цифрах еще целых два часа времени к уже прошедшему получасу. Женщина, приникнувшая к плечу мужчины с рисунком на лице, делает глубокий вдох, словно пловец перед погружением. В этом предельном уже вне шести возможных чувств состоянии собранности и самоконтроля, ее спутник отслеживает даже то, как изменилось ее дыхание - стало глубже - изменился ритм.
Застоявшийся запах никому не кажется невыносимым - и все же, в той смеси подгорелого мясо, шматом брошенного на раскаленные докрасна угли, крови, на жаре начавшей стремительно рассыхаться острыми трещинами, внутренностей, единым сильным рывком вырванных из изорванной брюшины заваливающегося на бок человека, находиться было - неприятно. Отчетливый запах мочи от тела, чьи руки обтачивали зубы ничем не брезгующих псов, экскрементов и кисловатый - желудочного сока - все смешивалось, давая в небольшом облаке принесенного от двери сквозняком воздуха, духу смерти новые мотивы.
Они любят войну. Разлития нефти. Серийных убийц.
Диктаторов. Террористов. Угонщиков самолетов. Педофилов.
Женщин, которых насилуют около церкви.
Бизнесменов, которых задирают псы в подвале элитного клуба.
Каждый из нас обречен на то, чтобы всегда быть правым. Обо всем и во всем.
В этом подвижном текучем мире, где каждый по-своему прав, и каждая мысль, с момента ее воплощения - тоже правильная.
- Ты не устал от всего этого?
Эти двое, они стоят в узком проходе, рукавом черной реки выходящем от ворот арены и смотрят на то, как с разбросанного во все стороны песка утаскивают за ноги, предварительно укутав в плотный темный брезент. Судя по потрепанному виду материи, он уже не первый раз используется по этому назначению и в теле туго сплетенных нитей то, что осталось от человека, достаточно частый гость: сейчас в нем обрубок тела без рук, ног и шеей, едва держащейся на потерявшем мышечную опору позвоночнике, - псы успели знатно потрепать одного из главных представителей Osano Ink., прежде чем дрессировщики разогнали увлекшихся палачей по клеткам. Как раз в тот момент, когда исходивший от трупа запах стал действительно удушающим; однако кондиционеры включили только когда все зрители покинули свои места и лишь с этого момента в затхлое небольшое помещения, света в котором стало еще меньше, начал поступать свежий воздух.
- Такая работа. Кто-то торгует в магазине, кто-то сидит в офисе, - в задумчивости Джей потер подбородок затянутой в черную кожу перчаткой - за его спиной суккуба уже доставала из сумочки едко пахнущий раствор, который должен был свести рисунок с лица - и взглядом, полным отрешенного равнодушия, проводил бурую тонкую полосу крови, вылившуюся сквозь потемневший брезент из забитого о ступени, по неосторожности, черепа.
Практически на выходе их застал звонок телефона.
К тому моменту Габриэль уже вернулся к своей цивилизованной внешности, снял с плеч металлические грузы, создававшие впечатление постоянной сутулости, сунул оружие в перекрестье, а его спутница как раз заканчивала процесс упаковывания каштанового парика в скромную по размерам тару, на дне которой уже перекатывался закупоренный бутылек. С легким удивлением взглянув на засветившийся в темноте экран, он без лишнего промедления нажал на кнопку вызова.
Да. Он рад слышать приятный мелодичный голос гордой дочери страстной Испании. Конечно, он ничем не занят, что помешало бы ему прибыть в указанное место в ближайшие полчаса живого времени и, разумеется, он приедет один, чтобы не смущать свое милое создание - призрак пригретого на груди прошлого. Закончив разговор, мужчина спрятал мобильный телефон во внутренний карман куртки.
- Нам пора.

--> Торгово-развлекательные заведения города -- Секс-шоп " Лолита".

Вместо того, чтобы накинуться с обвинениями или, как делали практически все в холеном обществе, принять слова извинения, парнишка отозвался нелогичной фразой, которую Крагот сумел перевести, как нечто вроде: в самый раз, и которой не придал особого значения - и он мог неправильно перевести, и юноша мог отличаться необычным складом мышления, и слова могли искаженно послушаться, да и многое могло быть, но в целях сохранения хорошего настроения капитан редко останавливался на столь незначительных моментах, когда того не требовало дело. Или моментах, которые сам считал достаточно незначительными. Не воспользовавшись предложенной помощью, щупловатый ученый - или кто он там был без знаков различия на белом халате из не мнущегося материала - бодро поднялся сам и в столь же завидном ритме двинулся куда-то по своим делам. В этот момент Крагот уже совершенно отрешенно заметил, что вроде бы нечего делать научнику в той стороне.
Постепенно свет фокуса глаза сменился на уравновешенно-голубоватый, сохранив в себе ровное блеклое свечение от того места, где должна была заканчиваться радужка, до того, где раньше - сколько уже лет назад, сколько прыжков и перезагрузок спаянной с мозгом системы - плавала темно-синяя точка зрачка до того, как началась продлившаяся двадцать семь лет колониальная война на отдаленных фрагментальных полях их галактики. Вспоминая события тех дней, те, кому удалось уцелеть и сохранить свои тела в максимальной целостности, и те, кто не распрощался со здравым рассудком, не веря в бога молились и надеялись на то, что в этот раз все обойдется и со вторжением удастся покончить в ближайшее время: тогда можно будет вернуться в свои тихие, порядком запыленные, гарнизоны, в теплые комнатушки, выведенные под досуг главенствующих голов, и под пледом из восстановленной шерсти коротать дни и вечера в созерцании огней далекого, более к ним не относящегося, космопорта. Впрочем, об этом мечтали даже такие, как Ребекка - после войны у нее был нехитрый выбор: согласиться на перезапись памяти или досиживать свои дни в числе отдаленных колоний на границе с ракшами, и в тот момент она недолго колебалась с ответом. Или Реген, которого те столкновения коснулись только боком. Теперь он ходил по барам и заливал свое горе безалкогольным пойлом, от иного отличающимся мутным зеленым оттенком, и каждой встречной красотке - а красотки в барах тех мест, где команда успела побывать, отличались такими размерами, что на одну грудь лечь, а другой укрыться - рассказывал о своей былой контузии и нежелании возвращаться в ряды так называемых миротворцев, предпочитая остаться в ее, красотки, объятьях.
Кстати, где теперь искать этих двоих?
Ответ на не озвученный вопрос не заставил себя долго ждать - со звонким стрекотом в приемнике, закрепленным над правым ухом, через несколько секунд помех настройки, пробился глухой голос единственной действующей женщины в составе Алого Легиона:
- Кэп? Ты слышишь? Где ты? - не вызывая дополнительного уточнения, аппарат ориентации вывел на панель всплывшего перед глазом, полупрозрачного она примерный набросок ближайших окрестностей и яркие буквы.
- Слышу. Второй южный, отсек G3, - на фоне голоса Ребекки раздавались чьи-то посторонние голоса, шум работающего трасляционного канала с какой-то передачей о распространенных на бескрайних просторах Ориона-8 животных всех мастей, смутно знакомые возгласы и догадаться по всему этому сопровождению о том, что находится она уже далеко не около разгрузочных площадок и даже не в казарменном корпусе, было чуть более, чем просто очень легко.
- Ты уже зарегистрировал нас? - голос прервался шипением, вызванным, однако, не помехами на выделенном канале, а открытой упаковкой чего-то, поддерживающего функции автоматического разогревания в полевых условиях. Наверняка деликатес, который удалось умыкнуть из под носа Горжа, - тогда иди к нам, путь сейчас выведу на прием.
- Это офицерский отсек? - по тонкой голубоватой сеточке примерного плана помещений пролегла пунктиром красная полоса, определенно указывающая направление последующего движения и, не разрывая связи со штурмовиком, Крагот через несколько метров завернул за угол.
- Как всегда в точку, - он переборол в себе желание с пристрастием уточнить, откуда два самых безалаберных в мирное время человека нашли дорогу к месту, ранее никогда не представлявшему для них особого интереса, ровно как и осведомиться, что непосредственно Ребекка забыла в тех краях, как память услужливо подкинула нужную информацию: еще до роспуска команды, она получила новые ранговые крылья и еще добрую неделю щеголяла перед завистницами и соперницами, пробуждая в них здоровый дух конкуренции. Получивший их еще раньше, Реген смотрел на эти дела с присущим ему скептицизмом, но сумел удержаться от едких высказываний на счет поведения вроде бы взрослой женщины.
Увлеченный трескотней о том, как все здесь прекрасно - уж тем более лучше, чем по середину груди бултыхаться в непроходимо глухих болотах На-Пали, на ходу отбиваясь от агрессивно настроенных представителей местной фауны с одной аптечкой на четверых, сломанным навигатором, одним полным комплектом боеприпасов и сломанной, мирно дымящейся в двух пространствах позади, Гюрзой, - как замечательно кормят их светлую гордость, как много старых знакомых сидит сейчас рядом, Крагот, изменив своим привычкам, не смотрел лишний раз по сторонам и не обращал внимания на то, что творилось у него за спиной, на автомате лавируя между идущих навстречу людей, поголовно в военной форме, пока не уткнулся в двери нужного отсека. Конечный пункт. Сканирование по карте доступа? Отнюдь: считывание идентификационного номера с чипированной части тела - в данном случае, фрагмента под символами на лице. Сами себе неповторимые, они могли служить кодом доступа ничуть не менее индивидуальным и неповторимым. Крагот носил сан священника в обществе своей расы, полной фанатичных приверженцев и желания обратить в себе подобных всех представителей гуманоидного типа, хотя давно отрекся от этого анахронического верования, и второго такого набора символов не найти было во всем галактическом пространстве.
Как бы то ни было, система безопасности приняла предоставленные ей сведения и двери медленно поползли в разные стороны.
Взгляду открылся небольшой коридор, заканчивающийся еще одними дверьми, однако с не светящимися датчиками, то есть не активными; от всех прочих, которые только что довелось пройти, этот отличался отличным ровным освещением, не тусклым, но и не бьющим по глазам, отсутствием большого количества людей, приглушенными звуками - сквозь двери с высокими, тонированными оконцами, едва слышно доносились голоса и, рассеянный, пробивался желтоватый свет. План сменился новым отделением, на ходы вырисовывая стены и переходы; вслед за этим поверх голубых линий прошлась уже знакомая красная направляющаяся, упершись в дверь через три прохода. Задержавшись немного на входе, Крагот двинулся по указанному направлению, краем уха отмечая, что закрываться двери начали столь же медленно, сколь и открывались - совершенно бестолковые настройки.

Белый китель с нашитыми золотыми оперенными крыльями по обеим сторонам от плоской нашлепки в виде марсианского межгалактического корабля. Белые брюки с глубокими стрелками над белыми ботинками на невысоком каблуке. Белая фуражка с золоченым кантом и все теми же пресловутыми крыльями, широко раскинутыми над темным козырьком. Даже белые, мать их, плотные перчатки, под которыми с тихим треском сервоприводов уже добрых полчаса преет воссозданный неизвестным ему гениальным инженером механизм левой руки. Два часа назад огромный космический корабль Легио Баал плыл в черной бездне аморфным белым китом, время от времени включая опознавательные огни и подавая сигналы, чтобы поддерживать связь с отправным и принимающим командными центрами - в эти минуты по-траурному пустой мостик оглашался пронзительным свистом - но все остальное в титановом нутре походило на давно покинутый город: в тишине, по гулким коридорам с тусклым тревожным освещением и тем отсекам, что не были закрыты на время перелета, ходили дежурные, проверяя механику и системы жизнеобеспечения. Большая часть пассажиров находилась в состоянии сна и только небольшая группка - давно сбитая, а ныне вновь восстановленная в боевых чинах, команда Алого Легиона, периодически выходила из анабиотического состояния, и собиралась вместе в прохладном помещении камбуза, чтобы потравить между собой байки, да и просто побыть в обществе живых людей - или хотя бы немногим на них похожих. С завидным постоянством он содрогался от хохота, когда в искусственно сгенерированном воздухе повисала очередная удачная шутка, или удара закованного в бессменный экзоскелет боевика, всегда отличавшегося скверным характером - своеобразной визитной карточки своей наружности: от всего человеческого у него осталась только маленькая лысая голова и, если бы не прогресс современной инженерной мысли, то жить бы здоровяку в аквариуме и питаться рыбным кормом, так что, как говаривали наиболее задиристые из команды, это была последняя радость в его беспросветно унылой жизни. Улыбка тронула до того недовольное лицо белого капитана. Наконец, бесконечно долго мигающая алая лампа над головой, погасла и длинный тоннель стыковочного дока со скрежетом присоединился к кораблю, выпуская наружу лишний, полный тяжелых металлов, воздух от кратковременной спайки. Застегивая китель, капитан хлопнул ладонь о ладонь с приглушенным отправными шумами звуком и обернулся через плечо к двоим своим спутникам:
- Пока у нас есть свободное время, не шатайтесь где ни попадя и не цепляйте шлюх, - судя по предоставленной информации, отличавшейся, однако, поразительной скудностью, форпост Залона-1 был одним из самых дальних, а как известно чем дальше в космос, тем меньше законов действует и даже здесь, в крепостном куполе элитной базы, в любой момент можно было влезть в такое дерьмо по самые ноздри, из которого уже никто не стал бы вытаскивать. Ребекка - вместе с капитаном восстановленная в своем звании и завидном количестве наград, в прошлом мятежница против системы, - только молча кивнула, откинув за спину тугой хвост каштановых волос, а Реген - легендарный стрелок своего времени, молодой и перспективный юноша, считавшийся темной лошадкой - недобро усмехнулся, по-шутовски отдавая честь, -  вытаскивать я никого не собираюсь.
На ярко освещенной транспортной площадке, накрытой гигантским куполом с прозрачными сегментами, они разошлись в разные стороны: лысая голова в экзоскелете, Горж, отправилась в сторону портового бара, не считаясь ни с кем из старших по званию, а те двое, что сопровождали капитана на выходе, устремились в сторону техничных доков, чтобы ответственно - разумеется, только лишь с их точки зрения - проследить за выгрузом привезенной под описью техники. Одновременно с ними на станцию прибыло еще несколько не менее габаритных кораблей, отстроенных с одного лекала, и теперь все пассажиры, разномастной толпой выливающиеся по трапам, заполняли площадку и спешили по своим делам, ориентируясь на корректирующие их движения команды Информатора: ее мелодичный молодой голос прекрасно отлаженной системы звонко разносился под куполом, создавая хоть какое-то ощущение жизни, а не бестолкового копошения. Замедлив шаг, капитан огляделся, мельком выискивая в толпе знакомых, но до входа в основное принимающее здание так никого и не обнаружил; только в общем коридоре, ведущем к генеральскому штабу, в котором предстояло отчитаться о прибытии, он столкнулся лицом к морде со внушительного вида существом - обратный прикус пасти и характерно выступающие бивни выдавали в нем представителем расы ракш, впрочем, как и его зримая бесполость:
- Ты до сих пор не сдох, Крагот, плоская твоя задница! - тяжелая лапа добро двинула по локтю механической руки, едва не сбив в сторону упершуюся в бедро ладонь, лишенные зрачков и всякого намека на радужную оболочку, белые глаза старого знакомого засветились неподдельной радостью от встречи, - в ответ капитан приобнял пришельца за крутые плечи, силой зашумевших сервоприводов мотнув буро-зеленую тушу из стороны в сторону, - да я смотрю, сюда всех стариков стянули.
Ракш махнул куда-то в сторону, за окно от пола до потолка в обтекаемой раме: по направлению движения когтистых пальцев виднелась площадка с приходящими полными и отходящими пустыми телами железных рыб-кораблей. Этого стоило ожидать. Медленно двинувшись в сторону штабного корпуса, капитан отрешенно вслушивался в глухую, смазанную затрудненным произношением, речь Мо-Кары, что часто скептически хмыкал, раздувая щеки.
- Но это и понятно. Да ты посмотри по сторонам. Все эти гибриды и биороботы, всякие прочие Фран-к...кейштейны, они настроены только убивать, но не могут даже держать дисциплину, - разошлось в стороны стыковочные двери и узкий по меркам всего остального корпуса коридор встретил серыми снулыми лицами командующих, офицеров, спешивших доложить о прибытии своих команд, зачастую снятых с полигонов в авральном порядке. Здесь было нестерпимо душно и яркий свет от белых ламп слепил раздраженные после долгого полумрака глаза, но в то время, как ракшу было достаточно просто прищуриться, Краготу пришлось вовсе закрыть не так давно усовершенствованный глаз, программа которого была в легком шоке от нового электронного поля с незнакомым ему фоном. С последнего раза его присутствия на этом форпосте прошло уже много лет и все успело зримо поменяться.
- Не могу не согласиться. Что ты думаешь о ситуации в общем? - они остановились около длинной вереницы очереди, при одном только взгляде на которую появлялось устойчивое желание плюнуть на это волокитное и муторное дело, и, поправ все уставные порядки, вновь пойти под трибунал, только бы не стоять здесь в компании этих сомнительных ребят, вооружившихся тяжелыми пухлыми папками. Помотав головой, собеседник распахнул свою широкую алую пасть, выпустил из глотки неприглядный рокот:
- Хреново все это. Сам думай, как хочешь, но не к добру все это, - он наклонился ближе к капитану, в тот же миг принявшему озабоченно-нервозный вид, и снизил голос до трудно-разборчивого шепота, - словно собрали всех, чтобы одним разом прихлопнуть.
Удар ладони по плечу.
- Я понял, брат. Если захочешь потрепаться, встретимся в столовой, - сто лет не виделись. Кивнув в ответ, двухметровый ракш, чья разница в росте с относительно невысоким капитаном в момент их беседы казалась едва ли не карикатурной, тяжелым шагом двинулся в сторону соседнего отсека, чтобы занять очередь, по длине немногим меньшую - встречающимся по пути оставалось только уворачиваться по сторонам, чтобы не быть задетыми его массивным хвостом.
- Номер 7245, пройдите в приемную...

После регистрации пришлось незамедлительно, руководствуясь наставительным повелением в приказном тоне от заместителя главнокомандующего, подняться ко второму южному корпусу и отбить свое о стертые плиты пола медицинского отсека. Под пристальными взглядами стрекочущих видеокамер, многопалыми жуками прикрепленными к стенам, под работающими на полную легкими внешних кондиционеров, проводами теряющихся в бледной бежевой обшивке, в компании небольшого количества подобных счастливчиков - заходя в безликое помещение, в котором помимо врача встретил техник в сером комбинезоне, Крагот отметил, что кроме него в крохотном отделении для искусственно усовершенствованных людей, было всего два незнакомых лица и одно - знакомое, которое, видимо, насильно вытащили из портового бара в эти застеночные места. Синхронизация по привычному пути. Новомодная прошивка. Глубокий вдох.
- Сколько, говорите, она стоила? - получив электрически разряд в замену нервному импульсу, рука послушно сжимает пальцы в кулак. Отвлекшись от созерцания грудастого андроида, капитан перевел взгляд на колдующего над плечевым сочленением техника и вроде бы даже улыбнулся. Как часто этот вопрос был задан.
- Четыре миллиона, - уважительно присвистнув, юноша проверил напоследок стабильность питания тианинового стержня и, наконец, поставил печать. Практически все формальности завершены.
- Корпорация лихо вложилась, - доносится в спину.

Разобравшись со своими делами, ракш, один из немногих встречающихся на базах Заслона, направился прямиком в столовую, вовсю выискивая своего низкорослого товарища по старым колониальным завоеваниям, но не обнаружил такового даже когда взял свою порцию на жестяной поднос и начал подыскивать стол, где было бы свободно поболее пары мест. Старички сбивались группами и сплетничали не хуже глупых баб крестьянского подбива, которым только и дела до слухов и своих пробирок, новички разбредались по углам или копошились стайками, стараясь держаться поближе друг к дружке: а уж инопланетян было и того до неприличия меньше. Как ни обидно было Мо-Кару, человеческая раса оставлялась ведущей на межгалактической арене, и даже другие представители рас гуманоидного типа не могли с ними поравняться. Зорким глазом заприметив около стены одиноко устроившуюся фигуру, ракш без особых раздумий направился в ее сторону, всеми своими зачатками логики выбирая из тридцати зол самое меньшее. Он бухнул на стол свой поднос, с которого едва не выпрыгнули все приборы и мутная вязкая жижа супа, вперился своими небольшими глазками в фигуру - девушку с летными погонами лейтенанта, миловидненькую и приятненькую по его специфическим меркам: в параметрах красоты и обаятельности людей он никак не разбирался, а к его вкусу она не подходила хотя бы цветом кожи, волос и отсутствием бивней.
- Можно? - ракш был одет только в собственную шкуру с темными кожистыми и костяными наростами, а из знаков отличия была только пестрая гравировка на наплечных и грудном щитках - командер устроил свой тяжелый неподвижный хвост на лавке. Доброжелательно улыбаться он не пытался, уже с многолетней практики зная, что при его строении челюсти ничего хорошего из затеи не выйдет, зато на браво научился изображать добродушный теплый тон, - мы не помешаем.

В ее прикосновении неземное доверие и трепет - на сбивчивом вдохе сводя лопатки вместе, дракон закрывает глаза и уже боится открыть - слишком многое обнажено теперь под изучающими руками женщины, когда-то ставшей рабыней своего тела, слишком чувствительно голубое пламя, под ее касанием расступающееся невесомым дымом. С каждым ударом все робеет этот жар, который, может быть, чувствует все стремление настоящей души Гислы, может быть понимает все ее желания, не столь явные, как стремление к свободе, но оттого только более искренние, но оно не властно произнести его вслух.
Он сопротивлялся. Сопротивлялся, как, впрочем, и всегда. Бился мускулистым живым материализованным огнем в крепко держащих руках подошедшего неслышно демона, со свистом рассекая воздух широкими, черными крыльями. Но, но уже тогда, в тот самый миг, дракон знал, что это всего лишь игра. Бесконечная игра друг с другом, борьба и единство противоположностей.
Красное и черное. Руки демона пудовыми оковами на плечах и браслетом на ее запястье.
Смысл и разделение всей твоей прожитой жизни получается катарсисом твоего последующего будущего. Когда ты осознаешь что все, тебя больше нет, пропадает вообще какие-либо силы желать, хотеть, думать о будущем, пытаться строить планы. Какой смысл мечтать, если тебя самого в этих мечтах, как потребляющего, нет и вовсе. Ты становишься чужим даже сам себе. Тебя самого начинают раздражать любые мысли о том, что завтра нужно что-то сделать, но никакого ощущения чужого разлагающего присутствия все еще нет.
Похолодевшие пальцы прикасаются к резной рукояти в неторопливом жесте какой-то своей, затаенной ласки, но вместо того, чтобы спрятать клинок обратно в ножны, так и не дав ему напиться ничьей крови, сухая ладонь плотно охватывает чуть выше середины лезвия, тянет тяжелый металл вверх. Закрыв глаза, этот человек - дракон, спиной вдавливается в стену, слепо водя по поверхности, как на воде, подушечками серых пальцев. Стена гладка и холодна теперь, как лед, - такой же лед, как в далеком морозном замке бесконечной зимы в изящном оплетье серебряного платья, вечных снегов, покоя, статичности и сна - он не знает, откуда здесь, в бесконечности горного хребта могучего уснувшего хранителя, как появился он среди тягучей неизвестности, пугливой мышкой затерявшейся в рванье одежд королевских слуг, непонятности грешных молитв и пустоты, деревянным почерневшим колесом разламывающей пространство между ними. Дракон жмется к нему, как к родному, как к священной колыбели бытия припадает к полированной зеркальной гладкости и едва-едва прикрывает неземной яркости глаза, встречаясь взглядом с пронзительно желтой радужкой и вертикальными зрачками. На стене перед ним зеркало. Огромная серебристая поверхность в тяжелой, бронзовой оправе от пола до потолка, случайно сохранившаяся в разрушительном погроме и возвышающаяся над сорванными полосами искромсанных гобеленов, безжизненным дыханием осколков, серым щебнем, высеченным из пола; его королева рядом, она так разительно похожа на ту, в пустынном морозном замке из зеркала, сложенном из огромных каменных плит в холодном мире под тусклым, остывающем солнцем. Там он впервые почувствовал плиты под ступнями, вдохнул колючий от измороси воздух, рванулся за породившим его, исчезающим в дрожащей дымке призраком, наделившим сознанием, наградившим - или проклявшим - воспоминаниями. Она так похожа на ту, в чьих волосах красной змеей сплетались цветы.
Посмотри внимательно в это зеркало. Ты всего лишь жалкая копия, Асган. В тебе нет самой сути настоящего дракона, нет того, что называется душой, нет тысяч прожитых лет за спиной и чувства твоего нерушимого клана. Нет нужных знаний и чего-то неуловимого, чему нет названия. Хороший игрок в азартные игры с деревянными колбышками на грубо сколоченный стол, отличный актер бродячего балагана в мишуре и пустяках, ожившая кукла, ты можешь воссоздать и повадки и движения, слова и жесты, может даже сможешь чувствовать уже когда-то пережитое, но никогда не сможешь повторить в себе тот самый флер недосягаемой души - отраженное в зеркале имя. Дрожь по соединенным ладоням, словно слабая попытка к сопротивлению.
Не надо просить. Не надо много раз просить, что бы просто сделать это.
- Нам никто не даст уйти.
Иногда чужой голос кажется таким странным и непонятным. Настолько далеки порой его слова, даже если ты его понимаешь. И не важно, что он действительно так далеко, что ты даже не мог бы и представить. Вас двоих это не оправдывает. В темных глазах королевы уставшим звездным небом мерцает полный хаос, не замечая, словно чужих касаний, этого дыхания, будто оно является твоим собственным, от которого тебе хочется кричать. От безысходности. Потому что ты знаешь этот голос. Знаешь.
Отступая от стены, на которой потеплевшим силуэтом осталось еще его присутствие, мужчина подходит ближе, прижимая Гислу, укутанную шкурой, к себе. Прямо сейчас, вжимаясь в это тело, уже можно умереть и никогда больше не знать этот мир. Касания пальцев человека обманчивы, легки и так нежны на мгновение перед тем, как почти грубо вплетаются руки в длинные волосы королевы, с силой наматывая на кулак, вздергивая голову, чтобы припасть в жадном поцелуе к губам - нет больше лжи в движениях, есть только невыносимая тяга и тоска. Тоска за все это время. Ожидание, которое стоило всей свободы. Он сжимает ее запястье свободной рукой, пока по сухости рта с бисером выступившей на растрескавшихся губах крови блуждает, отвлекая, жадный ненасытный язык. Стискивает пальцами нежную кожу, чтобы навсегда запомнить это ощущение.
Никто не заметит, как легко пройдет сквозь чешую кованое острие, сковырнув что-то звонко щелкнувшее, надломившееся внутри. Останавливается в последнем тяжелом ударе возложенное на алтарь засыпающего замка сердце, беззвучно по клинку до сжимающей его руки стекает не кровь - переливающийся колокольным далеким звоном звук - ни теплом ни холодом, растворяясь до того, как тугие капли коснулись бы пола. В ладони ее синим камушком, подводным листом, еще теплое, оно лежит и выдыхает острыми гранями, готовое принять первое желание последней невесты, на коленях перед которой - должник из другого мира, грубая насмешка над легендами и преданиями, какой-то воин в смешных своих доспехах и крыльями, в которых не осталось ветра.
Зыбучий ритм нескладывающихся ощущений. Разнобойное состояние вот-вот спавшей капли из почти иссохшей речки. Она сначала каким-то странным образом набухает, наливаясь твоей тоской,  а потом начинает фонтанировать безумной тягой. Рождаясь новым ручьем в твоем сознании, а вскоре и вовсе превращаясь в какой то безумный непрерывный водопад, и тебя безумно сжимает под напором этой воды. Ты не в состоянии больше дышать, тебе плохо и твое сердце превратилось в один единственный безумный ритм.
- Нас никто не отпустит, - трескучий, едва ощутимый горячий голос, огоньком по серой коже в этом мрачном прохладном царстве мертвого кладбища, раздается тяжелым гортанным смехом, из распоротой груди вырывающимся истончающимся светом - все то, что держало в себе этот слепок с настоящего, теперь покоилось на ладони королевы: ей дано время на то, чтобы хорошо обдумать свое решение, но нужно поторопиться, успеть проснуться от уже идущего отсчета, когда драконье сердце растает потраченным впустую усилием. Им остается совсем немного времени для того, чтобы выполнить когда-то данный друг другу обет.
Это начало с конца.

Нет, нет, на этой планете временами, местами, пятнами, - никого нет. Вот оно, непорочное заболевание всего человечества - одиночество. Пульс умирающей души в теле парнишки, от макушки до пят полнящегося какими-то своими нелепыми принципами, рыцарскими клятвами, которые никому и никогда не рассказывал, проклинающими молитвами, которые ни за что не произнес бы вслух своим надломанным каркающим голосом, со всем тем пыльным мешком недостатков, из-за которого завязалась вся череда ошибок, фишками домино от единого толчка рассыпавших всю правильность его жизни, он практически не слышит - ни сейчас, когда излучением подбрасывается вверх радиоактивный фон на добрые пять ветров вокруг, ни тогда, в оставшимся за глубиной мелких зрачков воспоминании. Вокруг нее уже вьются покрывшиеся пылью забвения невидимые врачи, ставят какие-то свои хитроумные аппараты искусственного жизнеобеспечения к телу того, что подписывал контракт в самом конце света. Многочисленные трубки и бессмысленная остро-белая палата, в которой только равномерной пикающий звук системы, сообщающий о слабом пульсе умирающего сердца. Чьи-то движения в такт и словно очень быстрый бег - или танец. Все воспоминания похожи на заученные движения какого-то спортивного танца и сердце его сегодня ровно отбивает чечетку в так каждому шагу. В мутной воде на глубину щиколотки под ним туго натянутые красные, белые, зеленые провода, срезанные башенками окурков у параллелепипедных трамваев в красном исподнем с коричневым кружевом, контакты в искрах сочленения спутанных линий, молоко мыслей белого шума над ним, перед глазами, в мозгу, в пищеводе и легких, в прокатах на вдохе и выдохе, в пальцах, сведенных липкой массой в культю по самое предплечье. Нарушенное восприятие. Сумбур.
Но достаточно лишь немного выйти а рамки воображения, когда понимаешь, что ты просто на самом деле спишь - Шарлотта, когда-нибудь вы или ваше зеркальное отражение испытывали хоть что-то похожее, когда бежишь на месте изо всех сил, но не можешь сделать ни единого шага, словно увязнув по колено в болоте? Раз, еще раз, каждый рывок в конечном итоге образует законченное движение и ты в полной хаотике разрушающегося человеческого сознания танцуешь под ритм его умирающего сердца. Какие-то сложные механические коды в неправильной оцифровке проплывают в мыслях, но пока ты еще не в силах раскрыть их смысл и опрометчиво делаешь шаг вперед. Мерцающий свет стремительно гаснет, а на закорках рассудка остается выжженным клеймом -  конец света.
Проект Мизантроп целиком и полностью был отдан своей программой в углубленное изучения неординарного типа воздействий на человеческий организм и тела тех, в ком ученые обнаружили какие-то сверхъестественные способности - все эти сказки про демонов и ведьм, они не были для группки людей чем-то запредельным или бредовым, а являлись вполне реальным объектом для изучения, который можно пощупать и разобрать по деталям. Наглядные примеры для вычленения правильной формулы, выведения верного уравнения способностей и навыков, которые не были бы доступны широкому обывателю, зато пригодились бы их стране в самой сложной боевой точке. Как знать, может быть, сложись судьба по другому, именно Шарлотта была бы ведущим исследователем огромного подземного центра, носила бы такой красивый приталенный белый халат с отмеченной красным биркой над левым карманом, в тонких стеклах сдвинутых на кончик носа очков отражались бы белые приглушенные светляки потолочных ламп - далеко, поскольку потолки почти в три метра высотой создают обманчивое ощущение огромности и открытости даже самого замкнутого пространства, на небольшом каблуке мягких туфель и с волосами, поднятыми в консервативно-высокую прическу. Может быть, кокетливая темная прядь выбивалась бы крутым завитком над правым ухом, или на глаза падала бы тень, заставляя зелень мелкого песка зачарованно мерцать в полумраке. В руках бы она носила серый жесткий планшет с закрепленным на нем листом бумаги, в котором перьевой ручкой с черными чернилами расставляла бы галочки напротив мелко набранных строк, заглядывая в бокс через прочное пуленепробиваемое стекло почти десять сантиметров толщиной, а от того мутное и блеклое. Посвященная в секреты и тайны, она с отвращением смотрела бы на шатко поднимающегося с постели человека, ни на миг не довольная результатом опыта.
Сложись все совсем немного иначе.
Ладонь бы ее не грела сейчас грубую обсидиановую кожу затаившегося внутри майора существа, проникновенно глядящего через прорези души на ту, которой можно было довериться пускай с опаской, пускай на мгновение до затяжного падения в тяжелые вязкие воды. Хрупкая и изящная, не коснулась бы мягкими подушечками пальцев огрубелой внутренней стороны его ладони, а в глаза ей нельзя было бы заглянуть так открыто, как сейчас. До краев плескалась неестественная зелень против потеплевшего изумруда, человеческие пальцы, неуловимо быстро вернувшиеся к своему нормальному, не отталкивающему, состоянию, едва чувствительно сжались вокруг ее ладони; это расплавленное тепло защекотало обоняние рябиновым цветом, пущенным по воде венком, упавшим на горячие камни вкруг костра опавшим листом, от жара потемневшим и скрутившимся, но исчезло так же быстро, как и появилось, потянувшись за отстранившейся девушкой. Робкое пламя, с каждым мгновением все горже выпрямляющееся над ее рукой, не обжигает, ласковым зверем трепеща в миллиметре горячего воздуха.
- Опрометчивый поступок с ее стороны, - не зависящие от желания молчать, слова сами слетают с губ и складка, в миг рассекшая кожу между бровей, кажется не только жестом досады, но и глубокого разочарования в собственном голосе. Грубое бездумное движение. Безмерное и беспредельное решение. В медленном танце язычки огня формируют из себя сферу, но им остается всего одно мгновение, чтобы последний раз свернуть взглядом на равнодушный город до того, как беззвучно погаснуть. Неосознанно, Габриэль сделал в тот миг глубокий вдох.
- И этот секрет останется между нами, - он подошел ближе, ненавязчиво пряча ее вновь похолодевшие руки в горячем ковше своих ладоней, так бережно, словно хрупкие раковины тончайшего пурпура. Несправедливо разделенное, чудовище внутри него как никто другой понимало это осознанное нежелание девушки - без имени, с поделенным на двоих прошлым, настоящим и будущем, но бушующим циклоном безудержной силы, что так пугает оригинал отражения в зеркале, вновь уступать свою жизнь той, первой, раз за разом отступаясь от возможности пропустить сквозь легкие мелодичное слезное звучание разговора, от шанса взглянуть на мир своими глазами, а не сквозь чужие неплотно прикрытые веки, как прорези забрала. Скерцо зеленого хвойного леса, бьющееся, как сердце птички цвета взрывной волны. По чертам лица ее можно брести, как по оставшемуся далеко в прошедшей зиме норвежскому лесу - чуть обожженному, чуть погруженному в поздний вечер, натыкаясь на прохладные тени, хватающие зубами за рукав, - вы справляетесь с этой тайной одна? Это так много. Мир магии, говорят, намного больше, чем мир оружия...право, я даже рад, что не успел с ним познакомиться. Встреча с...с вами и ней, стоит гораздо большего.
Стрелки на часах неумолимо прокручивают складывающиеся в часы минуты.

Скорость это секс. Это единственное ради чего я родился на свет. Это единственное, что меня интересует. Мой последний секрет. Фаза быстрого сна.
Скорость - верное лекарство от морщин, аморального смога, это малый и большой круги бешеного кровообращения, нервные импульсы, гул ненастного ветра в линиях высоковольтной электропередачи, разбег для пенальти, женщина, которая говорит: хочу и трогает клитор средним пальцем, осколки в мозг, товарный состав на полном ходу летящий с насыпи, лобовое столкновение бензовозов, обрушение стены айсберга - льдистые осколки и океанские брызги, скорость это жизнь и паранойя. Да.
Паранойя - это не только гулкое эхо шагов в безлюдной подворотне. Это двойное, тройное, тридесятое дно у простых слов в безыскусном разговоре, это паспорта, кредитки, ненужные ключи от прокатного мотоцикла, противоречивые желания, не достаточно отчетливые и лишенные скованности холодного разума, полные жестокого сладострастного упоения, пустые пакеты из-под молока, разлитого еще утром в ванной под сопровождение случайных ахов-охов, пустые гильзы от пуль и тихий сосед в погруженным в ночь отеле, шумная юность с окраины улиц, волнение, жгучий стыд, смущение, возмущение, брезгливость, может быть даже апатия или удовольствие, когда добровольное стремление малознакомого человека целиком и полностью направляется на то, чтобы упасть на пол и приползти к вашим ногами - он сам паранойя во плоти от каждого движения, как от шороха или доносящегося с улицы стеклянного звучка, и даже когда голову начинают отпускать металлические осклизлые тиски перекрученной дозы, зрачки по центру пожелтевших глаз с белками вспухшими и красными, не становятся больше. Их быстрый росчерк дрожит, когда взгляд останавливается на изломанной кукле гостьи, шатко пробежав по потолочному наклону - вперившись укусами насекомых, смотрят на черные волосы, плечи и спину. Ноги. Ничем не выданная досада от физической беспомощности наспех отретушированного тела, метафизическая живопись обводится красными линиями. Бедра, колени, голени будто прибиты к серо-зеленоватым плитам отполированного пола - их мертвый груз, алебастровая отливка со сколами неправильной транспортировки - и неощутимая боль этого груза: вот то, что он хотел бы увидеть своими глазами, ради чего все это было бы устроено. Чтобы доказать, что хрустящего хитинового панциря даже для самой дерьмовой защиты мало - заводят щипцы, чтобы вскрывать омаров, потому что какая разница, что ты ешь - омаров, человечину, отварные макароны. Щипцами надо разламывать клешни и колоть грецкие орехи. С характерным хрустом и в муках совести. Кожура, шелуха, зерна и плевлы. Криогенная медицина, лоботомия, электрошок.
Если в ровный, отлаженный механизм часов забьется кривая шестеренка, то часы, как ни старайся, будут давать сбой - дело тут даже не в омарах и щипцах или их отсутствии, а в простой истине, что даже если изъян, это всего лишь мелкий кварцевый песок, то все равно, раз за разом, стрелка будет отставать все больше и больше, постепенно увеличивая отрыв от реальности. Человеческий организм устроен практически так же и, если ему даже и повезло изначально быть идеально отлаженным, со временем в шестерни могут сбиться вальные породы дешевых растворенных наркотиков, а зубья от болезни пообломаться, расшатывая баланс, созданный природой и генетической генерацией удачного сбора. Как бы не так. Слепо пошарив рукой в коробке, временно заменяющей аптечку в нормальных домах, мужчина зажевал пару таблеток из блистера, едва скривился, когда мелкая крупка горечи противно облепила десны, еле сполоснул остатками воды. Как бы не так. Муть из головы вытекает не то через раскрытый рот, в котором сухо и гадко, не то через слезящиеся глаза, не то отовсюду сразу и по спине ходит холодом дробная дрожная очередь. Аппаратная система  восстанавливается, работая на износ. Само существование стало самоцелью. Жить, выживать, проверять это вновь и вновь. Эти часы давно остановились. Сиплое, как лай старой дворовой псины, дыхание заваливалось в глотку и выходило наружу, но как-то вяло и безжизненно, но стоило глубоко вдохнуть, как тут же взвыла добела беглая боль, будто раскаленной ключей проволокой обернули подвоздошье и ребра. Под нижними веками заметный налет синевы.
- Нехуй подставлять спину каждому ублюдку, - удачным бюджетным компромиссом считается прослушать перед сном историю о недоступном виде связи, после чего также советуется растереть воспаленные лимфоузлы для скорейшего распространения напряженности. Достойному человеку достойная замена, приятных снов. Выстрел в живот и электрошок, выброс спермы,  гейзера, или хлора в атмосферу со взорванного завода. Шальные рикошеты в спину, вывернутая до треска рвущейся мокрой ткани рука из лопатки, девка на обочине дороги в шкуре бессловесной твари - будь моя воля, я раскрутил бы третий от солнца шарик на пальце наоборот и не качай на волнах героиновый рай под мерные пристуки регги дредастого бездомного негра.
В тенях на запавших щеках мышечная складка от ухмылки - в подлом выпаде ядреным накалом адреналин и тестостерон, привыкание с первой дозы и плевать сколько затворов поднято в голову, сколько пунктиров в пыли красных маркеров пляшет на затылке, да только не каждому это, оказывается, по нраву. Предложение не вызвано сочувствием или сожалением - с таким выражением лица по нужде наступают на голову гадюке, уточняя что-то мимоходом у седого мексиканца:
- Everclear плеснуть? - внутри черепа, как в круглом кинозале, вспыхивают в сумасшедшем клиповом ритме мгновенные электрические  "картинки".  Незримое прикосновение покачнувшейся болотной жижи. Тошнотворное вычленение слов, - последствия станут приятней.
В доме тихо. Сам по себе особняк со своими зашторенными окнами, погашенным светом, заломанными руками слоняющихся по стенам обитателей, мусором и свертками по полу в праздничном порядке проектного разгрома, сейчас больше всего похож на притон для тех, что побогаче да поосмотрительнее.
- Бабского шмотья у меня нет, - отработанным движением фокусника хлопок ладони о ладонь и руки разлетаются в сторону с веером раскинутыми пальцами - не закончив произвольную свою трансформацию, они уродливыми нашлепками бурого цвета заостренных кривых окончаний вместо последних фаланг рассекают тяжелый и спертый кухонный воздух, - заплатить сможешь - будет через двадцать минут.
Зубоскалить на кривое отражение в зеркале занятие для тех, кому некуда девать остаточные мозговые импульсы, но, даже опускаясь до этого амебного уровня, он не может не сыграть радушность приема. Никак без улыбки и кривая ее полоса с глубоким провалом, полным кислоты и горечи, рассекает серую кожу.
Да на тебе 210-м кеглем напечатано: салют, бойскауты, я тут собралась делать ноги из вашей психушки. Дайте мне фору в десять шагов и стреляйте сразу после воздушного поцелуя. Хрена с два.
- Тут все дешевле не бывает, - в доме полно народа, в доме не горит свет, в доме закрыты все двери - прыжок с первого этажа доставит те же самые неповторимые ощущения от прыжка с парашютом, только без оного за спиной. Заглянувшая в кухню блондинка - гламурная скукотища, стереотип до оскомины - небрежно швырнула на стол снятое с постели покрывало: норвежский стиль, шерсть, все дела: сплошная красота на выносе, - терять-то тебе особо нечего? Скажи Джею, кто были те меткие ребята?

__________________________
Everclear , 75% пшеничного алкоголя,  151 градус.
пруф. имя известное только в подпольных кругах, среди нелегалов и торгашей.

Готовый отдать всего себя, он забывается в ее обещаниях, данных не в порыве страсти, а в холодном расчете прояснившегося рассудка; верит каждому взгляду и бархату поцелую, оставшегося за теплой щеке и практически клянется сам - и хранить, и чтить, но что-то щелкает в тот момент, когда чужие пальцы касаются спутанных волос. В ту секунду он не отвечает на поцелуй и это первый опасный сигнал, который может почувствовать Гисла. Первый шаг к ее провалу. Сколько бы ни был увлечен человек, зверь всегда сделает вернее.
Он чувствует.  В чутком сознании древнего дракона туго раскручивается петля запоздало пришедшего понимания, канатной тягой захлестывая разум человека виток за витком, оборот за оборотом внахлест, пока в горле не начинает вновь разгораться злое антрацитовое пламя, жаром окатывая медленно сереющую кожу его самого и, тесно прижатое к напрягшейся груди, прохладное тело королевы. Он знает. В недосягаемой глубине вертикальных зрачков, на самом дне поднимается шквальным ветром ярость обманутого демона, вздымается побелевшими костями вздымающихся к палящему солнцу спин изогнутых барханов того, чье пришествие началось за много тысячелетий от проклятого замка и чьи когти сейчас сжимают, с силой вдавливаясь в натянувшуюся упругую кожу женщины, доступное тело - всего миг, заполняющий беззвездием холодного неба весь окружающий мир, до того, как сомкнуться чудовищные челюсти на тонкой ее шее: той, что посчитала себя настолько низкой, чтобы обмануть гостя в своем доме; той, что решила по величию, что достойна обвести вокруг пальца древнего в своей стихии. Метелью в распахнутое окно вдохнула испуганная зима, шатнулась в сторону, взмахнув белыми крылами и оставив пламя камина зябко трепетать, иссушая брошенные в него капли. Затупленные на концах, когти не царапают, но скребут по выпирающим позвонкам на шее Гислы, а огонь, разгорающийся все сильнее под низко опавшим кадыком, начинает печь ледяным жаром синего сияния, нашедшего отголосок в нечеловеческих зрачках, в какой-то миг до самой души, до всего потаенного и стыдливо сокрытого, заглянувшими в ее глаза - и казавшаяся непоколебимой в своей уверенности, Гисла кажется ему маленькой девочкой, украденной из стойбища под горами, но даже это не может усмирить его злость. Одетый в чешую, он мечется по комнате, ломая с костным треском высокие резные столбы над кроватью - и суррогатным снегом кружатся вокруг вырванные из чрев подушек перья вперемешку с лоскутами шелка, лязгом кованой стали звенит на ошейнике обрывок цепи; хлыстом сносит массивный хвост каминную полку и, рухнув на пол, она разбивается десятком серых осколков. В померкнувшем свете серого утра последним звуком раскалывается посередине зеркало и в нем, на мутной пленке в бронзовой позеленевшей раме, можно еще разглядеть лицо смеющегося пустынника, когда-то проклявшего его душу скитаться от тела к телу бездумным неумелым слепком, и ее жизнь - порочностью измены нести тяготу нелепого проклятья. Хлопком распахиваются крылья за стойким храмом башни, как паруса полнятся соленым пряным ветром: внизу, во дворе проснувшегося замка, слуги и стража задирают головы и смотрят в небо, куда стремительно поднимается дракон, когда-то казавшийся им легендой и звездной россыпью вкруг полной луны. Они не успевают заметить, потрясающие оружием, что в белом ореоле он выносит с собой их королеву.
Этот холод не способен причинить вреда ее телу, этот жар - не способен спалить без остатка, но зажатая в чудовищных лапах ящера, вновь павшая беззащитностью тела королева не способна ни вырваться, ни закричать. Только когда он ложится на крыло, замирая от взмаха ко взмаху на одном месте в окружении пепла облаков, ветер перестает бить винтом в лицо и можно попробовать вдохнуть, можно ухватиться за горячие крепкие пальцы, но станет ли это хоть малейшим посылом к спасению?
- Ты хочешь обмануть меня, - по вертикали в небо, тяжело разгоняя воздух и легкую дымку крыльями, дракон медленно поднимается вверх и непонятно, зазвучал ли вой ветра рокочущим голосом или распахнул пасть, засмеявшись, он сам; посередь вытянутой шеи подрагивает голубой огонек, тонкими нитями выбиваясь из-под черной чешуи - они гладкие, согретые когда-то дарованным людям пламенем, и создают иллюзорию безопасности и тепла для крепко прижатой к ним королевы. Но не может тому служить стремительно удаляющаяся земля и сорванные флаги на башнях, уже скоро ставшие размытыми и блеклыми.
- Ты правда думала, что можешь?
В унисон бьются два сердца.
Воедино два дыхания.
В какое-то мгновение, дракон складывает крылья, обнимая вкруг себя и укрывая Гислу - и вместе с ней срывается вниз. Протяжным криком благоговение отчаяния, захлестывающего с головой, и пьяного всесилья, недоступного смертным; спасением страждущего серый камень внутреннего двора, различием бедствующих гематитовые капли, закатившиеся в чьи-то распахнутые сердца. За минуту до неизбежного падения дракон распахнул крылья вновь и только кончик хвоста едва коснулся крыши хозяйственной постройки, сбив с нее подгнившие доски, как огромная черная фигура вновь поднялась, чтобы мягко опуститься на крышу замковой постройки - над приемным залом, по которому стеклянным звоном прокатился затаенный интерес хозяйки. Когда задние лапы пружинисто ударились в камень, дракон выпустил из передних женщину - на твердую землю притяженного порядка - и окружил, как стенами, крыльями.
Глаза в глаза.
Страстью грешного бессильная дрожь и кружится разогнанная снежная крошка и вынесенные из комнаты перья.
- Подлость... - это не то, что может тебя спасти.