Код:
<!--HTML--><style type="text/css">
lynn2 {
font-family: georgia;
letter-spacing: 0px;
font-size: 16px;
color: #000000;
}
lynn3 {
font-family: verdana;
letter-spacing: 0px;
text-transform: uppercase;
font-size: 12px;
color: #000000;
}
</style>
<center><div class="fon"> <div class="fio">
lynn arquette
</div><div class="vneha">
caleb landry jones
</div>
<div class="boxd"><p class="box"><b>Прозвище</b>:
—
</p><br><p class="box"><b>Дата рождения</b>:
14.08.1994
</p><br><p class="box"><b>Место рождения</b>:
сша, литл-рок
</p><br><p class="box"><b>Профессия</b>:
медбрат в отделении неотложной медицинской помощи
</p><br><p class="box"><b>Ориентация</b>:
гомо
</p><br><p class="box"><b>Связь со мной</b>:
лс
</p></div><div class="foto" style="background-image: url(
https://i.imgur.com/8YAY5lk.png
);"></div><div class="infoa">
<br>
<center>
<lynn2><i>спорим, мой ручей столкнется с морем и затянет горизонт</i></lynn2>
<br>т у м а н о м м о и х с т р а х о в , б р о ш е н ы х з а б о р т
<br> <lynn2><i>а спорим виноваты будет двое</i></lynn2>
<br> к о р а б л и в е р н у т с я в п о р т н а р а з н ы е п р и ч а л ы
<br><lynn2><i>ты начнешь сначала,</i></lynn2>
<br><lynn2><b><i> я наоборот.</b></i></lynn2>
</center>
<br> на восемнадцатом году жизни конец после старого лета стал похож на тягостное, затянувшееся ожидание, спрятанное глубоко за зрачками. начало осени превратилось в удушливую надежду, что скоро все закончится и отпустит мигрень. середина ноября показалась невыносимой и тогда тебе стало всерьез казаться, что ты не сможешь умереть. несправедливость и стойкий запах гниющих фруктов [паленого тряпья на заднем дворе] каждый раз, стоило наступить вечеру. приглушенные звуки далекого города погружали тебя в состояние беспомощности. настойчиво бьющаяся в голове идея сразу за порогом дома шагнуть на дорогу под несущийся без тормозов грузовик с пьяным дальнобойщиком каждый раз заставляла тебя закрыть дверь на щеколду.
ты знаешь, эта семья не плохая. так никто не говорил. даже не шептался, наверное.
<br> только немного —
<br> <lynn2><b><i>специфическая.</b></i></lynn2>
<br> ты называешь худую высокую женщину, заламывающую пальцы, Мать.
<br> соседи называют ее Сумасшедшей.
<br> пастор в церкви кладет теплую ладонь на голову Заблудшей.
<br> высушенная временем женщина с темными рыжими волосами, колтунами спутанными, и глаза у нее бесконечно глубокие, провалившиеся в череп, смотрящие из темноты с пристальной мутностью туманного стекла, тебе тяжело общаться с ней, сложно подбирать правильные слова, чтобы не встретить удар узкой ладони по лицу. у тебя такие же волосы цвета ржавой осенней листвы. такие же тусклые глаза в блеклую серость. поджатые губы и болезненный вид. у тебя под рукой всегда есть старая зажигалка и широкий пластырь на безымянном пальце вокруг последней фаланги. вечером она прижимает твою голову к своей впалой груди и что-то шепчет — неосмысленно доброе. ночью она выдергивает тебя с постели и волоком тащит из комнаты — неосознанно яростное.
<br> тихий разговор на первом этаже покосившегося без ремонта дома становится верным будильником в начале пятого утра. низкий, прокуренный голос отца. сухой и трескучий тон матери, упавшей горлом в летний костер.
<br> <i>у меня только один сын. не говори глупостей.</i>
<br> <lynn2><b><i>только один сын.</b></i></lynn2>
<br> <i>тем серым утром в родильной палате из моего нутра широким разрезом достали одного ребенка. одного сына. не мели чепухи — у меня один сын.</i>
<br> у Матери горячие руки и ты никогда не забудешь, насколько сильно. как глубоко проникает жар, когда она вновь, вновь, вновь бьет тебя по лицу и смотрит сверху вниз тусклыми глазами. у Нее есть причины, которые тебе не доступны. возможно, ты просто слишком раздражаешь ее своим присутствием, но следующим вечером она сядет на край твоей кровати и будет о чем-то рассказывать. ты будешь смотреть на это со стороны, на чей-то чужой спокойный сон под мягким прикосновением ее горячей руки, теряющейся в ржавых волосах, трогающих усыпанный золотом пятен светлый лоб, потом — провожая Мать, выходящую из комнаты.
<br> сегодня не существует тебя.
<br> завтра не существует
<br> <lynn2><b><i>тебя.</b></i></lynn2>
<br> новым утром раскаленная отметина отражается в зеркале. в паре сантиметров под блеклыми глазами бурым росчерком от обручального кольца, доставшегося Матери от Бабушки, а Бабушке от ее Матери. ты смотришь пристально, пальцами трогаешь, упустить боишься, только на ощупь — твое отражение в зеркале замерло, не спеша повторять твои движения, у твоего отражения нет этой ссадины, нет горькой обиды непонимания. когда ты отворачиваешься, отражение смотрит твоими бесцветными глазами. трогает твоими прохладными пальцами под твоим нижним веком, оттягивая твою окропленную медью кожу. смутные вереницы вещей.
<br><lynn2><b><i>только один сын?</b></i></lynn2>
<br>
<br>
<br>
<br> никто не пытается переубедить [ М а т ь ] в ее правоте. кончились силы. пожалуй, еще немного, и никто уже не будет сомневаться в том, что она говорит правильные вещи. она Мать, она не Сумасшедшая. всем проще смириться, чем вступать в бесполезные споры, и когда-нибудь наступит остановка времени. никто не вспомнит о том, что около десяти утра летом 1994 года, в родильном отделении городской больницы, Пола Аркетт, страдавшая от схваток больше суток, разродилась через экстренное кесарево сечение двумя близнецами и была переведена в палату интенсивной терапии, а после — вернулась в свой небольшой дом в дымной, занесенной песком деревне. в этой деревне никто не выскажет благодарность врачам — Пола Аркетт и ее новорожденные сыновья выжили и сохранили здоровье. вместо этого — служба в местной церкви. вместо переливания крови — долгий период восстановления. у деревни, в которой живет Пола Аркетт, есть свой собственный бог, и только он заслуживает благодарности.
<br> но в тот день, когда глубоко набожная Пола Аркетт решает, что у нее только один сын — ее бог смотрит в другую сторону. и счастливая в отрицании Пола Аркетт подвязывает рыжие волосы в тугой пучок и ласково зовет сына по имени — <i>«Линден, иди к маме»</i>. теперь она Мать. она совершила подвиг, достойный героини, и теперь воспитает сына так, чтобы и он стал достойным человеком, полезным человеком, человеком набожной коммуны. тянущиеся в искренне любящей улыбке губы подобны опаленным цветам, когда она склоняется над колыбелью. год. три. шесть. горячая рука впервые опускается на детскую щеку, вдребезги разбивая зеркальное отражение.
<br> на восемнадцатом году жизни — маленькие птицы внутри головы. звук от полчищ летящих воробьев.
<br> в шестнадцать лет сумбурные отношения, неловкие касания пальцами и отверженность.
<br> в тринадцать первое беспокойство и горящие щеки.
<br> прогулки по илистому дну местного рукотворного озерца, больше напоминающего затхлую лужу. закатав штанины, закатав рукава, в <br> поисках рыб или раковин. с уловом из одной только тины.
<br> в конечном счете, это становится достаточно комфортно
<br> <lynn2><b><i>и я не хочу ничего менять.</b></i></lynn2>
<br> в конечном счете, я боюсь, что все вернется в норму.
<br> сейчас я хотя бы могу притворяться, будто бы я не при чем.
<br> п р и т в о р я т ь с я, что это не моя вина.
<br> притворяться и чувствовать себя в безопасности.
<br> пусть все будет плохо — это становится привычным и безопасным.
<br>
<br>
<br>
<br> Грейсон Аркетт знает, что у него двое сыновей, но как и все —
<br> н е г о в о р и т о б э т о м.
<br> у Грейсона Аркетта много забот и дел, плотник в удаленном от города поселении нужен каждому. к тому же, эта профессия звучит достаточно религиозно. вечер общества милосердия. плохо протушеный кролик на ужин. провидческие камни на дне матерчатой шляпы. женский крик на втором этаже старенького дома. быт.
<br> в простом и бесхитростном быту Грейсона Аркетта существует его Дом, построенный руками предка — в том доме крик Жены, испуганно замершей в дверном проеме, детский плач навзрыд и в золоченой рамке портрет Проповедника. в самом нем — отцовская строгость и жесткость воспитания. Грейсон Аркетт не сумасшедший, он примерный семьянин и образец для подражания, он знает лучше глупой Жены о том, как нужно воспитывать сыновей, поэтому его руки холодны, а на расслабленное запястье намотан узкий брючный ремень. он зовет тебя Дэн, потому что это хорошее, мужское имя. он зовет тебя Линн, потому что только так можно перестать теряться в отражениях. это — плохое имя, женское. руки Грейсона Аркетта холодные и жесткие и ты прячешься от них в углу на чердаке.
<br>
<br>
<br>
<br> мертвая собака.
<br> сбитая машиной, на шее — красный ошейник. впалое брюхо и приоткрытая пасть с подтеком крови. старая собака, сорвавшаяся с цепи или сбежавшая от хозяина на прогулке, лежит на дороге, никем не отнесенная к обочине, и над ней начинают виться первые мухи. ты не можешь отвести взгляда,
<br> но это просто мертвая собака.
<br> ты хочешь дотронуться до неестественно изогнутой лапы и не боишься вида подсохшей на солнце крови. ты тянешь руку, чтобы коснуться рыжего меха. для поселения, в котором мало что происходит, и для тебя в особенности, это — в своем роде знаковое событие. оно требует внимания и поэтому ты хочешь потрогать мертвую собаку. убрать дорожную пыль или засунуть пальцы в пасть, трогая жесткий холодный язык. для людей, использующих животных для работы, это событие — ничем не примечательное. никто не станет хоронить эту собаку. люди, живущие здесь, выкинут ее в мусорную кучу и присыпают землей, чтобы не привлекать еще больше насекомых.
ты ловишь усеянную веснушками белую руку за запястье, не давая трогать мертвое тело с приоткрытыми стеклянными глазами — так бывает.
<br> ты вырываешь руку и опускаешь ладонь на пыльный мех, зарываясь в нагревшуюся от солнца шерсть, дающую ложное ощущение жизни.
<br> ты никому не расскажешь: чья-то сбитая машиной собака зарыта в нескольких метрах от обочины и поверх ее могилы поставлен связанный шнурком крест из тонких свежих веток. это будет твой маленький с е к р е т. очень важный для тринадцатилетнего мальчишки секрет. похороненная собака с красным ошейником и сломанной шеей останется там навсегда.
<br>
<br> не доверяй <lynn2><b><i>мне</b></i></lynn2> секреты.
<br>
<br> у Линдена неплохие оценки в школе, но мало друзей. у Линдена хорошие отношения с учителями и постоянные проблемы с коммуной — когда-нибудь его перестанут отпускать в город. ведь Линден может нахвататься дурного. юный и неокрепший разум, не понимающий всего счастья жизни в божьем сообществе.
<br> утро [ к р и к ] под школьным рюкзаком и несколько километров до города;
<br> обед [ п р е с н а я п и щ а ] в школьной столовой из пластиковой коробки;
<br> немного свободного времени [ о б м а н ] во дворе, немного игр, немного чтения;
<lynn2><b><i>ты знаешь, что ты куришь;</b></i></lynn2>
<br> перед ужином [ с л е з ы ] записанная на магнитофон речь безликого пастора, сложенные <br> перед лицом ладони в странной неестественной молитве;
<br> после ужина [ ш у м ] запертая комната, развороченная постель, книга под одеялом с фонарем, чужая музыка тихо-тихо, отражение больше не повторяет твои движения;
<br> ночь [ к р и к ч е р н ы х в о р о б ь е в в г о л о в е ];
<br> утро [ к р и к ] под школьным рюкзаком и несколько километров до города;
<br> <lynn2><b><i>ты знаешь, что ты хочешь сбежать.</b></i></lynn2>
<br>
<br>п р о т е с т.
<br>
<br> проезжающие мимо рейсовые автобусы кажутся билетом в недоступный мир. бурная река серых, зеленых, желто-черных спин с высоты искусственной насыпи, далекий запах бензина и придуманный шорох денег, уплаченных за поездку, много лет подряд, неизменно. девятка из Литл-Рока сделала этот город известным — ты думаешь, что им сильно повезло, ведь тогда не было пророка, его бога и его коммуны, и Пола Аркетт не приходила каждый выходной день к стенам дома-церкви в длинном сарафане с цветами, а Грейсон Аркетт, закончив приводить в порядок бороду, не порол своих детей за то что вновь довели Мать до приступа истерии. одинаковых до отвращения. одинаково до зацикленности.
<br>
<br> <i>— перестань ныть, Линден! немедленно замолчи, слышишь? голос у тебя, как у вороны.</i>
<br>
<br> ты знаешь, что человека по имени Линден никогда не существовало.
<br> но ты з н а е ш ь, что он точно был. кто-то заложил это тебе в голову.
все рассыпается — тебе лет десять и это происходит впервые. ты и твой брат — два разных человека, как бы громко не кричала об обратном Мать, как бы честно не кивали головами ей в ответ окружающие люди, вы разные. тебе придется это признавать. тебе придется перестать пытаться переубедить в этом сумасшедшую Полу, которую ты боишься называть мамой. тебя зовут Линн и это действительно нелепое имя.
<br> ты ходил в школу, повторяя за собственным отражением. преуспевал то в точных науках, то в творчестве. общался с разными людьми. со стороны видел свои тонкие дрожащие пальцы, сигарету [чужую], лишь бы никто не заметил, лишь бы не въелся под кожу отвратительный запах с привкусом расцветающих свежим ожогов, свой тусклый взгляд в замыленое стекло возле школьного душа с неровным касанием костяшками скулы, все в янтарной капле бездействия, так присущего всем маленьким городам. невыносимо созвучного с устоями коммуны. свои движения, принадлежащие другому человеку. его зовут Дэн и это имя намного лучше.
<br> украденные из ящика комода документы, рейсовый автобус и жизнь другого человека, под другим именем и в другом городе, широко расставив руки и вдоль дороги с завязанными руками убежать или уехать. звучит не так уж сложно. бегство кажется не таким уж страшным.
<br> твой голос, звучащий со стороны, предлагает убежать.
<br> но причин оставить все, как есть —
<br> <lynn2><b><i>достаточно.</b></i></lynn2>
<br>
<br> у мистера Кермоуда всегда обеспокоенный взгляд и интересные лекции.
первый учитель в старшей школе воспринимается тобой как человек из другого мира. с морщинистым лицом и обеспокоенным взглядом сквозь толстые стекла очков. до пятнадцати лет ты ходил в маленькую школу, принадлежащую коммуне, носом утыкался в книги, за брата прятался, вел себя тихо, неприметно. просто тень. нечеткое отражение его — более активного, недовольного этой смертной скукой. таскался хвостом, стараясь, чтобы никто тебя не заметил. так продолжалось много лет и ты ничего не хотел менять.
ты помнишь Мать, прижимающую к животу скрюченные руки. ты помнишь ругать Отца, готового разбить в гневе все окна, и помнишь осколки на полу — и долгое обсуждение [осуждение] в коммуне. долгие разговоры между родителями и молитвы, на следующий день запереться в комнате и не высовываться, быть еще тише, чем всегда, пока какие-то люди заходят в дом, разговаривают о чем-то взрослом. суматоха, заставляющая тебя забиться в угол наедине со собственными переживаниями. и ты переживаешь. ты места себе не находишь, потому что Дэн пропал.
<br> нет. не пропал — сбежал. собрав свои вещи и украв деньги, решил не возвращаться в опостылевший дом.
<br> тебе пятнадцать — и весь твой небольшой мир
<br> <lynn2><b><i>раскололся.</b></i></lynn2>
<br>
<br>
<br>
<br> судя по словам сверстников, твои проблемы давно начали выходить за рамки подростковых переживаний. ты знаешь, что один из ваших соседей — тот самый, что заказал у работящего и честного Грейсона Аркетта полный ремонт — застрелил свою жену и обоих детей, а потом убил себя самого. просто нажал на спуск. просто приставил к голове тяжелый револьвер и все. возможно именно это заставляет тебя надолго задумываться над вопросом всегда веселой, смуглой Нетты — <i>ты точно в порядке?</i>
<br> а может быть все дело в том, что теперь ты Линден Аркетт и ходишь в старшую школу города Литл-Рок, каждый раз так безумно подолгу всматриваясь в собственное отражение в зеркале и в тайне [ о т к р о в е н н о ] надеешься, что в какой-то момент, хоть на один раз, но отражение откажется повторять твои движения. ты трогаешь запястье, надеясь почувствовать полоску детского шрама, но находишь только гладкую кожу. тебе хочется назвать все это предательством, но, вспоминая своего соседа, ты отвечаешь Нетте —
<br> <lynn2><b><i>это было убийство.</b></i></lynn2>
<br>
<br>
<br>
<br> в последний год школьного обучения мистер Кермоуд, протирая толстые линзы очков, усиливающие беспокойство его взгляда, дает тебе совет: <i>у е з ж а й</i>. тебе кажется, что мистер Кермоуд что-то знает, он запускает все эти автобусы насквозь через город, он заведует расписанием поездов и самолетов по всей стране и поэтому говорит тебе: уезжай из этого города и продолжай учиться. продолжай быть Линденом, раз уж так вышло. ты не уверен, может ли этот подслеповатый человек договориться с твоим Отцом. может ли как-то повлиять на Мать, ставшую поздней весной спокойней, чем бывало когда либо? мистер Кермоуд всегда беспокойно смотрит и мало говорит, но к его советам ты готов прислушаться.
<br> ты слишком ведомый. слишком привязанный к тому, что лишило тебя какой-то важной части.
кажется, что любой может взять тебя за руку и заставить что-то сделать.
<br> и мистер Кермоуд, надевая очки, берет тебя за руку, заставляет уехать из города. он делает это еще раньше, когда предлагает выбрать в старшей школе пререквизиты. когда говорит, что ты силен в химии. когда отправляет на специализированный курсы для выпускников, где ты впервые знакомишься с медициной, сестринским делом, биологией и фармакологией. узнаешь термины, наскоком. прячешься в книгах и учебниках. мистер Кермоуд говорит, что тебе интересна биология. задумайся над тем, насколько это странно — кто-то говорит тебе, в чем твой интерес.
<br> но самое абсурдное — то, что ты соглашаешься с этим.
<br> возможно, мистер Кермоуд прав и Линн действительно не глупый парень: ведь ему хватает ума на то, чтобы понять простую американскую правду — ему никогда не стать врачом. мертвая собака у дороги и лопата в детских руках — вот его секрет и вот его максимум. поэтому в восемнадцать лет Линн поступает в дешевый колледж на программу AS Nursing. не с первого раза, даже не со второго, посреди огромного конкурса, с горящими от стыда щеками, каждый вечер по часам отзваниваясь мистеру и миссис Аркетт [н и к т о в коммуне не любит телефоны. почти н и к т о не пользуется], потратив деньги на подготовительные курсы, но поступил. денег не хватало, но Линн—дэна назвали умным — ты узнаешь о федеральной программе помощи студентам FAFSA и без промедления подаешь заявку. доход у семьи низкий, а сам ты только начинаешь вставать на ноги. ты — почти беженец из пустынного сердца страны и запрос одобряют.
<br> у тебя есть возможность.
<br> у тебя есть обязанности.
<br> ты учишься, как стать человеком.
<br> <lynn2><b><i>как жить после смерти.</b></i></lynn2>
<br>
<br>
<br>
<br> два года спустя ты знаешь о том, что у каждого пациента в больнице на руке есть браслет. на бумажке, вставленной в пластиковую оболочку, записано имя пациента и его номер. ты должен проверять его каждый раз, прежде чем приступать к каким-либо манипуляциям.
<br> <i>утром</i> — звонок в Дом и вдохновенный после проповеди голос Матери.
<br> <i>днем</i> — опущенная к книге голова и плотно облепившие руки стерильные перчатки.
<br> <i>вечером</i> — надиктованные скупым на эмоции голосом лекции в наушниках.
<br> <i>перед ужином</i> — звонок в Дом и постаревший голос Отца.
<br> <i>ночью</i> — свет настольной лампы в комнате при колледже. расчет финансов от федеральной программы, скупой перекус и первые боли в шее. ты снова начинаешь слышать безумных воробьев в своей голове.
<br> ты так не хотел ничего менять. ведь тогда ты был бы ни в чем не виноват. ни за что бы не нес ответственность. было бы проще, но Линден умер в одну ночь и возродился следующим утром, поэтому тебе нужно двигаться, пока кто-то вновь не возьмет за руку и не скажет, что тебе нравится. чего бы ты хотел, Линн?
<br> третьим годом ты знаешь о том, что всегда виновата медсестра. если врач выписал пациенту лекарство и допустил ошибку, виноват будешь ты. если ты дал выписанное врачом лекарство, оказавшееся неверным, виноват ты. так устроен этот стерильный белый мир. ты всегда должен проверять пластиковый браслет и очень многое держать в голове.
<br> на четвертый год ты снова идешь с кем-то за руку и
<br> <lynn2><b><i>теряешься.</b></i></lynn2>
<br> ты правда считаешь, что это тебе нужно.
<br> что это все — путь измениться, стать лучше. перестать быть подражателем, дешевой подделкой, имитацией, и чужая идея подать документы на армейский контракт не вызывает у тебя отторжения. это то, о чем будет рыдать, терзая пальцами ржавые волосы, Пола Аркетт. то, чем в тайне ото всех будет гордиться Грейсон Аркетт. пройдя официально утвержденную программу LPN, ты уходишь в армию на два года как медбрат и, кажется, начинаешь осознавать себя полноценным человеком. ты уедешь в зону боевых действий уже через три недели интенсивного обучения BOLC. тебе двадцать два года. ты получил лицензию NLCEX и мог остаться, мог вернуться в город, вернуться в коммуну, но вместо этого — звонок домой, по часам. ты офицер медицинского корпуса.
тебе хочется стать кем-то достойным, но ты постоянно откладываешь это —
<br> <lynn2><b><i>не сегодня;</b></i></lynn2>
<br> даже не завтра. не через год. потому что тогда тебе придется нести ответственность и быть причастным, но пока, сбегая и прячась за чьей-то спиной, ты ни в чем не виноват. ты ни к чему не причастен. у тебя мелко дрожат руки и впервые примерять на себя серьезную роль оказывается слишком сложно. у тебя почти всегда дрожат руки, стоит остаться наедине с собой. ты зажимаешь рот ладонями и сердце замирает безысходностью и бессилием. ты сможешь.
<br> ты [ н а у ч и ш ь с я ] — пыльный день и кричащая от боли смуглая женщина, исступленно прижимающая к груди погибшего сына;
<br> твои руки [ п е р е с т а н у т д р о ж а т ь ] — страшной ночью помогают подняться раненому солдату, взвалить на плечо, уводя по обломкам от места затихшего взрыва;
<br> твоя голова [ б у д е т х о л о д н о й ] — долгим утром склонится над глубокой раной, пульсирующей кровью сквозь плотную ткань формы;
<br> шум воробьиных криков в голове преследует тебя.
<br> ты знаешь, как работать с военными пациентами и как работать в военной среде. в развернутом военном лагере — и руки снова дрожат, мелко вибрируют пальцы. огнестрельные ранения. потерянные конечности. ты помнишь, что всегда необходимо проверять больничный браслет и слепо ищешь его на почерневшем запястье.
<br> женщины. дети. мужчины. люди, виновные в том, что оказались в неправильном месте в неподходящее время. ты знаешь, кто они. ты видишь их, и видишь людей, пытающихся им помочь.
<br> люди безоружные и люди с оружием [ ты хочешь закрыть лицо ладонями ] пустынный голод и Манбидж впереди [ тебе хочется кричать ] и тот, кто вел с тобой еще утром тихим разговор, замер под обломками [ ты не можешь убежать ]. грохот боевого вертолета высоко над головой надолго разгонит твоих черных птиц.
<br> ты ведь можешь
<br> <lynn2><b><i>хоть что-то сделать?</b></i></lynn2>
<br>
<br> как мертвая собака на дороге — рука с красным браслетом из-под обломка стены. тихо. пыльно. страшно — ты ищешь, в ненависти и милосердии. как плохой сон и суть его — потеря контроля. эхо собственных шагов в тяжелой обуви, выжженные чужим солнцем волосы под куфией, потерянный взгляд. все закончилось. все затихло. оглохшие от взрыва [ л ю д и ] ты идешь вперед, боясь выпрямиться в полный рост [ в о з д у х в ы г о р е л ] и пальцами дрожащими по окровавленной пыли [ т о, ч т о б ы л о л ю д ь м и ]. твои шаги звучат потеряно и тоскливо в звенящей тишине. рука с красным браслетом в пыли отдельно от тела. куски мяса — мгновенно и грязно.
<br> <lynn2><b><i>тебе не по силам —</b></i></lynn2>
<br> сделать что-то большее. никому не по силам. ты можешь только бессильно опуститься на землю, не найдя в этом месте живых. ты можешь закрыть рот ладонями и молчать, чувствуя, как отчаяние забирает последний вдох.
<br> ты можешь помочь только тем, кто еще дышит.
<br> этих людей больше нет — для тебя это <i>д о с т а т о ч н о т р а в м а т и ч н о,</i> чтобы все бросить?
<br>
<br> <b><i>ты слышишь звук:</b></i> это гул лопастей над головой, это шорох песка и засыхающей крови;
<br> <b><i>ты чувствуешь вкус:</b></i> это чей-то далекий крик, соль и смола;
<br> <b><i>ты узнаешь запах:</b></i> это огонь в окне разрушенного дома и стерильность в руках;
<br>
<br> каждый день.
<br>
<br> даже здесь.
<br>
<br> ты возвращаешься в Америку, но боишься смотреть на карты — где-то там Арканзас, где-то родной город и коммуна, это место, где разбился на острые куски твой мир, который ты не смог собрать. ты боишься, что это место поманит худощавой женской рукой и болезненным голосом Матери.
так нельзя. тебе нужно просто найти
<br> <lynn2><b><i>свое место.</b></i></lynn2>
<br>
<br> тебя зовут Линн Аркетт и ты работаешь в городской больнице. каждую новую смену ты идешь по все еще незнакомым улицам Филадельфии, под ноги смотришь, редко включаешь телефон, и в голове твоей снова пробивается черная стая крохотных птиц. у тебя все еще постоянно подрагивают руки — но ты надеваешь рабочую форму и дрожь отступает. соматические, придуманные нервы. на твоем бейдже написано «Линн Аркетт» и ты — медбрат в отделении неотложной медицинской помощи. тебе нравится этот бейдж, стирающие болезненные воспоминания.
<br> ты живешь в своем коконе. ты так привык.
<br> меньше воспоминаний и меньше шума, меньше взглядов в зеркало — длинные волосы цвета ржавчины [к а к у М а т е р и ], забранные под медицинскую шапочку, блеклый взгляд [ к а к у О т ц а ] в отражении на гладком корпусе аппарата, тонкие руки [ <b>к а к у т е б я</b> ] в латексных перчатках просвечивают темными пятнами веснушек. возможно стоило найти другую работу после военной службы. стоило подать заявление в детское отделение, в терапию, стать остеопатом, но ты остаешься на чьей-то чужой передовой так, словно действительно кому-то должен и теперь боишься поменять свое решение.
где-то там осталась неплохая семья, и вскоре ты снова начинаешь звонить им.
вечером. точно по часам. ты всегда был очень послушным ребенком.
<br> тебя зовут Линн Аркетт.
<br> не <i>Линден</i>.
<br> но все рассыпается у тебя в руках.
<br> одно н е о с т а н о в и м о е крещендо: воробьиный шум; ты давно привык говорить о себе, как об одном человеке, о цельном, об одиноком, и от того, должно быть, ищешь тепло. спишь на коленях у медсестры — ее зовут Эшли и руки у нее всегда пахнут лавандой от антибактериального геля — и пытаешься выдумать себе заботу. ты поддаешься на объятья черноволосого мужчины — забудь, как его зовут, пока это тебя не сгубило — и пытаешься казаться непричастным.
<br> ты готов окунуться в Стикс, чтобы снова увидеть <i>с е б я</i>.
<br> пройти по дну сквозь черную воду.
<br> <lynn2><b><i>выпить ее.</b></i></lynn2>
<br> если бы ты не помнил своих птиц, ты бы решил — это отголоски чужой войны и чужой боли. но и к ним ты привык. перестал замечать, ведь почти не беспокоит. просто шум, как говорят — <b>н е р в ы.</b>
<br> ты всегда был очень послушным и исправно проверяешь браслеты на запястьях пациентов. ты всегда был очень собранным, и твои руки дрожат только вдали от каталки экстренной помощи. пока никто, кроме тебя, не видит. ты надеваешь маску и не веришь в то, что когда-нибудь сможешь спокойно смотреть на отражение в зеркале.
<br> может быть, ты в этом не нуждаешься?
<br> или ты все так же
<br> <lynn2><b><i>безуспешно зависим?</b></i></lynn2>
</div></div></center>
