Ну вот и все. Мужчина поднял поваленный табурет, со стуком поставил на ножки, сел и задумчиво, рассеяно облизал пальцы и ладонь. Кровь была еще теплая, со слабым запахом свечей и меда. Конечно, не сама кровь имела эти необычные оттенки. Ладаном и восковым медом пропиталось все в келье - убогая постель с тощеньким матрацем, вода в кувшине, лоскут застиранного, но чистого полотенца, раскрытая тетрадь с пометками из святого писания, одежда священника, сломанной куклой валявшегося на полу.
- У тебя руки в крови.
- Я знаю.
- И лицо.
- Хорошо.
- И волосы.
- Замечательно.
Она сидит по правую руку, закинув ногу на ногу и тревожно теребит измятую салфетку, набравшую на себя неповторимый узор абстрактного набрызга бурых пятен, - краем глаза можно заметить, как быстро мелькают ее, выкрашенные в едкий синий цвет, ногти, - и по ним понять, что сегодня не выходной, а вполне обычный рабочий день. Она надела синюю юбку и синие туфли. В уши вставила синие серьги. На шею - синие бусы. Наверное, сегодня пятница или четверг. Где-то под сиденьем валяется еще гребаная гора уже использованных салфеток, полных красного и грязного, стертого лака для ногтей, спирта, сделавшего кровь практически черной, желтого - словно в палитре чокнутого художника грязные тряпки, они тихо шелестели там, внизу, потревоженные то движением ее ноги, то порывом ветра, заносящимся в распахнутое окно автомобиля на повороте; утром на этой трассе было всегда мало машин, они ехали в сторону от города неплотным потоком, поэтому черный джип с тонированными стеклами шел на приличной скорости, - машина, водитель которой наплевал на все правила дорожного движения и шел между полос, устало упершись руками в обтянутый кожей руль.
- Габриэль, свобода от предрассудков - великая вещь, пока она не задевает кого-то другого, - она протягивает руку с новой салфеткой, обрывком от бобины бумажного полотенца, и вытирает с кожаной куртки стянувшийся коркой слизистый ошметок. Ее яркие красные губы едва кривятся от омерзения; суккуб предпочитала куда более рационально проведенное время. Метадон и бутерат в крови - ангельская пыль, собрать все паззлы, пересчитать бабло, вспомнить цифры, адреса, стрелки - не для нее.
- Gewitterhexe.
Чуть вниз по реке, на расстоянии одного щелчка одометра, одной песни по радио, если ехать по шоссе на машине, пять минут стрекозиного треска вертолетных винтов - еще далеко - пять минут ожидания, пять минут затаенного дыхания и вязкой слюны между сжатых до фарфорового хруста зубов, и ты окажешься в компании таких же, как и ты, моральных уродов, - поклоняющихся твоему древнему ужасу, поднимающих до богоподобного статуса бездумную и безжизненную работу механически верно настроенных шестерней. Так бьется сердце с металлическим отзвуком в пустой грудной клетке, так вращаются сервоприводы рук и ног, поворачивается корпус и шея. Вся кожа насквозь пропитана твоей скверной, воняющей, словно гарь. Голова - это девять процентов всей кожи тела. Каждая рука - девять процентов. Каждая нога - восемнадцать процентов. Спина и передняя часть туловища - по восемнадцать процентов каждая. Один процент - шея. Получается сто процентов, источающих гарь - и стоп до рук, которые час назад притащили в подвал особняка мусорный черный полиэтилен с одеждой и ошметками вкрутую сваренной человечины, врубивших маленькую муфельную печь в самом углу, установленную еще первыми хозяевами здания. Пакет отправился в черное нагревающееся жерло, руки закрыли дверцу, выставили на дисплее нужный режим, работая, исполняя отдельно от всего тела - палки, висящие на шарнирах. Вы не знали, что на досуге поднявшийся со степей ковыля, архаичный ужас, балуется керамикой: хобби у него такое? Глиняные птички и свистульки для детишек. Иначе зачем бы у приличного благотворителя в загашнике был бы такой интересный девайс с температурным режимом: 900°С -1400°С. Сейчас в бардачке перекатываются, ударяясь о тонкий пластик стенок, одноразовый шприц, ампула без маркировки, обрезок резиновой трубки. Ни блаженства, ни эйфории, ни галлюцинаций, но двинуть по вене необходимо, как всплыть за глотком воздуха синему киту с глубины, просто чтобы войти в тонус.
Когда Габриэль ударил по тормозам, отлаженная система автомобиля на надрыв взревела под капотом, оглушительно взвизгнули шины и колеса повело: руль выбило из рук, на скользкой от не так давно прошедшего дождя дороге жженым остались борозды тормозного пути, а на аккуратном чистом лбу суккубы - красная отметина ушиба. Здесь не пристегивались. Мужчина тяжело навалился грудью на руль. Прибыли.
Голуби поднимались с травы под спуском обочины спиралью и там, высоко в светлеющем небе, спираль развернулась. Натренированные в бесчисленных полетах птицы унеслись друг за другом туда, где был их до - впечатление далеко за пределами жизни после смерти. Подтверждение того, что мы называем подлинной жизнью. Мир, который мы знаем, - это всего лишь сон. Подделка. Кошмар. Стоит раз это увидеть и вся твоя жизнь - все, чем ты так гордишься, за что ты бьешься, о чем тревожишься, - все становится мелким и бессмысленным. Пока Раэль потирает лоб, морщась от боли, Габриэль выходит из джипа, тяжело спрыгивая с нижней подножки на асфальт, практически под колеса истерично сигналящего автомобиля; фары пронеслись мимо, гудок скрылся за поворотом. Пальцы с обломанными ногтями сложились в международный универсальный fuck и, щелкнув от колено зажигалкой, краса и гордость всего охранного порядка прикурил, глубоко вдыхая в металлические легкие разъедающий дым. С обочины, по склону, сбежал на траву и пошел: к унылому осеннему подлеску. В глазах мутно. Черное пятно мешается на краю восприятия.
Он встряхнул головой, шлепнул ладонью себе по загривку, окончательно "возвращаясь". Пятно.
Звериная туша блестит полузакрытыми глазами, высыхающей пленкой бликуя ранние солнечные лучи - в черной, словно выкованной из чугуна траве, почти теряется столь же черное тигриное тело. Тихо присвистнув, мужчина наклонился ниже, пощелкал пальцами над округлым ухом, без опаски за возможную потерю конечности поводил раскрытой ладонью перед мордой. Все на своих местах. Часики делают тик-так, облака плывут в голубом, яблоки зреют и падают то на голову, то на ладонь, шарик крутится вокруг своей оси, полюса не сместились и не растаяли полярные льды. Как хорошо когда мозг качается на адреналиновых волнах вязкого и влажного блаженства дебага. Животное дышит, но не двигается, и даже в скудном освещении рассвета, заметно подпортившего цвета и оттенки, видны слипшиеся комки на короткой шерсти.
Чудовище едва насмешливо скалится.
От нее пасет человеком. От нее отслаивается магия.
- Совсем тебе хреново?

Возвращение.
Октябрь, 2011 год.
Ночь - 00:00-04:00.

class file_open_error {};
// мигающий курсор
// уход в гибернацию перенастройка процессов проверка ждите please wait
Раз. Ты подкинутый в этот мир чей-то чужой враг, который ничего не помнит ни о себе, ни о других, для которых ты всего лишь демон, возведенный идол для боязни уважения, но для себя ты только пустота. Два. Взрывы в огромном ночном городе сотрясают воду в аквариуме кабинета твоего психолога, волнуют снулых рыб и мир уже становится не твоим. Три. В церкви черного камня живет слепой старый священник, имеющий совершенно иной взгляд на жизнь, который пытается тебя состоянием души наполнить любовью к чужому богу. Четыре. Когда попытка не удается, ты теряешь всякое состояние верить и наполняешь свою душу кровью, язвительностью, злостью, и обретая свободу в действиях, которую так хотел. Пять. Единственная забота пропадает из твоей жизни, оставляя после себя тягучее желание мести и смерти, которые шлейфом пройдут по белой жизни, как уголь в пальцах творца. Шесть. Активация твоего сознания и воспоминания происходит успешно, но в голове твоей набухают вопросы - кто вы, что вы, зачем вы? - и желание только о забытье. Семь. Цель твоего существования - не позволять себе ничего вспоминать и быть для этого мира выбитым из камня безмозглым идолом и, стоит признать, с ней ты пока успешно справляешься. Восемь. Твоя защита.
Трескучий шепот раскуроченного во все стороны, пульсирующего красным цветом сознания, и кажется что все вот-вот взорвется, выжигая к чертям все твои мысли, все существо и существование, оставив только прочную телесную оболочку. Лава безудержности, уверенности в собственных силах, фонтанирует, попадая едкими каплями на твою кожу, превращая ее в сухой черный и ветхий покров, пока глаза не вылезут из орбит, не упадут на раскаленную землю двумя гематитовыми камнями. Твой разум сходит с ума.
Девять. Ты начинаешь разворачивать карту города, словно можешь найти то, чего у тебя никогда не было. Десять. Обманывая себя, ты входишь в гиблый раж, заставляя кого-то пылать и плавиться, рыдать и пятиться. Одиннадцать. Разорить, разбить, распять. Двенадцать. Ты не желаешь выходить из этого круга, тебе нравиться бегать за собственным хвостом.
Бесконечный поток информации и непонятные образы заполняют голову. Габриэль ничего не видел и не слышал - его тело действовало само, куда-то шло, управляемое бестолковой привычкой механического равномерного движения, протыкаясь о людей, как о бездушные колонны, - полное отсутствие сознания в этот момент выдавали только его почерневшие полностью глаза, глубоко потерявшиеся под низко нахмуренными бровями. Слившийся белый белок с чернотой казался теперь зияющей дырой в черепе, взгляд из которой становился пустым и мертвым. Сердце было готово детонировать, с безумной силой отбивая в висках свой ритм.
{
cerr << "Ошибка открытия исходного или целевого файла" << endl;
exit(1);
}
Глобальная нагрузка на сознание. Оно не выдерживает настолько тяжелого потока и отключается, лишь бы сохранить силы для новой волны, чтобы ты не сломался, чтобы ты не рехнулся окончательно раньше времени - этот паразит держится за твой мозг титановыми лапами микроскопических щупов, вгрызается в мягкую ткань и сохраняет твою жизнь только для того, что бы самому существовать как можно дольше: твоя психика и так нарушена настолько недопустимых раз, что маленькие побочные эффекты, ниточные трещины кажутся ему мелочами, не достойными малейшей растраты энергии. Если бы ты мог думать, ты был бы благодарен.
// дебаг исключение исключительной ситуации
// проверка
Громкий женский крик в беснующуюся душу пустынной улицы и словно все замирает - как от названного вслух священного имени Иеговы на искаженном арамейском, он несет за собой звенящую тишину, в которой прекращается даже треск отсвета фонарного столба, блеснув глазами убегает в вентиляционный выход больная облезлая крыса, выключается свет. Отделившаяся от стены тень не слышит, но чувствует тяжелое дыхание и бешеный стук молодого сердца, что все громче растекается по асфальту - заваленному стеклу заброшенного района, заполняя каждые его закоулки гулким густым эхом. Эти ангелы, они считают себя очень хорошими. Эти посредницы милосердия. Ей всего восемнадцать лет и она лучшая ученица в своем классе, она живет в полной счастливой семье и помогает в доме престарелых по пятничным вечерам, слушает правильную музыку и никогда не задерживается допоздна, предпочитая праздному досугу современной молодежи тихий и приятный вечер с хорошей книгой. У нее темные волосы и практически черные глаза, красивые брови вразлет и чувственные пухлые губы; под левым глазом поселилась кокетливая родинка, а на правой лодыжке - пятно: она два дня назад перевела татуировку из тех, что попадаются еще вкладышами в мятных или клубничных жвачках. У нее хорошее телосложение и певческие задатки. Руки у нее теплые и смуглые, на пальцах аккуратный маникюр, которому вверено подчеркивать все изящество образа. Женские, мягкие и нежные руки. Она пришла. Только она тебе не мать. Она даже не светлая. Она ничтожная тварь, грубо и хлипко сделанная для того, чтобы помешать тебе идти дальше. Это она похитила у тебя твое сознание. Это она заставила тебя все забыть и остаться здесь. Остаться здесь.
// initializing system controllers
// fuck in bitsch!
Удар оказался такой силы, что никакая бы женщина не выдержала, падая мертвой куклой с разбитой головой под ноги своему убийцы, но перепуганная насмерть девушка дернулась в последнее мгновение в сторону и огромная черная лапа тени пронеслась мимо, лишь слегка задев встрепанные волосы - их резкой волной дернуло в сторону и звонки нездоровый, надломанный женский визг аурой истерии разнесся по неровно сложенным стенам, зеленым мусорным бакам, обшарпанным лестницам туда, за перекрытия. Однако тварь, на антрацитовую шерсть которой упал неверный свет расколотого фонаря, не собиралась выпускать ее - и уже через миг, рыча от неудовлетворенности, она смыкает мощные челюсти на тонком горле, выгрызает переднюю часть щедро брызнувшей кровью трахеи, рвет клыками тугую резину артерии, захлебываясь, пьет толчками вырывающуюся из разрыва кровь с лопающимися пузырями воздуха, потерявшего путь и выходящего из расслабляющихся легких агонизирующего в когтистых лапах тела. Окровавленное, грязное, чудовище бросает тело девушки - жадной пастью вгрызается в безвольно раскинутые в стороны конечности того, что совсем недавно было человеком, но уже успело потерять всякий узнаваемый вид - кроме лица, побелевшего, запрокинутого в бездонный колодец раскаленного неба с алыми пятнами ожогов, смотрящего расплавленными блеклыми глазами на белое солнце ночи. Тварь не ела - драла, жрала, пожирала  - и зубы обтачивали кости рук, с легкостью снимая сухожилия и белую, веточную щепу, горчащую плоть, словно отварное сочное мясо. Под клыками лопнул сустав коленного сгиба, словно от лезвия сошел пласт внутренней части бедра вместе с промокшей насквозь тонкой тканью черных джинсов, и в чавкающем лакомом звуке казалось, что чудовище довольно урчит, короткими рывками выдирая лодыжку из суставной сумки, дробя с оглушительным хрустом круглые сточенные кости.
// двоичный хаос упорядочивается
// постепенно разгребаются анализаторы
// ощущения простейшие и кратчайшие
Ему хватает сил, чтобы раздвинуть голыми руками реберную клеть, разорвать ткани ставшего желеистым и мягким живота, и вдруг он просто погладил труп по щеке ледяной ладонью. От скулы к губам. Копился вокруг бормочущий желтоватый туман, густой и вязкий, туман этот был живой, дышащий на всхлип, на раковый хруст распада, полный кривляющихся лиц, тел, узоров и образов. Он сидел на корточках в этом гнойном призрачном молоке привычно, как проводник по болоту, который знает родную трясину наизусть, все окна, выдыхающие болотный газ метан, без запаха и вкуса, все топи и ловушки, гирлянды болотных огней - он король земных тварей с гладкими телами и пиявочными пастями, он штурман болотного перегона. Его нет.
Да, это метадон. Грязный раствор с кокаином, кустарно запаянный в ампулу в грязной подпольной лаборатории, где работают грязные тунисцы и вьетнамцы, разливают солнечный сок на грязной игле, который ты загнал в свою грязную вену и поймал вторую волну прихода - самую опасную, доводящую до пропасти, поднимающую прилив по самое горло и выше глаз - до лба и темени. Сухой порох и наждак в горле. Кровь в трупе остывает, сворачивается - ты всматриваешься и видишь, как липнут друг к другу красные тельца и расщепляется умирающая лимфа.
Кто-то в квартире на последнем этаже отворачивает картину к стене. Лицо белокурой женщины на фотографии корежится, она раскрыла рот, как мокрый половой орган, у нее давно вытекли глаза и кудрявый скальп сполз, как у старой куклы. Она валяется на постели в одних трусах, накачанная наркотой до передоза, телефонная трубка снята, короткие гудки, муха ползет по обоссаному левому бедру мертвой Нормы Джин Бейкер.
Не с первого раза пальцы могут ухватиться за поднятый шмат кожи - поддевают ногтями под натягом, срывают наконец до мускулов и белой прожилки срезанный квадрат посередине двух грудей, выброшенными под прибрежное солнце, синеющими медузами растекшимися по обе стороны. Мертвецы всегда тяжелее живых и немудрено, они до краев полны смертью, а смерть - она как сырой цемент, в нем тонуть взахлеб, как в зыбуне, рано или поздно, и тебе и мне и твоим дедам и твоим детям. Ты - груз. Тело. Труп. Туша. Душа. Все по четыре буквы. Краткий аргумент обыкновенной бойни.
Сердца нет - разорвано на части, разрезано без всякого анатомического интереса руками мясника; легких нет - ошметки плавают в мутной бензиновой луже. Пальцы перемешивали внутри брюшной полости тела, зияющего обрубками рук и ног, развороченной грудиной, все внутренние органы, вываливающиеся, лишившись опоры, на сырой асфальт рядом и тут же скрываемые белесой дымкой; сжали с задорным хлюпом печень и желудок с не успевшей еще перевариться пищей, черными комками выпавшей наружу в бурой едкой слизи. Синевато-белая, туго оплетенная венами, по ладоням гладкой змеей скользит разорванная тонкая кишка, она подтекает кровью и жижей,  расслабленная, вытягивается до шести метров, потеряв свое тоническое напряжение. Блестит, растянутая между руками. Из обрубка вытекает жидкая кашица химуса. В нижней части живота за лобком, в супе отмирающих тканей, мочевой пузырь надувается и лопается, истекая резко пахнущей темной мочой. Она врала своим родителям, что никогда не занималась сексом. Она врала, что не мучается никакими заболеваниями, что здорова и чиста, но, как говорится, нас убивает не то, на что рассчитывали.  Это дрожательный паралич. Болезнь Паркинсона травматического характера. Травматическая энцефалопатия, при которой происходит частичный некроз мозговой ткани. Живые нейроны замещаются омертвевшими клетками. Вследствие черепно-мозговой травмы. Проломленный череп, внутреннее кровотечение во внешних слоях мозга. Или самоубийство.
class file_open_error {};
// мигающий курсор
От девушки остается только голова в ореоле спутанных темных волос - все остальное превратилось единое бурое месиво, спекшееся неоднородной массой ниже шеи, и даже крепкие кости таза перемолоты, истерты, словно кто-то очень старался измельчить их и перетереть, как фарш для праздничного мясного пирога. Ничего, что могло бы вызвать лишние вопросы - голова и месиво вместо тела. Поверх всего этого прокисшего киселя тонкие силиконовые перчатки - прозрачные, внутри залитые медленно разъедающими их химикатами. Полицейские назвали бы это не специфически мотивированным убийством. ФБР назвало бы это убийством наличной заинтересованности.
Когда по улицам бродит чудовище, когда его тень нависает над каждым, никто не жалуется на безработицу. На нехватку воды. На уличные пробки.

Это проклятое "но", вздымающееся невидимым, непроницаемым барьером. Его не обойти, не перепрыгнуть, не перелететь.
Сквозь далекое жужжание весенних ранних пчел - глухие затрапезные возгласы его старых друзей и соратников пробиваются, словно эхо снежной пелены, сквозь легкое ветреное колыхание тонкой осоки - детский восторг и брызги мелкого ручья взлетают в воздух, замыкая на себе солнечные лучи и озорные взгляды. Закрытые камнями души без души. Сизые, приторно-сладкие в своей беспомощности, окровавленные медовым сиропом переваренной жалости - под гречишным запахом пережеванные сотни раз куски материнской нежности и ласковой ее руки, ложащейся каждую ночь на упрямый лоб, склоняющей ко сну. Живой. Живой и трепещущей. А где-то сверху сквозь шелест кучевых облаков - крупные капли по белым ее волосам. Сквозь полузакрытые веки - закатное солнце, склеенное шепотом этих живых и трепещущих, что трава на ветру, детей, жеребят молодых и крепких, какими создали их боги, какими сплели их жизни норны. Клевером орошенные по щекам, молочными пальцами ребяческой своей робости, перебором по плечам, как тогда - слишком грубо, слишком живо, падает на подставленное свету лицо холодный зимний луч и россыпь белого снега, замирая на растрепанных, спутанных волосах.
Нельзя так будить бледное сознание - он сонный еще, отрешенно пьяный брагой тончайшего царства.
Еще в полусне, в плену легкой дремы, не желающей выпускать его из своих иллюзорных объятий, мужчина загораживается ладонью от легшего на глаза света, приподнимается со шкур, под которыми уже чувствует не мягкий покров и гусиное перо, а жесткие доски промерзлого за ночь пола, которому не досталось тепла камина. Камина, чье неровное пламя отбрасывало блики на подставленную, как опору, руку. Камина, на уровне которого он находился сам, когда приподнялся, не обратив внимания на скатившуюся с плеч шкуру. Перед глазами было мутно. Все плыло, сворачиваясь кольцами опиумного дыма, сливаясь с жарким огнем с посоха жреца, а пол качался, словно не королевские покои были его окружением, а палуба просоленного ветрами корабля, бороздившего морские просторы и дракон в этом ощущении как будто услышал звонкий голос роющего копытом землю, преисполненного энтузиазмом идиота, который зычно предлагал продать "рыцарского" коня кочевому торговцу Золотой серьге за крупную сумму в серебре.
Не долго думая, не успевший еще прийти толком в себя, Асган одним движением подорвался с места, готовый собственным мечом отстаивать покупную жизнь своего верного скакуна, но подняться не смог: все тело словно обернули свалянной тугой шерстью, ноги не слушались, а в голове наоборот, постепенно прояснялось то, что он пропустил, заснув так глубоко и крепко, как никогда прежде.
Он не лежал на кровати, прижимая к себе нежную и прекрасную королеву.
Он не находил оружия, без которого чувствовал себя слегка не в своей тарелке.
Он не понимал сначала, что именно лязгает у горла при всяком движении головы, но вскоре поднял руку и наткнулся пальцами на прохладный метал черной ковки, по-первости почти неощутимый онемевшими мышцами. Только теперь Асган понял его тяжесть на своей шее, только сейчас рванул в сторону постыдное кольцо, отозвавшееся насмешливым бряценьем массивной цепи. Извиваясь серебристой змеей, она скрывалась под шкурами, заменившими ему постель, оббегала за спину и крепко держалась за вбитое в стену кольцо - достаточно длинная для того, чтобы он мог подняться в полный рост или сделать шаг, но не рассчитанная на большее.
Глухо взревев сквозь злостью стиснутые зубы, дракон охватил цепь ладонью и рванул на себя. Настоящий жар, настоящий песок, настоящие стены замка, настоящий демон, стоящий за спиной, смотрящий на живыми, настоящими, полными тоски и ожидания глазами. И фальшивый снег, кружащийся в водоворотах потревоженного воздуха.
У тебя горят губы, а еще ты хочешь ему отомстить. Просто отдать то, что он тебе дал в ту ночь. Так ведь? Вернуть сполна, что бы быть квитами.
Цепь жалобно заскрипела, перетираясь звеньями, но металл выдержал сорвавшееся на него напряжение, застонал, но не сдвинулся с места. Асган горбит спину, напрягает за лопатками, где открывались под порывом ветра крылья.
Стена за спиной гладка и холодна, словно вырезанная изо льда.
Из-под упавших на лицо волос, завившихся от сырости, на королеву гневно посмотрят драконьи голубые глаза.
- Что за шутки? - пророкочет грудной голос, а сильные пальцы с отросшими матовыми когтями вновь охватят кольцо ошейника.

Как проходят ваши будни? Из этого простого вопроса вышел бы, прямо скажем, несуразный разговор. Вы не могли бы передать мне перечницу? Еще ничего не началось, но уже выглядит совершенной банальностью. Да, благодарю вас. И салфетку можно? Спасибо. Да, так вот что. Когда вы были последний раз за городом? Знаете, как пошло звучит это обращение к вас на "Вы" в письменном виде? Ужасно похабно, но не о том я сейчас. Этот вопрос прозвучал глупо. Когда вы были там в разгар цветения ночных фиалок? Вы когда-нибудь щупали тонкий бархат ароматных лепестков? Могу я попросить вас передать мне зажигалку? Вы вдыхали их? Наркотически?..
Пока электронные планки цифр сменяются с бегом секунд на темной панельке часов, Габриэль, вместо того, чтобы проводить время в узком костяном обществе таких же, как и он, покалеченных жизнью вояк, прожигает свое расписанное по часам утро в компании, которую любой на его месте счел бы самой приятной из возможных, но совершенно перечащей всем планам. Компании, в которой можно забыть на несколько часов о том, как тяжело приходиться налаживать отношения с молодыми рекрутами и сколько еще игл должно пройти сквозь вены его измененного, нечеловеческого больше организма до того, как врачи научного центра поймут свою фатальную оплошность. Но вместо всего этого, слушая, как мерно идут стрелки на круглом циферблате часов, висящих рядом на стене, Габриэль смотрит в глаза своей прекрасной собеседнице и вскоре замечает, как мгновенно, неровным рывком, расширяются ее зрачки. Словно дернувшись от света, укрывают за собой радужку естественного, зеленого цвета.
Как проходят ваши будни? Подвиньте, пожалуйста, пепельницу поближе. Вы смотрели им в глаза? Тонули в их аромате всего за несколько минут до полной луны? Эфемерно, резко. У вас волосы на глаз опустились, поправьте. Эти фиалки - они недолговечны, но их пряный дух прожигает вас изнутри.
Ее взгляд опускается вниз, будто испуганно, будто настороженно, но вместо утерянного спокойствия обретают только больше смятения и Габриэль знает наверняка, чем вызвано замешательство Шарлотты, но ничего не говорит на этот счет. Только между бровями пролегла глубокая вертикальная складка, а руки сами собой потянулись одернуть рукава легкой куртки, хотя так и остались лежать на столешнице.
Это был топор. Металлический топор с длинной ручкой, по-пожарному выкрашенный красной краской, заточенный и небольшой, так что его легко можно было держать одной рукой - такими модные гости природных отелей стругали поленца себе в костер. Мужчина с белой маске обеими руками ухватился за эту красную ручку и занес топор над головой, словно изготовился нарубить тех самых дров, но вместо того примеривался к зафиксированному на железном столе, левому запястью своей жертвы, орущей во весь голос, извивающейся и старающейся избежать неминуемого. Он ударил с силой, человек с бесцветными глазами, а его жертва - наверное, юноша с грязными, мокрыми темно-рыжими волосами, закричал. Скорее всего закричал. Ему жутко и отвратительно было видеть собственную отрубленную левую кисть, неподвижно лежащую на некогда гладкой и чистой до зеркального блеска крышке стола, на бившую из разрубленных сосудов кровь, ровный срез белеющего в кровавой массе сухожилия. Топор взметнулся вверх, скользя по резиновым перчаткам палача и теперь юнец точно завопил - во весь голос до тех пор, пока он не опустился вновь и не отхватил правую кисть, словно тонкую ветку рассекая запястье. Он потерял сознание. А может, умер.
Как проходят ваши будни? Он знает и даже понимает, но как же ему все это чуждо.
Встретившись взглядом с Шарлоттой, мужчина едва сумел подавить в себе приступ нервозности: он совершенно не знал, что ответил бы, задай она действительно интересующий ее вопрос о красных рубцах в окружении точек от снятых швов, а потому на подошедшую официантку взглянул, как на ангела спасения. Белые руки ее поставили напротив высокий стакан с чаем, разбавленным ромом - может быть, это называлось грог или как-нибудь более изящно, но до таких тонкостей ему никогда не было дела - а перед спутницей утреннего свидания нечто, что должно было бы зваться кофе. Только походило на него одним лишь запахом. Впрочем, о вкусах не спорят?
- Задачи регулярного порядка, - поболтав для порядка в стакане железной ложкой, Габриэль отложил ее на стол, где та благополучно и приклеилась к кремового цвета салфетке, - нечто вроде специального военного подразделения для решения особых...задач.
Габриэль мягко улыбнулся и сделал большой глоток из стакана; чай горький, спирт горький, но сахарница так и осталась нетронутой. Да, он тот самый, кто в то время, как все наполнены отчаянием и безнадежностью, заходит в комнату и говорит что-то вроде: эй, ребята, все будет хорошо, я беру это на себя, - но в то же время столь уязвим, что каждый неосторожный взгляд для него сквозное ранение: и именно так прищурилась сейчас девушка напротив. Сегодня какой-то особенный день. Он слишком несобран, слишком грустен, впервые, пожалуй, за все эти четыре века, смотрит на чистое красивое лицо Шарлотты, слегка утомленное сонатами отстрелянных гильз, на девушку си-би-моль, которой нельзя рассказать правду. Которая ловит его несобранность и сама придумывает ему отговорки. Это забавляет. Это умиляет.
- Да, как говорится - посмотреть в глаза, руку пожать, - этим сухим, как хруст надломанного сука, смешком, он пытается скрыть свою неуверенность в шутках; этим отведенным в сторону взглядом прячет неестественность своего лица и все же одергивает вниз рукава. Под ними то, что не стоит показывать каждому встречному. То, что она точно не захочет увидеть и о чем не пожелает узнать, - мой поезд в час ночи.
Если бы все это могло закончиться, кто-то встал бы перед тобой на колени и смыл кровь с твоих рук после того, как в борьбе со смертью победила жизнь, а на следующий день пошел бы самый белый снег, Стрелок бы никогда больше не проснулся, но, может, проснулся бы кто-то другой.
- Это почти целый день.
Но это же никогда не закончится. Поэтому теперь, спонтанно и легко, без всякой лишней мысли, Габриэль согласился на неожиданно заманчивое предложение девушки и вскоре уже попросил счет, оплатив заказанное из своих командировочных.

Крепко спите?
Даже сладко.
А знаете что? Скажите, вы правда хотите узнать, какие секреты несет в себе история семьи Оскаров, чей дом сгорел на прошлой неделе, или что лежит в подвале их хозяйки - старой, морщинистой, словно курага на восточном базаре, кухарки, всю жизнь проработавшей на одного влиятельного бизнесмена с американскими корнями, в золоченых запонках которого обнаружилось ничто иное, как белый сахар кокаина, а по брильянтовой заколке на шелковый галстук совсем недавно прошлись густо смазанные жирным кремом для проблемной кожи пальцы молодой секретарши, жених которой буквально на следующий день купил новый автомобиль и трехкомнатную квартиру в центре нашего славного города, где каждый день все новые и новые судьбы переплетаются между собой, стянутые витиеватыми узорами первого инея? Подумайте для начала, что даст вам это знание и сможете ли вы жить спокойно дальше, обладая бесценной информацией, которую не сможете ни рассказать, ни продать, ни передать кому бы то ни было даже под страхом смертной казни, подумайте хорошенько и решите, готовы ли жертвовать своей жизнью ради чужого затхлого секрета, сложенного белыми костями бизнесмена матерью его молодой секретарши - старой кухарки.
Вы так устали, вы так утомились, у вас колени подгибаются и чуть ли не трясутся, вы спазмами лихорадочно и больно заламываете руки, вот что. Яблоки глаз беспокойны под смеженными веками.
Подавление человеческой воли? Молниеносно.
Рассеивание человеческого внимания? Доля секунды.
Отрезание питания для человеческого организма? Меньше минуты.
Развеять облако эфира, которое не дает вам возможности продохнуть и здраво взглянуть на окружающие вас вещи? Если попросите. Вы только держите меня в рамках. И сами держитесь.
А вы что? Сидите, смотрите на нарисованные на стенах деревья, выросшие в непроходимые леса за ничтожное количество лет, выросшие сквозь обрывочные воспоминания, сквозь миллиарды затерянных смертей, сквозь крыши и колодезные дыры воспрявшие к свету.
Тысячи рентген - то самое, что носит наше имя.
Прыткая уборщица с маленькими черными глазками, теряющимися на искусственно выбеленном лице, за густой прямой челкой, скрывающей весь лоб и чуть ниже, крохотными ручками держит совок и веник - сметает осколки; берет грязно-серую тряпку, чтобы вытереть начавшее застывать пятно несваренного кофе вперемешку с сахаром, сливками, мятным и карамельным сиропами, маслом из машинного тела, которое теперь отправится на помойку, в зеленые баки, за которыми, всего в паре метров, находится неприметная черная дверь. В нее входят люди. Из нее выходят люди. Каждый раз с наступлением ночи и, отрешенно глядя в глаза этой маленькой, невысокой девушки, Габриэль точно знает о том, что она в курсе всех дел, творящихся в Колизее, и что крохотные ушки ее, спрятанные под идеальной прической, слышали немало потаенных разговоров. Сейчас она улыбается ему, щеря мелкие зубки и щелкая короткими ноготками по деревянной ручке совка. Крыса.
Между тем ярким всполохом рядом появилась пострадавшая за него официантка. Мороженная клюква, пионы перьевыми шляпами, масляные обиды и закопченные мечты. Мужчина смотрит на нее всего несколько мгновений, повернув лицо к яркому белому свету, и в запахе молодой суккубы, оказавшейся в опасной близости, отчетливо чувствует, словно на вкус, тонкие веточки гибискуса и мягкий вязкий - малинового вина.
Все - сплошная банальность.
Ссылка на ссылку к ссылке.
Не размениваясь на подобные несуразные мелочи, Раэль даже не удостаивает пострадавшую от ее истеричного норова девушку взглядом - голубые глаза демонессы все так же прозрачны и пусты. Алые ногти монотонно рвут салфетку.
- Все случается, - мужчина придвинул к подошедшей девушке то, что не успел передать ей ее товарищ по нелегкой службе в сфере обслуживания. Деньги и билет на посещение салона. Однако, не сказал более ни слова извинения, вполне закономерно считая их и без того слишком много прозвучавшими за последние пару минут, - возьмите это в качестве компенсации и не принимайте слова об увольнении близко к сердцу.
Чувства? Полукома.
Официантка получает свои заслуженные чаевые и небольшой подарок от человека, чью внешность не вспомнит уже через час, и остается дальше медленно умирать в этом проклятом заведении, где правда и гордость не в чести, а малейшая ошибка незримо подталкивает к пропасти.
Меньше всего людям нужна чувствительность.
Развернувшись, Габриэль пошел в сторону выхода, на ходу выставляя левую руку: за нее, бледными дрожащими пальцами, ухватилась поднявшаяся с места блондинка, поспешила следом на заплетающихся ногах, тонких, словно тростинки, и низко опустив увенчанную рогами голову, но с надежной опорой, которая никогда не подводила уже третий век. Ощущения, словно на дне колодца. На дне колодца всегда темно и пусто. Так пусто, что дыхание застывает на лету  - там так ласково мерзло, что печали сворачиваются клубком, забиваясь запаклевевшими патлами в щели под камнями. Странная пара выходит на светлеющую улицу, провожаемая швейцаром и слушает птиц.
Птицы – лживые существа, они попусту щелкают клювами, сметают своими пустыми перьями всю глупость со всех уголков города. Они кричат с ветвей, прорезая свистом отступающую ночь.

Древними принято считать, что неведение - есть спасение, но все же это самая верная и бессмысленная смерть, как гласили сказания мудрых в бесконечном споре. Просто потому, что сознание пустует, ты бездействуешь, у тебя нет цели в жизни, как и того, чтобы ты мог оставить за собой: сына, взявшего в руки меч своего прадеда, дочь, севшую за шитье своей матери, дом, крепко сбитый и сложенный из камней с прибрежного скола или замок, который перейдет потомкам, идею или дело, что закончится только с завершением времен. Но если нет ничего этого, то и тебя не существует. Ты умер или уже мертв столько, сколь горит луна и плачет мать о бесславном сыне. Ты пустой сосуд, который уже никто не сможет наполнить - ты вдруг сам накренился, выливая все на промерзлую землю с опушки двора, и оно - оно безвозвратно пропало, впитываемое временем. Ты снова пустой и бессмысленный, каким был при рождении, когда не обернулся еще суровый Отец на младое дитя свое, пока не коснулся лба его, определяя весь путь от первого осмысленного шага до последнего вдоха.
Что надо посулить голодающему, чтобы он переступил через себя? Хлеб.
Он - воин, готовый бросать серебро горстями к ее ногам. Она - королева, которая ищет утешения.
Ладонями она охватывает его лицо так нежно, как не позволяла себе ни одна из женщин, ложащихся с Асгаром на прогретое ложе, губами мягкими, каких не бывает на просторах снегов, осыпает грубую кожу поцелуями, и дразнит, словно играет, но никакие бьющие такты мягких каблуков оставленных у порога туфель, тугая завязь корсетного нареберника или повязки на бедренной артерии под густыми теплыми лужами из теневых оттенков драпировки дорогого тонкого шелка не смогли бы стеснить дремы жестокости сдерживающего себя ящера, не знакомой с правилами, не признающей ничьего порядка, которая всегда кочевала вслед за одиноким путником в скрипучей похоронной телеге, в обледенелом от чувства опасности сосуде из пласта привитой культуры, пришедшей с запада, ушедшей на восток.
Дана вновь неуловимо легко выскальзывает из его по-медвежьи крепких объятий, исчезает признаком дурманной ночи, чтобы вновь появиться рядом - прекрасная в нагом величии своего совершенного тела, без отметин и полос, сумевших бы испортить ее великолепие, выпрямляется в ласке звездного дыхания, но не сбегает больше от настойчивости Змеелова, не ищет защиты от горящего взгляда, - уже подпустив, не смеет отпустить. Тяжело выдохнув воздух сквозь стиснутые зубы, мужчина прищурился, легко поднялся следом, придержав прохладную кисть, нарушая вдруг такую таинственную тишину сумеречного, было обретенного спасения. Рогатый демон, неразумное дитя чертогов подземного царства луноокой Хель, всегда прекрасно живой, вечно безысходно мертвой, оставив на плече жаркий, как адова соната, взгляд монограммы, мягко подтолкнул крутой норов дракона: и скрипучий, что сырое колесо, голос его извне забирался под посеревшую кожу, вскрывал череп, мучительно насилуя мозг и вроде бы на висках сдерживающего себя ящера набухли соленые мутные кали, поползли вниз к скулам, когда рука, вздулась, забугрилась мускулами, дрожа от напряжения, но вместо мертвой хватки лишь напевная чреда смелых прикосновений к коже нежной, как нежна спряденная ласковыми руками Фригг пелена молодого облака.
Что надо посулить умирающему от жажды под палящим солнцем? Воду.
Весь мир сложить к ногам той единственной, только с позиции вещей - пусть кропотливо опоенные безумием или порванным на сгустки горем, блаженным сном или смаком любовного отравления, весь мир и все люди в нем теперь всего лишь вещи, взросшие сквозь вены и нервы, политые горьковатыми соками божественного вдохновения и выдранные из рук хозяев временной кляксой.
Как верный пес, древний ящер тянется за лаской женских рук, идет все дальше в манящую пропасть; напрягаются плечи, сжимается теплым комом в паху уроборос, когда, не лишенная изящества и неземной грации, королева не просто гладит - царапает, целует, опускаясь на колени перед своим верным слугой - пришельцем из далекого суеверного края, безмозглым варваром, не чурающимся самого низменного. Скрученные шнуры говяжьей кожи мягкие еще, новые совсем, а потому легко поддаются ее быстрым пальцам, но плотная кожа штанов неохотно уступает свое право, поддается плохо, в конце концов обнажая за собой возбужденную, налитую кровью плоть. Теперь они практически на равных, но чтобы закончить начатое, Асгар садится на край невысокого ложа, снимает сапоги, отбрасывая совершенно лишний для них сейчас нож в сторону - тускло сверкнув в отблесках очага, он скатывается на каменный пол с тонким пронзительным звуком - и бросает штаны где-то там же, на полу.
Мягкая ткань успевших охладеть, а от того на ощупь шелковистых покрывал и одеял широкой кровати, распростершейся под величавым сводом единственных согретых покоев замка, принимает к себе  два тела, ставших связанными, что звенья цепи. Инеистые узоры тончайшим рисунком растекаются по спиной мужчины, рисуя причудливые рассказы, срастающиеся в каких-то картинах, в чужих сражениях и подвигах, а мягкие подушки гусиного пера срываются вниз, рассыпаются по полу.
- Моя, - почти неслышно шепчут губы, очерчивая нежную кожу плавного изгиба ее шеи, - моя, - невесомо рисуют пальцы, погружаясь в стигийский шелк ее волос, - моя.., - танцуют стертые подушечки пальцев от лопаток до пояса, очерчивая хрупкие позвонки, и ладонь тепло оглаживает, мнет поверх бедра, выдерживая грань до сокровенного.

Под прочным телом стального чемоданчика, защищающим хрупкое лабораторное стекло, скрывается прекрасная роковая женщина, чье черное тело когда-то давно обернулось тугими кольцами вокруг слабой еще, развивающейся только Европы, едва не остановив все ее историю - сломленные шпили башен были ей опорой, тела, брошенные в костер, - сладким нектаром, едким дымом возносящимся к безответным, налитым свинцом небесам; белые руки ее снимали с королей последние богатства, слепые глаза смотрели в изъеденные проказой лица и иссушенные ужасом души склонившихся и покоренных. Она правила этим миром раньше, чем появился человек, бескрайние степи и пустыни Азии служили ей домом, где вторая, великая пандемия растила и взращивала бесполых своих детей, чтобы отправить их в жгучий танец по сгорбленным спинам человеческих рабов. Не было от них другой пользы, кроме как стать вместилищем ее дара.
Какой там пресловутый Дэн Браун с его опостылевшем кодом да Винчи? Это же просто прошлый век, средневековый наивняк - в горячем и душном сицилийском городке Таормине, где чернявые шкеты со всякого туриста дерут по двадцатке за крохотную бутыль воды, а здесь это единственная питьевая без птичьего и свинячего гриппа, в этом земном вулканическом рае водятся свои ангелы и демоны. Например, мелкие черные мандавошки.
Пальцы мужчины тихо и весело барабанят по украшенной крапом, верхней стенке; с легкой улыбкой, играющей на тонких губах, он оглядывает без всякой задней мысли девушку перед собой - девчушку, что так живо кивнула гривастой головой в знак, должно быть, искреннего приветствия. Ни цвета ее волос, ни цвета глаз, ровно как и насколько живой казалась в полумраке тонкая ее кожа, этот человек не видел: весь мир для него был одинаково серым, наполненным блеклыми красками и размытыми оттенками из светлого или темного, но в целом, даже для его сбившегося зрения, курьер выглядела вполне бодрой и здоровой. Шустрая, бойкая.
На уютном восточном побережье итальянского раздела не привечают снобов и зануд, там весело трахаются в такт извержению вулканов и столь же страстно и белозубо убивают, как собирают урожаи четыре раза в год сам-тридцать, там отчаяна нищета и легко горит в руках дырявое богатство, но деньги грязные замаранные руки любят так же страстно, как и на всех континентах мерно раскрученного голубого шарика. Белые кладбищенские плиты оплетены плетьми жгучего красного перца, а сама земля - серая пористая пемза взрывоопасна и солона до горечи, как постная сицилийская лепешка из катаного на худой ляжке пекарки теста. Мелет каменная мельница черное горькое зерно, опадают в запертых садах беременные поливальными каплями багровые розы. В полутьме храмов кокетничают лживые святые в шелку и бумажных цветочных венках, на паперти сидят хорошие парни с большими ножами и на загорелых загривках - шарфы футбольных команд и дутая турецкая "голда". Солнечные удары, адюльтеры, предъявы, разборки и кутерьма.
И страшные подарки. Кажется, даже сейчас от кейса пахнет пряностями.
Вместо ответа на вопрос девушки, мужчина пропустил добродушную усмешку и, зеркально пародируя позу, которую приняла собеседница, склонил голову на бок, подставив закрытую рисунком часть лица мутному молочному свету от неполной, еще только набирающей силу, луны.
- Ты давно занимаешься нелегальной доставкой? - по интонациям хрипловатого, неприятно прокуренного голоса не было понятно, спрашивает он это просто так, для проформы, или опыт работы в этом случае действительно важнее всего остального. Опыт развозчика пиццы, которому не в страх будет помять картонную коробку или уверенность, с которой несет ученый пробирку со смертельной заразой, никогда не были для Джея решающим фактором, но в этот раз он определенно предпочел бы второе.
Ему совершенно не нравилось то, что приходиться прибегать к услугам незнакомого курьера, но сейчас попросту не было выбора: за столь короткий срок оказалось невозможно найти человека, согласившегося бы ворошиться в запутанном, с тяжелым душком, деле, и рисковать собственной шкурой за грязные деньги - пускай даже сумма, названная Стрелком, была не малая. Оставался последний вариант, но ставка слишком высока, чтобы пренебрегать банальными правилами предосторожности.
- У тебя яркие волосы? - вроде бы нелогично уточнил мужчина, не размениваясь на дополнительные разъяснения своего странного интереса, и дополнил, слегка призадумавшись, - это было бы неплохо.
Ладонь в перчатке огладила кейс. Сверху вниз. Снизу вверх.
- И да, обращаться с этой вещицей придется даже бережнее, чем с гробом господним.

Голос этой женщины, навсегда одинокой, извечно закованной в цепи бахвальства своего мужа, как своего хозяина, звучит в самой глубине его головы, отзываясь гулким эхом и находя трепетный отзыв - но не сочувствия, нет. Странное чувство властвует внутри.
Щемит.
Не перебивая и не мешая, отказник защитника смотрит на королеву, мгновением раньше растерявшую все напускное свое величие и показавшейся в теплых отблесках проникновенного алого света столь земной и доступной, какой и должна быть обыкновенная женщина, не стесненная обязательствами правящей власти, не отдающая приказов своим расторопным слугам, не кормящая с холеной ладони в пленении тяжелых браслетов охотничьих, косматых псов, что разлеглись подле резного трона в ожидании ласки. Но вместо того, чтобы играть на зеленой траве в сладком плену вековечного старца-сна, она рассказывает ему свою страшную историю, поет тихую песню измученной страданиями судьбы, как загубленной жизни - и, поддаваясь, он действительно верит в то, что смог бы ей помочь, избавить от этой смертельной тоски, тугим телом змеи свернувшейся вокруг всего ее бытия. Что он нужен ей.
- Меня не пугают ловушки мертвых колдунов, - все вокруг остановилось на полу-тоне неотпущенной струны лиры - притихшие чувства, почти неосознанные ощущения, шепчущие сказ, как молебен неподкупному Отцу, слабый голос ночной тишины. Когда все так приглушено, что ухо не различает даже треска углей в камине, все восприятие и естество обостряется, пытаясь выявить в тончайших вибрациях воздуха оттенки самых потаенных эмоций - и к ним тянутся все чувства, боясь выронить даже единую малую жемчужину, малейшую высокую ноту из черного бархата ночного воздуха замершей опочивальни: единственного места, где горит огонь и два дыхания согревают воздух, отгоняя прочь все тени тяжелого кошмара. Говорите тише, крики притупляют ощущения.
- Короля больше нет.
В душе его теплится стойкое ощущение чего-то фатального, неизбежного, как разящий без промаха гунгнир, пробивающий все самые прочные щиты и доспехи, а мечи разбивая на мириады осколков, нечто смутное, скрытое от разума чувство неотвратимости тяжелой длани Провидения, уже занесенной над ним, человеком со склоненной головой. Мучительно, так мучительно невыразимо все то, что навалилось на сознание, не выскажешь, но только едва заметная складка пролегла на упрямом лбу мужчины и словно десяток лет накинул себе ставшие вдруг безжизненными глаза. Белое, оттенка тепла только что вытащенного из под курицы яйца, белье с каймой из прованских кружев, тканных умелыми руками работниц от богов, греется теплыми медвежьими шкурами и манит призывно. Монохромные, томные, бархатистые, подобранные рукой умелого обманщика, тона и оттенки, усыпляющие разум.
Мазнули по щеке кончики заплетенных в косы волос, когда порывистая, словно избавившаяся от какого-то своего полусна, королева развернулась, вновь встречаясь взглядом с его пронзительными глазами. Из них, из самой глубины, смотрит зверь. Срывающийся полет. Что это такое? Тягучее и такое сильное ощущение томительного ветра на твоей коже и такой оглушительный хлопок крыльев. Он монстр. Он гигант. Он - мужчина, который скидывает на каменный пол стеганый подкольчужник, ставший в ту же минуту жарким и тесным, а вслед за ним - и рубаху. Играют литые мускулы, блестят гладкие шрамы, словно неведомые твари под грубой кожей.
Наваждение спиралью закручивается в клубок и скрывшись мороком в одном из темных закоулков оставляет освободившуюся брешь. Ее можно будет забить еще одним грехом - чего скупиться, если их итак уже так много, что счет давно потерян, стерлись лица, обстоятельства, оставляя пригоршню сырой земли с запахом жидкой и вязкой теплой меди.
- Дана...
Слово, имя, приходящее из ниоткуда и отзывающееся где-то в самой глубине болью тоски, восторгом обладания, уютной тишиной кокона пространства на двоих, разговором и пониманием без слов. Он не понимает разумом значения этого слова, но оно нравится, оно греет и по ощущениям - оно правильное. Мужчина делает еще один шаг, заключая крепкое стройное тело ледяной королевы в свои жаркие объятья, выдыхает горячо и жадно, дозволяя взять власть зыбучему ритму нескладывающихся ощущений, разнобойному состоянию вот-вот спадающей капли почти иссохшей горной реки.
Пальцы касаются шелковых лент, вплетенных в ее черные косы, но вместо робкой ласки, уверенно расплетают их, позволяя смоляной волне волос рассыпаться по плечам и спине королевы. Словно пробным вопросом - обманом учтивой нерешительности, Асгар проводит ладонями по ее плечам и теперь уже нагое ее тело, лишенное всякого убранства богатой ткани, причудливо отражается в тенях, ложащихся на совершенно прекрасные формы. Соскальзывает ночное платье под ноги, собираясь у тонких щиколоток. Малейшее движение, разгоняющее густоту нагревающегося воздуха и в пляске огня их размеренная суетливость. Беспощадное, жестокое раздразнивание мнимой деликатностью, иллюзией беспрекословной нежности как возможность проверить: сколь сильно опостылел гордой королеве окружающий ее холод.
Он касается холодных губ Гислы, желая попробовать всего лишь ее вдох. Вспомнить? Ощутить? Прочувствовать?
Разгорается запалом шальная ночь.

Великая провидица Фригг, уж не твоих ли небесных рук это дело, не ты ли сплела злую метель, оградившую камень и сделавшую замок неприступным - оберегаешь ли ты своих сыновей и дочерей, о ты, ведающая судьбами людей, или готовишь им наказание, что придется не по плечам даже самому великому герою. Ветер сквозил по ногам, заставляя колыхаться слабое пламя в камине и раздувая угли, но сейчас Асган был слишком занят для того, чтобы хотя бы прикрыть за собой дверь.
Пальцы его слепо шарили по полированному дереву, натыкаясь на разную женскую мелочевку - вот попал под ладонь резной гребень, ощерившийся медной пастью морского чудовища, вот с треском ссыпались в отодвинутый ящик набранные из стеклянных бусин бусы, а вот пальцы поймали шелковый лоскут редкой в их краях ткани, невесомой и прозрачной, от которой в вечных льдах было бы мало проку, но которой, должно быть, можно было подвязать волосы под чепец: Асган слабо разбирался во всех этих премудростях женского убранства, предпочитая не одевать прекрасных созданий божественного взгляда, а раздевать, не особо обращая внимания на то, сколько у них под платьями нижних юбок, как туго затянут корсет и какое ожерелье нацепила та или иная баловница на лебединую шейку. Сейчас все это только мешалось под руками, снедая все больше и больше так необходимого ему времени и, не выдержав, мужчина хлопнул дверцей одного из шкафчиков, стоящего в некотором отдалении, вместо того, чтобы закрыть ее медленно и осторожно, как и все остальные. И, по всей видимости, сделал это зря.

Перехватив сакс так, как всегда брал оплетенную рукоятку во время схватки, Змеелов быстро обернулся на шорох ткани за своей спиной и тут же троекратно проклял себя за глупость и нерасторопность - своими действиями он умудрился разбудить хозяйку замка и теперь, недовольная, ледяная, она закономерно спросит, что именно забыл этот оборванец в ее опочивальне. А ответом, что он просто заблудился в поисках комнаты старшей фрейлины, чтобы остудить чресла сладкими любовными утехами под скользкими шкурами в неровном свете камина, вряд ли успокоится. врать подобным образом было бы по меньшей мере глупо и самонадеянно. Мужчина выпрямился во весь свой немалый рост и поспешил убрать сакс за высокий сапог так, чтобы его можно было достать в случае нападения, но в остальное время сделав рукоять не примечательной и не нервирующей. Она утонула в жестком мехе. Только нервной обстановки не хватало.
Королева приподнялась, сверкающие в полумраке глаза ее не отрываясь смотрели на незваного гостя, который, в свою очередь, столь же пристально осматривал ее - женщина в самом расцвете жизненных сил, как распустившийся бутон розы, была стройна и великолепно сложена - по-северному сильная и одновременно совершенно иначе женственна, а каждый плавный изгиб ее тела хорошо читался под тонкой легкой тканью ночного платья так, что Асган не удержался от короткого и тихого смешка: деревенские женщины и те, что сословием чуть пониже, предпочитали спать обнаженными или надевать на себя легкую длинную рубашку. На плечах потревоженной королевы бархатными змеями покоились тугие черные косы, тоньше и многим темнее тех, что носили местные красавицы. Она - чужого племени.
- Не гневайтесь, моя госпожа.
Широко и открыто разведя руки в стороны, мужчина шагнул почти на середину комнаты, чуть приблизившись к высокой постели. Выла и плакала за сложенными из камня стенами метель, как мать плачет о своем ребенке, да грохотал ветер железными колесам небесной колесницы. Это была холодная, страшная ночь - и сквозь ее покров до Змеелова медленно доходила суть чужого проклятия. Не имеющая силы разбудить своих слуг, прекрасная Гисла проводила пустые ночи наедине с самой собой и тусклыми углями, который приносили ей все меньше и меньше тепла. С каждым годом. И каждый день для нее начинался одинаково, ровно как и шел к завершению. Будучи едва ли не варваром в своей суеверности, Эйнар не боялся ничего смертного, что несло бы ему смерть или поражение, но как и все был полон страхами жутких существ и сил, которые таились в темных углах первобытного мира - и уж точно не любил стоять вот так, лицом к лицу с их олицетворением.
- Я решил спросить у вас ключ, чтобы проведать коня и дать ему корма, - уверенный в своих силах, он вполне умел разговаривать убедительно, как рокочут горные хранители Нифльхейма, заледенелые гримтурсены, и теперь старался соответствовать своему умению, изобразив легкий поклон и приложив при этом левую руку к груди, - но вы спали, госпожа Гисла, и я осмелился поискать его сам.

Не ожидавший, что поток его напыщенных словоизлияний, почти приблизившихся по звучанию к стихам и песням столь популярных бардов, прервут так скоро и непривычно, Асган склонил косматую голову к плечу и с явным недоумением глянул на королеву - если, конечно, его глаза, в которых не осталось ничего человеческого, вообще могли выражать хоть какие-то чувства и эмоции. Как и прежде, они словно светились мерным голубым сиянием, каким горел живой огонь в черной груди великого хранителя гор. Однако не смотря на некоторые пробелы в воспитании и образовании, Асган не был глуп - он отчетливо слышал, как в холоде голоса этой женщины звучит звон монист и, словно наяву, тянется по полукружьям груди оливковый лен.
Ты - сердце огня. Черные, как восточная ночь в глубокой пряности дурманящих запахов, волосы ее ниспадали волнами на округлые плечи и в танце взлетали искры костра, кружась вкруг алебастрового тонкого тела, ныне плотно затянутого в груботканную материю, скрытого за украшениями и стекляшками камня, потерявшего свою мягкость и молодую силу в снятом со зверя мехе. Ты - песня знамен. Не повелительница замка, в котором давно перевелись сторожевые псы, чьи вольные души не были подвластны проклятью выжившего из ума старика, и откуда сбежали все крысы.
- Асган Змеелов, сын Гимира, - по короткому, учтиво-вежливому кивку было ясно, что имя королевы не только осталось у всех на слуху, но и было занесено в тугие летописи, коже которых не дано было сгнить до Рагнарека. Он обернулся на звук открываемой двери с немалым изумлением - ему непонятно было, почему один и тот же страж выполняет здесь все основные функции, когда за ключом мог зайти любой из его подручных, но заострять на этом внимание было уже не в его праве. Все равно, что в чужой монастырь лезть со своими правилами. Какое ему дело, пусть творят, что хотят - уже утром он забудет об этом проклятом и забытом богами месте.
- Разумеется, госпожа Гисла, - мрачная усмешка на мгновение заиграла на обветренных губах.
Наклонившись, он поднял с каменного пола перстень - кусочек благородного металла занял свое положенное место на указательном пальце левой руки, никак не пострадав от падения с высоты женского роста; раз, другой он сжал ладонь в кулак, словно примеряясь к новому старому приобретению. Подарок славного барона, которому такие же как и он, наемные рыцари, далекие от легенд о круглом столе в не сформировавшейся еще в то время Англии, как далекие и от больных своей верой крестоносцев, служили верой и правдой до тех пор, пока будет кому служить. Они не переходили к врагу за большую плату и никогда не велись на царские подначки, у этих людей была своя правда и свои законы, которые неукоснительно соблюдались, но из них никогда бы не получилась регулярная армия. Отдаленные от покоев высшего света, они жили в надстройках башен и большую часть своего мирного времени проводили или в окрестных деревнях в постелях смешливых крестьянок, или в конюшнях: одним словом, к скотской жизни им было не привыкать и поэтому, когда накормившие сытным ужином служанки предложили ему лечь на широкой лавку в углу кухни, Асган не испытывал какого-то особого недовольства своим положением. Укутавшись в медвежью шкуру и стеганое одеяло, которые принесли ему расторопные девицы, и отвернувшись в сторону от затушенного на ночь очага, он заснул практически сразу, как только закрылись глаза отяжелевшими веками.

Змеелов проснулся внезапно. В первую очередь для самого себя - никогда прежде его не мучили ночные кошмары, но какое-то жуткое предчувствие, какое-то предупреждение от обострившихся чувств живущего его телом змея, кольнуло током кончики его нервов. Подобно некоторым воинственным лесным кошкам, мужчина мгновенно перешел от глубокого, без сновидения, сна к полной пробужденности и, откинув шкуру, сел на скамье. В кухне не было никого, кто мог бы произвести какой-то шум, не было никого и в коридоре, и в зале - словно все в замке разом вымерли или перенеслись куда-то во владения злого колдуна, но первое время Асган думал, что все на ночь просто попрятались в своих комнатах. Он оделся, поверх рубахи накинув легкий подкольчужник, но пока не став его стягивать на груди и подвязывать свободные рукава - вместо того, подхватив сакс и один из чадящих на стене факелов, вышел налегке из кухни, внимательно оглядываясь по сторонам. У многих здесь душа мертва - они внутри мертвы, но ходят и смеются, не зная, что под оком Одина их уже нет, как нет ни единого воспоминания о канувших в бездну забвения; однако, даже воспитанный этими странными легендами, мужчина никак не ожидал встретить в коридоре замершую с корзиной белья служанку, темную, словно покрытую каменной крошкой, и недвижимую, будто не жива она была вовсе. Подойдя ближе, он осветил факелом ее бесстрастное лицо, как оказалось, искусно вырезанное неизвестным умельцем из камня цельного, вместе с телом, всеми складками и заломами плотной ткани. Только корзина была совершенно нормальной и, когда Асган легко толкнул ее, без всякого труда выпала из каменных рук статуи, рассыпав все свое содержимое. Он поспешил по проходу дальше, по пути наткнувшись еще на две статуи - мальчика и девочку, в чьи обязанности, как он помнил, входило убирать со столов объедки и подметать полы - узнав их, воин почувствовал, как ледяная рука медленно сжимает все его внутренности. Никуда не спрятались жители замка, они - окаменели.
Уже через пару минут Змеелов, успевший взять с собой меч, выскочил во двор, где встретила его колкими объятьями разгулявшаяся метель, вихрем носящаяся по внутренней территории замка и, он руку давал на отсечение, высоко над ним. Слабый свист - тонкая завывающая нить музыки, но в нем опасность витала в воздухе, царапая своими тонкими пальцами его душу. Брови мужчины нахмурились, а с губ слетело грязное ругательство. Заходящая луна светила слабо, но обостренное зрение помогало ему разбирать дорогу к конюшням даже за пеленой несущегося в лицо снега: только руки уперлись в массивные двери, на которые навесили тяжелый амбарный замок. Не сломать, не своротить. В бессилии мужчина ударил рукоятью меча по мореным доскам и развернулся в сторону сторожки: если не удастся вернуть своего коня, он вполне может уйти из этого земного ада на своих ногах. Держа в одной руке сакс, а в другой сжимая длинный меч, Асган подошел к узкой двери, рассчитанный на легко одетого война, пнул ее ногой в тяжелом сапоге, но стражи то ли заперлись изнутри, то ли смеющаяся в метели Хель не хотела давать ему свободы, да только дверь даже не шелохнулась. Вновь выругавшись, весь облепленный снегом, он вернулся в замок.
Метель выла раненным зверем, ветер хлестал по каменным стенам и, даже не будучи великим предсказателем, Змеелов знал, что даже его мощные, драконьи крылья не выдержат такого сопротивления разбушевавшейся стихии, но и оставаться в этом замке до утра теперь не было никакого желания.
Ключ.
Остановившийся на лестнице человек задумчиво прищурился.
Стражник отнес ключ в покои своей королевы, а сам по себе ключ этот отпирал...ворота.
С глубоким глухим ревом, грохочущим в напрягшейся груди, Асган побежал по лестнице вверх туда, где предполагал обнаружить спальню снежной Гислы и в своих предположениях не ошибся - перед ним находились двери в опочивальню, охраняемые таким же каменным стражами, какие попадались ему на всем пути. Устроив меч подле входа и поудобней перехватив сакс, мужчина мягко толкнул чуть скрипнувшую дверь и косматой тенью проник в темное помещение, свет в которое едва пробивался из завешенного темным полотном ткани, окна. В этот момент он не считал себя вором или каким-то разбойником, забравшимся со своим черным делом в чужие владения - им управляло только одно желание, которые вело его к спасению от подкрадывающегося проклятья. Стараясь передвигаться как можно тише, Асган начал тихо и осторожно обыскивать ясеневый стол с мутным зеркалом в кованой раме.

Пепел срывается с сигареты прямо на стол и, заметив это, мужчина смахивает его на пол ребром ладони; давит пальцами бычок в пепельнице, практически размазав по толстому дну, вывалив из истлевшей бумаги не прогоревший до конца табак. Музыка напряженно бьет по ушам, но, не уделяя ей должного внимания, Габриэль равнодушно смотрит в глаза притихнувшей, словно уменьшившейся на своем месте, суккубы, не отрываясь ни на миг - и чувствует, как бестолково разбиваются вдребезги все ее усилия очаровать его больной, изъеденный заразой прошлого и безумием дурных мыслей, разум. Он умел отстраняться от окружающей действительности, когда эта действительность ему не нравилась, но сегодня, сейчас, когда его маленькая глупая девочка вновь решила поиграть в героиню мыльных сериалов, был явно не тот случай.
Они окружают себя громкими звуками, пытаясь поддержать иллюзию наличия смысла, но все потому, что они боятся тишины. Боятся, потому что в тишине остаешься один перед собой. И, оставшись, они увидят полость.
Отскакивает резиновым мячиком то хваленое искусство гламора, воспетое в песнях, а в душе ее бьется в отчаянной истерике бессилие, столь полное и всепоглощающее, что уже через какое-то мгновение в уголках ее прекрасных, идеальных по меркам современного человечества и его гнилой моды, глаз, блестят непритворные слезы. Большие, кристально-чистые.
Им так хочется заполнить свою жизнь хоть каким-то смыслом.
Например - голубыми глазами больной собаки.
Мужчина, облокотившись о столешницу, улыбается совсем по-доброму. Ему не нужно прислушиваться к голосам, заполнившим пурпурную реку воспоминаний, голосам, которые со все нарастающей силой поражают все мысли и чувства сидящей перед ним женщины,предпринявший свою очередную, заведомо провальную попытку; не спрашивая, он знал, что за безумная какофония пробивалась сквозь плотную, поразившую ее глухоту - она походила, должно быть, на множество ранее известных ей шумов, но взятых вместе. В них был вой человека, как вой раненного зверя, грохот рушащегося режима, треск сгораемого брезента, яростные вопли и канонада далеких сражений. Все это смешалось воедино в шумовом хаосе. Синтетике, вызванной искусственным путем.
Белая драпировка. Белый порошок. Белый снег.
Как обратным отсчетом идут секунды.
Густой румянец вспыхнул на спелых щеках, его не смог скрыть даже умелый выгодный макияж. Раздвинулись алые губы, застучал белый жемчуг аккуратных зубов - Раэль вся дрожала, но не от холода вовсе, а от всепроникающего инстинктивного страха. Тихо всхлипнув, она закрыла узкими ладонями уши и, не обращая внимания на то, что рядом уже с минуту стоит официант, буквально только что находившийся за барной стойкой со всеми причитающимися регалиями, низко опустила голову. Уперлась лбом в столешницу; и только плечи, по которым в беспорядке рассыпались светлые волосы, дрожали явно даже в полумраке.
В этот момент, оборачиваясь к юноше, Габриэль позволил себе усмешку. Вылечить звучит почти как выебать.
Янтарные круглые капли, зависли на долю секунды в пустоте и рассыпались вдрызг.
Не глядя, он отодвинул от себя папку с последними подписанными листами и, окинув молодого человека быстрым спокойным взглядом, перенес свое внимание на принесенный официантом алкоголь. Стаканы и фужеры. Толстое стекло и тонкая лилейная ножка в свете маленьких лампочек - гранатовых, русалочьих, голубоватых, как белки глаз мертвеца в морге, белесо-перламутровых, как солоноватые, даже на взгляд, капли семени. И смешение этой мрази, этого белого мусора с запахом чистой и вольной крови создает уверенное впечатление белого шума.
Для него не было секретом, что сегодня Раэль решила просто спустить как можно больше чужих денег: она не принимала никакого алкоголя уже около года, ровно как игнорировала всякие предложения вне зависимости от цены и качества, а самому Габриэлю в силу некоторых причин пить было и противно, и бесполезно: алкоголь любой крепости не оказывал на него ровным счетом никакого влияния, а потому тратить впустую собственные, пусть немалые, но накопления, он не считал нужным. Зато теперь она могла собой гордиться. Если бы не осколки. Крупная дрожь и холодный пот по телу, и осколками из прорванного мешка - из памяти высыпаются яркие картинки, хаотично, бессмысленно. Мозг просто работает, чтобы не думать о том, что сейчас видят глаза и делает тело.
- Молодой человек, вы употребляете алкоголь? - респектабельность ушла в песок, как вода вечернего прибоя, осталось только патологическое отклонение, но на лице мужчины все та же располагающая к себе улыбка. Пари может принести хороший куш. Пари может отнять все, - если это так, то оставьте себе виски. За мой счет, в качестве платы за моральный ущерб - это действительно хороший напиток.
Не дожидаясь ответа, Габриэль поднялся с места, придвинул стул к столу и, шагнув к официанту, коснулся кончиками пальцев его плеча - без должного пренебрежения, которым зачастую отличались клиенты Колизея, но и без какого-то особого расположения. Голос зазвучал чуть тише, удивительным образом не теряясь в гомоне и музыкальных порывах:
- Отведите меня к вашей подруге, - за все это время он ни разу не взглянул в сторону своей спутницы, ведь это так цинично пропустить смешок и придавить обитым сталью ботинком окурок на ее сизы и бурых, разложенных между рельсами, внутренностях, - к той рыжей девушке.
Между тем Раэль попыталась приподняться, но вновь бессильно опустила голову на стол. Только чтобы захлебываться. Выжить лишь для того, чтобы почувствовать боль потери. Кажется, это лучшее, что он видел в последнее время и не испытывал жалости: он знает, чье имя набатом бьется в ее мозгах, чей голос скручивает все нутро, желая добиться ответа. Стены подвала играли воем, как игроки валанчиком, перекидывая булькающие, захлебывающиеся звуки из угла в угол, спуская его до пола, посылая вверх, к потолку, ударяя о косяк двери. И кровь. Липкая, с тяжелым, дурным запахом подрагивала начавшим застывать желе, брызгая сгустками, когда подошвы ботинок давили темную лужу на цементе. Монотонный  звук на одной ноте сквозь крошево осколков зубов. Разбитые, бесформенные губы, и вращающийся на опухшем синяке-лице круглый белок единственного глаза. Маленький мальчик Иов Бади кричит. Это его голос громче всех терзает потерявшую всякий страх и осторожность суккубу. Вместо того, чтобы хоть как-то ослабить ее мучения, Габриэль коротко взглянул в темные глаза юноши, который до сих пор пытался изобразить некое гротескное подобие улыбки, но не достиг в этом особых успехов. Последний аккорд. Как тычок короткой шпаги в лоб быку. Падай, чудовище. Ты убит. Хотя даже этого не чувствуешь.
- Тогда и будем думать о заказах. Тем более, что это не ваша забота.

Не дождавшись, когда хоть кто-нибудь из нерадивых официантов изволит подойти к их не самому отдаленному столу и принять заказ, уже и без того находящаяся в весьма нервном настроении, Раэль резко поднялась из-за стола, неловким движением уронив за собой стул. Зрачки прекрасных голубых глаз сузились, как от яркого света, потерялись на неестественно ярко вспыхнувшей радужке; словно ветром поднятые, зашевелились тонкие соломенные прядки, выбившиеся из прически. От пинка изящного колена по столу, на нем звонко и высоко подпрыгнула стеклянная пепельница, на ходу растеряв все окурки, со столешницы на пол покатилась и упала отложенная на время шариковая ручка. Ей всего несколько минут отмечал какие-то неточности и вносил свои поправки в договор Габриэль, пользуясь своим положением и тем, что вполне мог позволить себе подобные вольности. Сейчас же, подняв глаза от документов, он с некоторым удивлением взглянул на гордо, гневно выпрямившуюся, словно валькирия древних времен, суккубу, но комментировать ее агрессивное поведение не стал. Быть может, есть еще шанс, что все решится миром.
Громко, словно чеканя шаг, стуча высокими каблуками алых туфель по блестящему паркетному полу клуба, молодая красивая женщина направилась к барной стойке - словно тикающая часовая бомба; во взгляде ее читалось вся ненависть к прогрессивному человечеству и явное желание надавать по лицу и рукам той рыжей официантке, которая совсем недавно проплыла мимо, проигнорировав поднятую в ожидании руку. Кулак женщины с размаху опустился на лакированную барную стойку, на ее узком красивом запястье звякнул темный металлический браслет:
- Moet&Chandon, 150 коньяка Courvoisier XO, 50 черного рома, и 100 виски!
Запал, с которым она рявкнула свой заказ, не давал усомниться в весьма недружелюбном настроении посетительницы, ровно как ее внешний вид - в материальном достатке, а уже через мгновение Раэль развернулась к рыжеволосой официантке, как раз подошедшей к стойке для какого-то стороннего разговора с темненьким мальчиком-барменом и, не долго думая, отвесила ей хлесткую и звучную...пощечину. Да так, что по инерции прекрасная головка в ореоле огненных локонов мотнулась в сторону, а на светлой коже щеки остался медленно розовеющий след. Бесполезный мусор под ногами. Ненужный хлам, - rotten bitch, тебя выгонят с позором и я лично добьюсь того, чтобы не ты не смогла больше нигде найти приличной работы!
Интонации в громком голосе взбелененной суккубы звучали многим более, чем просто убедительно.
В то же мгновение с треском и разлетевшимися во все стороны, голубыми искрами, за спинами барменов приказала долго жить кофе-машина и на пол густыми ручьями полилась не до конца сваренная жижа; словно в продолжение феерии, одна за другой лопнули три утопленные в потолок лампы, одни из тех, что освещали барную стойку и бросали красивые блики на стройные ряды бутылок, осыпав присутствующих мелкими осколками. Голос недобро оскалившейся Раэль, перенесшей все проблемы технического порядка без единой дрогнувшей на идеальном лице мышцы, зазвучал в общей разрухе необычайно громким змеиным шипением.
- Чтобы мой заказ через три минуты стоял на столе, lazy bastards.

Успокоившись так же быстро, как начала изображать из себя неконтролируемый тайфун, Раэль, уверенно и ровно вернувшаяся к столику, подняла упавший стул, опустилась на сиденье медленно и элегантно; руки сцеплены в замок поверх стола, нога закинута на ногу так, что из-под неприлично короткой юбки кокетливо показалась кружевная горловинка чулка. Габриэль, закончив разбираться с делами прописными, встретил ее сухими аплодисментами, три раза ударив ладонью о ладонь:
- Ты не меняешься с годами.
Перед ним нагайна, раскаленная, брызжущая окалиной, спускает свой раскрытый капюшон, затихает и ластится к протянутой хозяином руке; не дьявол больше во плоти, которому прижгли хвост и унизали, а ласковый и нежный ангел, сложивший белые крылья на спиной. Голубые ее глаза светились добротой и заботой. Конечно. Как же иначе.
Для нее все теперь только запах и звук, они - ведущие в мировосприятии сейчас. Запах - железистый с толикой пыли: свежей крови на каменном полу, до которого ей - только рукой дотянуться; звук - приглушенного ворчания, дыхания, сдувающего песчаную пыль прочь от разбитых губ. Габриэль, не пряча тонкой спокойной улыбки, нажимает подушечкой пальца на серединку ее нижней губы, заставляя приоткрыть чувственный рот, - но, Ландариель, ты начинаешь забывать, кому тогда проиграла.
Он смотрит, как дрожат ее черные ресницы, чувствует запах ее привычных до оскомины вишневых духов, слышит дыхание.
Все нормально. Просто игры для больших.
Последняя религия летит с обрыва в холодную воду. Перед ним никогда не сядет ангел с белыми крыльями. Ангелы есть только в книгах, а она нежна только с ним. С остальными ведет себя как последняя сука.
Ideally.
Вновь откинувшись на спинку стула, Габриэль закурил. С первой затяжки не выдохнул дым, а, расслабив челюсти, позволил ему медленно царапать смолами горло, неспешно, совсем не по-кальянному, выходя наружу.

Прежде чем подниматься наверх и выходить в люди, предприимчивая суккуба затащила ударившегося в меланхолию Джея в одну из глубоких полутемных ниш, в большом количестве разбросанных по подземным этажам комплекса и, вооружившись тонкой синтетической кистью, принялась с оживлением приводить в порядок татуировку на его лице: словно имела к ее воздействию иммунитет, она смотрела открыто, уверенно. Но вместо того, чтобы становиться более ярким и насыщенным, замысловатый рисунок заметно поблек и размывался с каждым прикосновением, выедаемый прозрачной жидкостью с отвратительным химическим запахом из пор кожи. В конце концов, Раэль оттерла слегка покрасневшее лицо мужчины влажной салфеткой, собирая остатки выделившегося вещества, и, скомкав, спрятала ее в крохотный пластиковый пакет. Зеленые глаза прищурились и потемнели, спрятавшись под густыми прямыми короткими ресницами, меж бровей и в уголках глаз залегли тонкие морщинки; темно-рыжие брови сдвинуты в переносице. Проступили белые шрамы на лице, вернувшем себе прежние черты. Со своих губ другой салфеткой она стерла яркую помаду и одним легким движением сняла парик, освобождая от его жаркого присутствия собственные, забранные в пучок, волосы. Избавиться от цвета волос Джея было чуть более сложной задачей, но и с ней женщина справилась блестяще.
Уже в лифте суккуба распустила волосы, позволив им лечь крутыми волнами на плечи, застегнула до этого безо всякого стыда широко распахнутый ворот блузки и накинула поверх приталенный узкий пиджачок, который минуту назад жестом фокусника извлекла из объемистой сумки; в нее впоследствии отправились кожаные перчатки Джея, парик, пластиковые пакеты с салфетками и кистью, а так же три разнокалиберные склянки, о содержимом которых он старался не задумываться. Когда начали открываться двери, Раэль застегнула последнюю молнию на сумке и, тряхнув белокурой головой, мягко приобняла своего спутника за руку. Ни дать ни взять романтично-деловая пара, выбравшаяся пропустить по стаканчику горячительного и обсудить насущные вопросы.
Один из сотрудников клуба, прекрасно осведомленный о всех нелегальных делах, которые скрывает под собой презентабельное здание, с услужливой улыбкой проводил их из подсобных помещений к свободному столику; молодой, но смышленый не по годам, Ромеро как никто умел держать язык за зубами и, должно быть, только по этому еще его не потерял и работал здесь уже без малого полтора года, довольствуясь достаточно объемистой заработной платой. На ходу он по своему обыкновению сделал комплимент обворожительной суккубе, но в ответ получил только привычный взмах узкой ладони с тонкими, украшенными массивными перстнями, пальцами. Мелькнули в воздухе красные ногти. Зрачки расширены, как от хорошей понюшки кокаина; женщина не смотрит на прислугу, словно не замечает его.
- Они как сироты, которые еще слепо тянутся к материнской груди, - под аккомпанемент звонкого смеха, на стол перед Габриэлем легла одна тонкая папка с заключенным сегодня договором на новую поставку и, матово сверкнув в полутьме помещения, другая, чуть потолще - с выполненными условиями старого.
-  Есть в этом какая-то своя, непередаваемая прелесть, liebe.
Последней, но самой существенной и весомой, переменой в облике мужчины было возвращение к его голосу тяжелого и грубого акцента, неуловимо искажающего все произносимые слова. Первая затяжка мятных сигарет добавила несоответствия: в отличие от известного торговца, предпочитающего что подешевле и потяжелее, Габриэль всегда курил только сигареты, чей табак был щедро сдобрен ментолом и мятой, а цена достигала безобразной высоты. Вокруг теперь антураж, которому приходится соответствовать. Позолота, парчовые разводы светотени, карточный крап ламп вполканала сквозь бахрому абажуров, аквариумный плывущий интерьер, ароматические свечи в богемском хрустале. Кажется все они плывут на многоэтажном лайнере в никуда и на верхних палубах танцуют медленный фокстрот пары в полудреме. Блекло мерцает желтыми огоньками погруженный батискаф барной стойки.
Не хватает только гордо поднятого американского флага.
Все движения, как в тяжелой воде, через силу, через свет. Зрение дробится, как узоры в калейдоскопе, сигаретный дымок винтом в незримые продухи вытяжки, сквозь черный ром или арьманьяк, налитый на два пальца в стакан с толстым дном. Тонко трескались кубики льда в бокалах.
После трех дней затяжных переговоров - никаких смс - никакого e-mail, все изустно, от посредника к посреднику. по перепутанной логичной цепи, в съемной квартире дома номер 43 по зеленой улице, ему вполне буднично, без шпионских киношных страстей, неделю назад передали обычный кейс - с такими ходят банковские клерки и он быстро запомнил комбинацию кода, только раз проговорив ее с тем самым нарочитым каверканьем сложного разговорного японского. Кейс всего лишь кокон, без опаски поставленный сейчас у левой ноги Габриэля, начинка же его куда интересней: это был плоский легкий контейнер, запертый намертво, легированной стали. Наркотики? Поддельные документы? Какое-то оружие или прозрачные колбы со спорами сибирской язвы на дне? До этого ему не было дела. И даже когда Раэль, поддавшись своему неуемному женскому любопытству, залезла в кейс и рассмотрела под крышкой, за двойным слоем стали, в мягко шелестящем упаковочном материале, в четких ячейках поблескивающие три запечатанные пробирки, это никак не сказалось на внутреннем спокойствии Габриэля, которому пришлось закрывать и фиксировать все обратно, не удостоив взглядом тонкое медицинское стекло. Микробиология там или политика - он не был даже курьером, которых, как известно, в таком случае награждают единственным большим кушем в затылок; сегодня человеком, который должен был доставить в чужие властные руки товар, был выбран один из официантов элитного клуба "Колизей". Молодая девушка, светящаяся юностью, неопытностью и чистой красотой едва распустившегося подснежника. Формальности соблюдены. Неудобство сведено к минимуму. Баста.
Смешливая девица легко подхватила кейс и унесла его в подсобные помещения. Круглые фонарики подсветки рампы сменили свет с лунного на брусничный. Nearer, My God, to Thee.
Светловолосая суккуба подняла руку, подзывая к себе кого-нибудь из официантов, пока Габриэль, развалившись на стуле, внимательно вчитывался в бумаги.

На экран мобильного телефона, настойчиво дернувшегося вибрацией в руке, упало сообщение о том, что товар, ради которого и затевалось сегодняшнее появление Джея в стенах подпольного комплекса Колизея, уже доставлен и подготовлен к тому, чтобы быть переданным с рук на руки заказчику. Это было второй приятной новостью за последние пятнадцать минут и, желая доставить непосредственному начальству еще большее удовольствие от личного поздравления неожиданной победительницы, Раэль сама вызвалась разбираться со всеми моментами, связанными с нелегальным оборотом живого товара. Уже вскоре после объявления завершения боя она покинула теплую компанию Джея и второго карателя и поспешно спустилась в более отдаленные помещения, посторонним в которые вход был воспрещен; с густой копной черных волос, алыми губами и ногтями, она не казалась более столь юной и невинной, как в настоящем мире, раскинувшемся несколькими этажами выше, - для того, чтобы максимально сильно изменить свою внешность, ей, как и многим женщинам, не требовалось набивать тонкие линии татуировки на лицо и избавляться от характерного акцента. Достаточно было умело наложенного макияжа и теперь стройную леди с холодным лицом никто бы не смог даже сравнить с миловидной секретаршей железного Кэйнера. Оказавшись в небольшом приемном зале, она прошла мимо нескольких клеток, деревянных и металлических, пока не нашла группку из троих разнокалиберных мужчин. В поставке, которую на сегодня оформил Джей, не было ничего особо криминального: в двух высоких клетках с деревянными бортами и крепкими железными каркасами находились две молодые тигрицы, несколько дней назад взятые из дикой природы и контрабандой привезенные в Токио; в то время как обычно они предпочитали заниматься доставкой людей. С людьми ведь и мороки не было практически и ответственности, в случае чего, оказывалось меньше. Никто не считал количество бродяг в Соединенных штатах Америки, в отличие от вида, стоящего на грани вымирания.
Эти животные, сейчас предусмотрительно усыпленные для того, чтобы их могли предельно внимательно осмотреть врачи, пускай и перенесли серьезный шок от поимки и помещения в непонятный для них, пугающий короб, но находились в прекрасном состоянии. Раэль только кивала заведенным китайским болванчиком, выслушивая довольные комментарии покупателя. Спустя несколько минут животных определили в отдельную стационарную клетку и отдали на попечение местных дрессировщиков. Впрочем, их задачей было отнюдь не приручение диких животных, а скорее наоборот, раззадоривание и направление их агрессии сугубо на человеческое присутствие; никому из зрителей не было интересно смотреть на стравленных между собой животных, а организатором - так еще и не выгодно. Вопрос в том, что новых тигров "воспитают" в славном духе каннибалов, даже не поднимался. Занявшись оформлением документов и договора, который всегда предпочитал заключать Джей для получения определенных гарантий и некоторого своего душевного спокойствия, женщина ловко имитировала его сложную подпись в необходимых местах; пересчитывала полученные в конверте деньги, не отпуская от себя далеко щуплого типа, принимающего товар, чтобы избежать обмана; и, разумеется, лично присутствовала при транспортировке и осмотре животных, чтобы не допустить никакого снижения цены. Словом, вела себя образцово и показательно.
Мигель завистливо присвистнул и хлопнул по плечу самодовольно ухмыляющегося Джея:
- Да ты везуч, как сотня чертей, - он, вскоре, поспешил за своим напарником, на ходу отдавая команды. Пускай это был и последний бой на сегодня, но оттащить в лазарет раненых и упаковать в непрозрачные мешки покойных стоило в самые кратчайшие сроки. Несколько людей, между тем, уже начали убирать испорченный песок.
Спустившись с мастерской части трибун в общий коридор, человек с татуировкой на лице с легкостью, говорящей о частом его присутствии в этих местах, нашел выход в предбанник арены: где-то там стоило перехватить Гвендалин до того, как она решит выбираться на свет божий. По пути повезло столкнуться с сонным и снулым Акселем, который вяло пытался доказать свою правоту в проблеме неверно расставленных нулей в последней ставке и одновременно с этим интеллигентно косил левым глазом в сторону монолитной фигуры охранника, несколько мгновений назад показавшейся из тени. Отметив про себя, что юный аферист, которого, кстати, стоило бы поблагодарить за такую находку, снова вляпался в какую-то мелкокалиберную беду, Джей бегло осмотрелся по сторонам, взглядом выискивая характерное тело своего ценного приобретения. Девушка оказалась в неплотном окружении из сухо поздравляющих и откровенно завидующих мужчин, которым не посчастливилось - или наоборот, невероятно повезло - не оказаться своими бритыми затылками под прицелом сотен глаз. Стояла себе, окутанная дымом, как вуалью.
- Прими мои поздравления, - ненавязчиво оттеснив плечом не выходившего еще на ринг, но уже напоминающего законченного оборванца, бойца, Джей протянул своей протеже пухлый конверт неприглядного серого цвета. В нем - вся сумма до единого доллара за выигранный бой: все здесь уже давно поняли, что составлять вознаграждения в международной валюте и проще и выгоднее, чем переводить в постепенно затухающую в ценовом порядке йену, - это неплохое начало.
Для каждого человека есть свой ад. Персональный. Здесь, на земле, еще при жизни.
Но для того, чтобы понять, что это такое - твой собственный ад, следует столкнуться с ним лицом к лицу.
Со стороны отошедших в уголок азиатов раздались одобрительные смешки и завистливые прицокивания языками, когда, звонко стуча каблуками вызывающе-алых туфель, к ним неспешно подошла Раэль; остановилась подле Джея, сложив руки на объемистой груди. Она вслушивается в музыку и смех. Вдыхает запах сигаретного дыма и травки. Молчит.
Для каждого человека его ад - отражение собственных потаенных мыслей, не имеющих ничего близкого с теми страхами, что мучают по ночам, смертельными болезнями или какими-то серьезными неприятностями. Осознание его постоянного присутствия рождает растянутое на годы самоубийство, в которое в конце-концов оказываются вовлечены все рядом.
- На следующей неделе не обязательный бой, в нем ты можешь не участвовать, - при этих словах Джей как-то неопределенно пожал плечами. С таким видом говорят о погоде и ценах на хлеб, о чем-то не важном и не требующем спеха, - ставки будут не высоки.
- Ты хорошо выступила, - голос Раэль оказался грудным и теплым; окинув Гвендалин взглядом с ног до головы и задержавшись чуть дольше на просторной рубашке одного из служащих, она мягко взяла успевшего закурить мужчину за руку, потянула за собой в сторону выхода. Официальный, он выводил в помещения непосредственно клуба. Участникам же предполагалось выходить с тыльной стороны здания так, чтобы не привлекать к себе особого внимания. Махнув напоследок раскрытой ладонью, Джей развернулся вслед за своей спутницей.