Бок болел, как никогда, ни разу еще прежде: рассаженная ножевая рана оказалась глубже, чем показалось со стороны. Глубже и серьезнее, чем показалось мальчишке, только теперь схватившемуся за живот раскрытой ладонью, только теперь сообразил в сходящем на нет запале драки, что слишком мокрой стала рубашка и потянул в стороны располосованную ткань, посмотрел на плавающем мутном свете на порез и тут же как ударом в голову повезло в сторону, едва устоять на ногах, едва удержать сознание в голове, но не от вида развороченных краев свежей раны, ощерившихся распоротой кожи от зазубренного лезвия — просто повело, от слабости, от шума в разбитой давно уже у левого виска голове, от на мгновение потемневшего перед глазами мира, и глаза зажмурить, с дыханием собраться, успокоиться от сбивчивых хрипящих вдохов, и дать боли стиснуть тело, как кольцами.
Бок болел. Но, по всей видимости, раскуроченная грудная клетка лежащего перед ним молодого мужчины болела во много раз сильнее: еще живой, он смотрел с животной яростью на того, кому повезло выйти сегодня победителем. Перехватив в руке тяжелый тесак, мальчишка с сырыми волосами и кровавым потеком на лице — невысокий, некрупный, щуплый даже — наклонился над головой поверженного соперника. Грязная игра закончилась сыгравшей ставкой. Его сыгравшей ставкой. Без сострадания и без улыбки победителя, мальчишка молча полоснул тесаком по горлу бывшего противника. Мальчишка должен был закончить, иначе во всем этом не было бы смысла. Его так научили. Ему так рассказали, заставили поверить, а мальчишка умел слушать и умел запоминать — иначе этим вечером смотрел бы снизу вверх на своего убийцу с той же бесконечной яростью и ничего не значащей обидой до самой последней секунды.
С по обыкновению своему ровной спиной, с непроницаемым спокойствием на испещренном шрамами и ранними морщинами лице, старик Джинхэй восседает на своем любимом месте возле невысокого стола, скрестив ноги на бамбуковой подстилке и спустив расшитую серебристой нитью рубашку по плечи, пьет свое любимое сливовое вино из маленькой фарфоровой пиалы в три глотка, словно дорогой гостевой чай. Ему всего немногим больше сорока лет, но волосы успели почти полностью покрыться сединой, а голос — тихий и низкий — только усиливал ощущение неумолимо наступающей старости. Этим голосом старик Джинэй рассказывал истории и притчи. Воспоминания, так тонко и искусно сплетенные со старыми мифами, что казались чем-то большим, чем простая возрастная выдумка, щедро приукрашенная немолодым рассказчиком, раз за разом набивающим руку на благодарных слушателях. Так спокойно — в помещении с теплым красноватым светом и испускающими сандаловый дым курильницами. Так спокойно — слушать истории человека, кажущегося вырезанным из картины современного мира непроницаемым чернильным пятном со старой картины. Так спокойно — когда старик Джинэй сидит в своей комнате и рассказывает о том, как нужно поступать. И так страшно: огромное животное прошлого века чувствует кровь в каменной пасти, не различая, свою или чужую, и лишь монотонно в скрежете нефритовых пластин двигает челюстью, перемалывая крупицы пепла из воздуха или ошметки раскрошенных костей со смятого бумажного запястья, и в мутном сознании тает рассудок, смазывается остро-пальным ощущением в глотке, солоновато и в то же время пресным вкусом — когда Джинэй поднимается со своей бамбуковой подстилке в комнате теплого красного света и показывает, как нужно жить, не размениваясь больше на бренчащие медными монетками запыленных историй слова.
Эта история — любимая у мальчишки. Он видел ее рождение своими глазами.
Как плавным движением расцветает багровый узор по строгой схеме, без единой случайности, вычерчивая силуэты и образы, подчеркивая краски тонкими нитями без узелков, без срезов, и на просвет тонкое полотно обнажает уродливую действительность.
У старого тигра с седыми усами была своя излюбленная кормушка: в тишине и покое, в полутени безопасности и лишенная шума, кормушка никогда не давала тигру оставаться голодным, он создал ее сам, сам собрал, сам наполнил, чтобы и впредь было достаточно корма, чтобы не сжимался желудок студеной болью к костям, и всегда можно было припасть к той кормушке, не боясь, что пища окажется пресной, а вода отравленной, ведь тигр защищал ее от посторонних с той же ревностной силой, как и собственные седые усы. Но подле тигра всегда водились обезьяны. Обычные обезьяны — совсем не прославленный в легендах Сунь Укун, совсем не его героические потомки и последователи, а просто маленькие зверьки с золотисто-оранжевой шерстью, огнем горящей в закатном солнце, быстрые, острозубые, юркие. Они повадились к тигриной кормушке — раз, другой, хватает маленькая лапа с тонкими пальцами кусок еды, уносит к себе, и повторяет раз за разом, пока старый тигр не видит, пока смотрит в сторону или, может быть, спит, и день ото дня обезьяны смелели, день за днем начинали подходить все ближе и брать все больше. Пока не захотели забрать всю кормушку себе. Пока не позарились на чужое добро, забыв о страхе опасности, забыв о том, кто лежит возле нее — отогнать тигра, забрать все себе, он старый, он немощный, и зубы его уже не так остры, и когти его не так опасны, и лапы его не столь быстры, а глаза не столь ясны как прежде. И осмелев, обезьяны нападают на старого тигра. Дергают за хвост. Тянут за седые усы. Обезьяны безобразны: и кидают камни, бросают ветки, раскладывают угли, чтобы показать, насколько они моложе, насколько сильнее старого тигра, и отнять себе его кормушку, навсегда изгнав из леса, который тоже теперь по полному праву считают своим.
Когда молодая группировка, сформировавшаяся на улицах Гонконга из отбросов, нищих, маргиналов и тех, кто не смог вступить в триады или был с позором изгнан из них, сохранив ничтожную жизнь при себе, начинает вести себя слишком нагло, пытается нападать на его людей, жечь его здания, вмешиваться в его дела — Джинэй проявляет то терпение, которым славились воеводы прошлых веков, не склонные к поспешным решением. Джинэй ждет удобного момента, который позволит ему избавиться от уличных простаков с минимальными потерями и затратами сил — и пока они пытаются наводить хаос, пока громко заявляют о себе во всеуслышание, не встретив вроде бы никакого сопротивление, пока их головы пьянит мнимое превосходство и призрачное укрепление новой власти против старой, старик Джинэй выжидает в своей комнате, где пьет вино из маленькой чайной пиалы в росписи бамбуковых ветвей. Глупые обезьяны мельтешат перед мордой у тигра, готовятся залезть ему на голову, тигр стар, тигр слаб, и все сильнее разгораются от их криков и прыжков принесенные ими угли, все быстрее занимаются малиновым огнем разбросанные всюду палки и раскаленные камни: деревянные обезьяны уже готовы вцепиться в края кормушки, стремятся залезть в нее лапами, друг поверх друга, под усами старого тигра. Глупые деревянные обезьяны, которые перестали смотреть по сторонам в своей беззаконной безнаказанности. В своей чарующей неприкосновенности. Непобедимости. Горделивости.
Старик Джинэй всегда говорил: ты можешь проиграть. Ты проиграешь, в конечном счете, в любом случае — но от тебя зависит, чем обернется это поражение. Старик Джинэй усмехался, опуская взгляд на сливовое вино в своей пиале: тебе не всегда необходимо делать что-то своими руками. Это правда — только так ты сможешь обеспечить надежность. Только так ты сможешь реализовать себя. Но если ты не способен доверить это дело чужим рукам, то что ты представляешь из себя, раз берешь их на свою службу? Разве не в твоих силах найти того, кто сделает надежно и не подведет тебя? Научись разбираться в людях. Научись отдавать свою работу — и следи.
И когда занимается пожар от последнего камня до вершин деревьев, глупым обезьянам больше некуда бежать. Они так заигрались, они были так шумны и так беспечны, что не заметили пожара, разгоревшегося от углей — тех, что разбросали, всеми силами стараясь отогнать тигра, они сами. И деревянные обезьяны сгорели возле не доставшейся им кормушки. Оставили старому тигру с седыми усами свои тела для забавы, стали пищей там, где хотели питаться сами — и не боящийся огня каменный тигр вновь раскрыл свою нефритовую пасть.
Стоило молодой группировке достигнуть определенного уровня в своем развитии, формировании и обеспечении, стоило им начать представлять хоть сколько-нибудь серьезную опасность и перестать быть просто помехой во взгляде Джинэя — их история закончилась на тех же улицах, с которых они вылезли. По-юному бестолковые, они зарвались на слишком большой и — главное — чужой кусок в городе. Безбашенные, отчаянные, они не сразу поняли, что происходит: и были пожраны тем огнем, что разводили в попытках уничтожить чужую собственность. Волна трупов, омытая кровью из многочисленных иссеченных ран, показательные расправы древнего времени — запрещенная в 1905 году, казнь смертью от тысячи порезов вновь всколыхнула криминальные кварталы так же, как страшила многие поколения их предков. Старик Джинэй сидел в своей комнате и пил вино, пока его люди убивали, потрошили и истязали тех, кто попытался протянуть глупую деревянную лапу к его кормушке — и не рассказывал, как нужно жить, а показывал внимательным слушателям.
И будут новые обезьяны, которые попробуют напасть на старого тигра. И будет другой тигр, с другими усами, еще не седыми — и разгорится пожар.
Я помню. Я — мальчишка, стоящий в переулке с окровавленным тесаком для мяса в руках. Я — мальчишка, который сидит напротив своего старшего брата и пытается избавиться от запаха пожара, пожирающего дерево. Я — кричу своему брату, громко, практически истеричным возгласом на все притихшее помещение утреннего кафе, с безумный отчаянным смехом — «истина в вине!» — и выпиваю полную бутылку сливового вина, которое так любил старик Джинэй, практически на одном дыхании, захлебываясь, задыхаясь. Я помню. Я закрываю ладонями лицо, пока брат не опускает на мою голову ладонь. Я помню. Будет новый тигр и новые обезьяны.
С тех пор поменялось многое. С тех пор Джинэй — теперь уже действительно старик, а тигр весь в седой шерсти все так же лежит у своей кормушки, к которой на пепельной земле все так же катится его пища; его лицо я помню лучше, чем лицо брата, хотя казалось бы — стоило памяти зафиксировать последний кадр нашей встречи, но не сложилось, не запомнилось, затерялось в сутолоке дней и принятых решений, тогда еще не до конца обдуманных, отчасти поспешных, но, видимо, недостаточно безоглядных, чтобы не стать очередной деревянной обезьяной.
И в другой стране, с другими порядками и устоями, я разбиваю бутылку специально купленного по такому случаю шампанского размахом об стол, в брызги и зеленые осколки на счастье — я открываю студию. Я открываю свою собственную кормушку.
И я никому не позволю совать в нее свои лапы: даже если мне придется пользоваться только своими руками. Бояться грязной работы — абсурдно и бестолково. Надеяться, что что-то произойдет само — нелепо и самонадеянно. Вещи, с которыми я не соглашался по прошествии многих лет, я никогда не озвучивал своему наставнику: в Гонконге слишком отличающиеся от европейских и американских порядки, и столь же глупо полагаться на исключительную правильность вековых мнений, как и скакать перед тигром, распаляя угли.
Удачное месторасположение американской студии «Boost Videos» стало практически единственной причиной тому, что мой взгляд в свое время остановился именно на ней, сократив область поисков подходящих кандидатур не просто до одного города, а до одного районе, и больше — до одного конкретного здания. Переименованная и сменившая вектор на удобный мне, студия действительно быстро превратилась в отличную кормушку и позволила развернутся гораздо более широким потребностям, чем мог удовлетворить какой-то легальный, пусть даже и на пике своего прогресса и популярности, рынок. И теперь главное, что должна была делать эта студия — оставаться чистой. Чистой для закона. Чистой для мнений и взглядов со стороны. Не привлекающей к себе излишнего внимания. Поэтому, когда охрана из людей Ли Шаня докладывает о том, что в районе, где расположена студия, стоят и продолжают вести свои дела местные барыги, я на несколько секунд чувствую себя тем тигром из старой ирреальной притчи:
— И давно?
Давно.
Существовали здесь в перманентных конфронтациях с законом в лице проезжающих мимо патрулей еще до того, как порно-студия сменила свое название и перешла в мои руки, торговали на перекрестках улиц и прятались по проулкам, ничем не примечательные молодые мужчины — почти как в Гонконге. Деревянные обезьяны с тщательно расфасованными пакетиками травы и кокаина по бесчисленным карманам. Только если в Гонконге все позиции расставлены сильно заранее, а полиция прекрасно знает, где и кого ловить, этим ребятам как-то удается шнырять по улицам, не спровоцировав пока еще ни одной крупной облавы. Пока еще. До какого-то условно определенного момента так будет продолжаться — может быть, всего один день, а может быть и добрый десяток свободных лет, однако играть в игры с миром, даже примерно не представляя расклад везения и невезения, я пока еще не планировал. Сидящий напротив Ли, перелистывающий на планшете фотографии, снятые с камер, успевает изложить часть моих переживаний раньше, чем я начинаю их формулировать:
— Не хватало еще, чтоб клиенты травиться начали.
Не хватало.
— Мы не будем реагировать?
Я устало массирую пальцами виски: нам не плевать на состояние тех людей, которые приходят сняться в фильме по собственному сценарию с целью разнообразить собственную половую жизнь или получить незабываемый жизненный опыт в интонациях сексуальных утех, когда все прочие уже реализованы и не вставляют, нам не плевать на лицо студии, тесно связанное с общим обликом района, и, черт возьми, нам охренеть как не плевать на то, что излишнее внимание полиции к этим улицам рано или поздно подставит под серьезный удар наши дела. Мои дела. И реагировать на их положение я, конечно же, буду:
— Сколько их здесь ошивается?
Несколько точек, в разной удаленности от здания студии.
Одна — под самым носом, но на тех парней я давно посматриваю с повышенным напряжением и интересом: примерно с тем же, с которым их каждый раз начинают мониторить парни из охраны, поглядывая в экраны с трансляцией записи наружных камер. Всегда можно было спустить на них Пса и отогнать подальше — но это приведет к откровенно не нужной мне конфронтации с мелкими сошками и барыгами покрупнее, а полученные результаты совершенно точно не будут стоить тех жертв, которые мы рискуем получить. И при том, что сейчас именно торгаши находятся в наиболее невыигрышном положении, мы тоже не можем позволить себе так рисковать и уж тем более развязывать уличные войны.
— Проследите за тем, который ближе всего к зданию. Посмотрим, он один такой самостоятельный или у этого паука есть где-то голова, — эта неделя, как и предыдущие две, в любом случае не обещала быть простой и расслабленной. Несколько дней назад от передозировки скончалась одна из начинающих актрис и ролики с ней пришлось быстро убирать, чтобы не поймать нежелательную ассоциацию в прессе, готовую из-за одной дуры раздуть вселенский скандал и нарисовать чудовищные интриги внутри любого бизнеса — одного этого мне хватало для того, чтобы дерьмово спать последние дни. И приятный бонус в виде погони полиции за барыгами под окнами студии мне не уперся ни во что тем более, — так, чтобы не заметил и не поднял тревоги. Нельзя, чтобы сейчас они сунули голову в песок, а через месяц-другой мы получили из-за этого новые неприятности.
Несколько дней подряд я остаюсь ночевать в студии.
— Если это все дела какого-то крупного притона, мы узнаем и тогда уже будем решать.
Нанимаю нового секретаря, к чертовой матери выгнав предыдущую бестолковую девицу.
— Тогда, — Ли поднимается с кресла, выключая планшет, — сообщу по обстоятельствам.
Снова пью — будь оно проклято — сливовое вино. И сплю не раздеваясь на низком диване.
Если в твоем районе заводятся барыги, то это должно быть прикормленные барыги, приученные мягко брать с руки губами и не пытающиеся цапнуть кривыми зубами за подачку дающее запястье: если в твоем районе заводятся барыги и никак не платят за свое существование, то либо они начинают прыгать по-обезьяньи под твою мелодию, либо исчезают в тех местах, где их никто и никогда не найдет. Даже если бы их в принципе кто-то хотел искать. Иных вариантов существовать не может. Позволить просто так разгуливать нарушающим законы всех сторон людям по окрестностям — значит проявить крайнюю степень недальновидности и глупого расточительства. Еще совсем немного таких поступков и у самого начнут расти круглые уши и горящая в янтарном солнце деревянная шерсть.

В помещении тихо.
Так тихо: сквозь вымороженную старыми дождями сырость маятного города ночи, в полосах холодного света и росчерках вспышек неоновых вывесок ходит нетвердой походкой, босой стопой на грязный асфальт, не замечая плевков и окурков, по мелкому бутылочному крошеву, по брызгам расколовшихся пьяных от золотого света фонарей, и серая пепельная пыль поднимается до подола свободного голубого платья, липнет к побелевшим от внутреннего холода лодыжкам, оставляя будто сажей измаранные следы поверх полупрозрачно-бледной кожи, и шаг обрывается неловким движением, спотыкается с сонной улицы в проулок медленно, совсем не бегом, в упрямой нерешительности продолжений без поворотов и колебаний, руки тонкие под грудью, где между ребер вьется хищным гулом окуренное осиное гнездо и жалит гнутыми черными иглами внутрь, стекает мутной водой между озябших пальцев по измятой ткани к оборванному подолу, по тонкому машинному кружеву маслянистыми черными разводами, руки под грудью вжимают, стискивают болезненную пульсацию, сочащуюся старой мигренной болью, и путанный неряшливый рисунок теряется в свободных рукавах, оплетает под просвечивающей тканью, вьется до раскаленного горла с багровым отсветом внутри, теряется в спутанном мраке мокрых волос, змеями по лицу с ярким красным пятном медицинской маски вместо рта, так тихо движется в корабельной болтанке из стороны в сторону без опоры и внутреннего стержня женщина с закрытыми глазами в глубоких провалах, и поднимается от неуверенного дыхания простая хирургическая маска неверного цвета, теряясь завязками за маленькими ушами, закрытая разметавшимися волосами, и лица не разглядеть, одно только движение из стороны в сторону с каждым шагом по теряющейся в темноте дороге, так спокойно: острое раздвоенное лезвие с одним замком облеплено ворохом живых еще насекомых, роящихся, снующих между раскрытых ребер, как древесных скорченных корней, почерневших от влаги и времени, она отравила воду — так безмятежно, она опоясана змеями — так осторожно, ее изломанные пальцы скользят по затянувшей металл мазутной пленке и содранные в кровавые полумесяцы ногти кормят не спящих ос, не смотри на нее, не трогай ее, не замечай раскачивающегося маятника сгорбленной фигуры в обманчивой естественности, сквозь седую пелену поземки поднимается волной слабая едкость тумана, миражом теряется перевернутый дорожный знак «Do not enter» с потекшими буквами, изъеденный насквозь горячим воздухом лопнувших заводных труб, поглощаются метр за метром далекие фигуры спешащих с работы людей, заблудившихся женщин, потерявшихся мужчин, чернильных пятен на оброненной в грязную сточную воду тонкой бумаге между медленно пожранными туманом остатками зданий и символов городского существования, и стопы горят холодом от каждого шага по замыленным улицам, и кожа примерзает на каждом прикосновении к бетонной крошке, и удручающий запах свежести сквозит неприятным движением против тянущей боли в груди и горелого смога угасания, мокрый подол в обрывках кружева липнет к ногам возле разрезанного знака «No pedestrian crossing», скользкие пальцы разворачивают сдвоенные лезвия порновских ножниц под знаком «No hitch hiking», не разговаривай с ней, не обращай на нее внимания, затеряйся в спасительном тумане, как в мягких объятьях метели посреди раскаленного лета, под антрацитовым куполом нерушимого ни стеклом, ни металлом, ни беспокойным светом городского сонного умиротворения в ее движении нет ничего такого, нет ничего волнительного, пугающего, бередящего душевные нарывы в кислую гнойную сукровицу, не близится с захудалым, линялым ночным кошмаром под закрытыми глазами с испареной покрытым лбом, так бесхитростно: нет никаких чудовищ с острыми когтями и хищно оскаленными зубами, хвостом бьющих по земле за мгновение до сокрушительного броска, нет призраков в озимом движении в полуметре над сырым тротуаром во втором часу ночи, нет демонов, убийц, мертвецов с воском расплавленными лицами и покойников с улыбками окровавленных ртов без зубов и с корнем вырванными языками, маньяков с тонким нейлоном между руками, и только бесконечное неловкое движение шатающейся будто от усталости фигуры, что-то холодное, недоступное в темноте и белесом мороке, не приближайся, не всматривайся, не пытайся разглядеть и уловить, так правильно: в каплях молочной воды пальцы со странной уверенностью коснутся запястья и заставят против воли обернуться, совсем невысокая в своей смертной худобе женщина с осиным гнездом между ребер в голубом ночном платье под тонким кружевом, женщина в красивом красном кимоно с широким рукавом возле лица с горькой печалью во взгляде бесконечно черных глаз исподволь заглянет тебе в лицо с потерянной надеждой и маятник тяжело качнется в неверную сторону, и спросит — сколько нужно времени человеку, чтобы потонуть в своем страхе, сколько времени нужно человеку, чтобы поддаться оцепенению, сколько нужно времени, пока прикосновение руки с медленно поднимающейся вверх по худому запястью в грязных отметинах уличных укусов водой станет невыносимым, и тихий голос сквозь красную хирургическую маску неожиданно разборчивым вопросом: я красива? — заставит оцепенеть, заметаться мыслями внутри головы и проронить нерешительно в ответ — не разговаривай с ней, не отвечай на вопрос, но печальные глаза смотрят гораздо глубже разума, но встревоженный гул сочащегося ядом гнезда пожирает ее ребра, передается вибрацией по сжимающим запястье пальцам, рассыпь перед ней стеклянные леденцы, расскажи ей свою историю, сбрось с запястья ее пальцы, отмахнись от чернильных насекомых вокруг, ответь — она красивая, и смутный всполох холодного огня уже качнулся на дне ее черных глаз, я тебя узнал по походке, еще до того, как разглядел в лицо, еще до того как дрожащие пальцы потянули за тонкую красную нить и сняли, небрежно бросив в голодным порывом качнувшийся туман хирургическую маску, до того как двинулось в сторону укрытое тканью кимоно запястье, обнажая разрезанный, разорванный от края до края рот, навсегда застывший в гримасе отчаянной ненависти и немом болезненном крике из глубины раскуроченной до ребер наружу души, не смотри на нее, не отвечай взгляду, смотрящему с безразличием отрезанной от тела головы больного животного — я все еще красива? — не беги, не вырывайся, — а теперь я красива? — она сделает все, чтобы скрыть агонию истязаемого разума, и вновь посмотрит в твое лицо с попыткой улыбнуться разорванным ртом, в котором ворочается белесым червем обескровленный язык, цепляясь за жемчужные сколы зубов, ты все еще красива, да, ты красива, да, правильного ответа нет, тяжелые ножницы усталым блеском под расколотым фонарем с влажным звуком покидают тело, со звенящим звуком погружаются в тело, и твоя улыбка теперь — как отражение в зеркале ее ядовитых слез, распоротое ножницами от края до края в потоке теплой свежей крови, разбивающем мутную отравленную воду с ее пальцев, с ее лезвий, широко распахнувшихся птичьим клювом навстречу твоему рту, правильного ответа нет, правильного решения нет, в ночном городе посреди оборванного клоками тумана ты не нашел способа убежать, и твоя честность раскрывается навстречу старым ножницам в ее руке быстрее, чем падает снизу вверх в небо потерянный звук, и так тихо: сквозь ночной город по полосам света и тени неуверенным шагом, не замечая грязи и гнили, идет чуть пошатываясь женская фигура в мокром платье, и держит под грудью воткнутые между ребер ножницы, тихо повторяя раз за разом много лет не меняющийся вопрос под красной маской на лице, пока не встретится с тобой взглядом, и солоновато ирреальный привкус его оседает на вывалившемся из разрезанного рта языке.
Все еще где-то рядом — повторяющийся вопрос, как на заевшей пластинке. Я-я. Красива-красива?
Так тихо: по светлому ковру с по-офисному коротким ворсом, утопая невысокими каблуками формально-черных туфель в бежевом полотне, твердой походкой со внутренней уверенностью и грудью твердого третьего размера наперевес идет, покачивая темно-красной узкой папкой в руках, невысокая вострая женщина с ледяными глазами в измученную серость, с короткой стрижкой на осветленных волосах, едва закрывающих аккуратные маленькие уши, женщина без возраста с бежевой помадой на узких губах, теряющихся в крупных чертах лица, в строгом юбочном костюме по форме с едва заметными выточками на округлой груди, натянувшей рубашку под пиджаком до опасного треска перламутровых пуговиц, и не открывая глаз можно ухватить каждую деталь никогда не меняющегося образа, годящегося только для работы, использующегося только в одной-единственной обстановке и ни разу не покидавшего эти стены, с плавным движением бедер без намека на сексуальность и крепкими лодыжками, затянутыми в непроницаемо-черный капрон:
— Вы обязаны этим заняться.
Голос над головой вкрадчивый — лязгают закрывшиеся ножницы старой японской сказки-страшилки.
До чего надоедливая женщина. Только на прошлой неделе успела разменять третий десяток в стенах этого здания, отпраздновала прекрасный рассветный возраст, но уже за каким-то хреном начала вести себя дотошней всякой старухи, породив отвратительные интонации внутри голоса, и в полную силу реализует возможность побрюзжать над ухом ни в чем неповинного человека ранним утром; будильник совсем недавно обозначил шестой час утра.
— Мистер Янг, вы меня слышите?
И зачем только я их беру к себе на работу? Давно пора покончить с этой глупостью: хуже алкоголизма становится подобная чехарда, в которой каждый ход оказывается исключительно неудачным, и что ни выбор, то очередной виток формальных проблем от вышколенных служащих. В конечном счете не останется ведь никаких нервов, в конечном счете — лимит на подобные разговоры в шестом часу утра исчерпывается уже после первого слова, но никак не влияет на надсадное давление этого голоса над головой, резонирующего от пластиковой папки с очередными бесконечно важными документами. Мне не нужны секретари. Они нужны этому лентяю Кейну, который развалился на диване и ничего не хочет после вчерашних полуночных разговоров, ему, да, нужны все эти секретари и их напоминания, а он сегодня — вовсе не я, и пускай отдувается за свою халатность и нежелание заниматься насущными проблемами в гордом одиночестве и меня не задевает. Обратись к нему и желательно через пару часов. Желательно, впрочем, вообще не сегодня.
— Я прекрасно вижу, что вы не спите!
И ведь что самое главное: я плачу им за все это деньги. При чем совершенно нескромные деньги, а они остаются недовольными. Они продолжают что-то требовать и непримиримо трясти за плечо. Убери от меня руки, глупое создание. Убери. Пойди покорми ящерицу в стеклянной коробке, она будет тебе благодарна. Ключи от квартиры у меня в кармане. Все. Уходи.
Так было тихо: в умиротворенно молчащем, сонно дышащем кабинете с задернутыми шторами на невысоком диване, в окружении тихой музыки из прикорнувшей на тяжелом столе дистанционной колонки и горьковато-терпком запахе дыма, исходящем от зажженных полчаса назад ароматических индийских палочек, благовоний, лениво роняющих холодный пепел на костяную подставку (ты ведь не хочешь каждую ночь проводить по горло в очередном кошмаре и просыпаться с тянущей болью внизу затылка? тогда жги палочки, как не в себя, и станет лучше) и почти что способных перебить застоявшийся с ночи запах сигарет, так было тихо в окружении расставленной по строгим правилам фэн-шуя (ты ведь не хочешь получить проблемы с сердцем или с почками, если эта тумбочка будет стоять на три сантиметра левее? тогда поставь ее в углу ветра и живи дальше спокойно), едва болезненных воспоминаниях с утонувшей в стакане растекшегося льда черной осиной маткой; так было безмятежно, пока в незапертую дверь кабинета (стоило ее закрыть — утро разбил бы не ее мерзкий голос, а ничуть не меньший по степени отвратительности неостановимый стук крепкого кулачка в деревянную створку) не заглянул острый нос очередного секретаря, недовольно поморщившись от встретивших запахов (ты ведь знаешь, что все эти китайцы так сильно повернуты на традициях и неких правилах существования?). Кто-то ведь надоумил ее так себя вести — не сама же она такая вылупилась из снесенного очередной пестрой курицей яйца, не сама же проковыряла себе клювиком путь в мой кабинет с таким непередаваемо отвратительным выражением лица. Ведутся, наверное, где-то специализированные мастер-классы, вроде «Стань лучшим секретарем в этом квартале» или даже «Доеби своего нанимателя так, чтобы у него не осталось сил тебя уволить с позором и волчьим билетом» — и, если ведутся, то я уверен: Дана закончила их с отличием по всем направлениям. Где-то в запасе у нее сорок дипломов и десяток грамот. Именно там ее научили так гордо носить короткую стрижку, черные непрозрачные капроновые чулки и строгий юбочный костюм от звонка до отбоя. И именно там она обзавелась таким отталкивающим голосом. Прикрыв глаза ладонью от бьющего в лицо света — Дана деловито распахивает шторы, со знанием дела и настроением неудавшегося дизайнера по интерьерам укладывает складки колокольчиками, подвязывает их подхватами — я пытаюсь не глядя нащупать оставленную где-то на подлокотнике пачку сигарет: недостаток сна и отдыха на протяжении нескольких недель пагубно складывается не только на физическом самочувствии, но и на настроении; бешеная Псина носится по городу в поисках того, кому бы перегрызть горло — он не верит в то, что цианид, мышьяк, заменитель сахара, натуральные компоненты, составляющие человеческий организм вместе с полностью безопасными аптечными таблетками и пищевыми добавками, все эти лояльные составляющие современных людей могут быть ничуть не менее действенными отравителями, нежели свинец, порох или сталь, и потому носится по улицам с перекошенным в яростном оскале лицом, черт возьми, повесить бы ему на спину Дану и избавиться от обоих хотя бы на пару дней — только ведь или убьют друг друга, или вызовут гребанный коллапс, прихватив с собой половину разумного населения всего промышленного города. С другой стороны, если Псина прибьет Дану, то едва ли я буду горевать. Может быть даже специально забуду принести ей цветы на могилу и целую неделю не буду беспокоиться о том, что некоему Кейну Янгу непременно нужен постоянный секретарь, ведь обычной атташе ему уже не хватает.
Наткнувшись на пачку пальцами, я вытряхиваю одну из сигарет, бью с закрытыми глазами фильтром об ладонь и прикуриваю — чуть приоткрыв левый. Китайцы все до единого уверены в том, что человека можно вылечить народной медициной — и все до одного могут назвать добрую сотню способов, которыми эта же народная медицина может загнать человека в гроб да так легко, что тот не заметит. Все эти ароматические палочки, лениво чадящие в своих резных коробках, и втираемые в тело ароматические масла: сгниют легкие, отвалятся почки или печень, не заметишь, будешь себе продолжать пользоваться, ведь все китайцы прекрасно знают уже на протяжении сотен, тысяч лет как это работает и к чему должно приводить, разве мог этот конкретный продавец не знать или сознательно не предупреждать. Все эти натуральные добавки с маленькими червями в таблетках, вся эта расстановка мебели, сушеные насекомые и пенисы млекопитающих — разве могут ошибаться поколения китайцев? Сигаретный дым смешивается с дымом от пороховых палочек и заполняет помещение отвратительным запахом: разве кто-то вообще задумывается над тем, что торговлей и активной продажей чертовски болезных и дьявольски безопасных препаратов занимаются только те, кто их не принимал никогда в жизни или принял, но выжил по некой счастливой случайности?
— Где Сон Су? — по большому счету все эти формальные секретари, вылепленные по одним лекалам на одном заводе, хоть клеймо сверяй, отличались друг от друга только степенью простоты и уровнем внимательности, достаточной для того, чтобы легко обвести их вокруг пальца; Дана, пока что, успешно била предыдущие рекорды и со старательностью герл-скаута зарабатывала очередную звездочку на свой галстучек.
— Занята. Мистер Янг!
Как же тошнотворно это звучит.
Мне глубоко наплевать на ту тему или те вопросы, с которыми она сюда приволочилась: будет еще время разобраться, а сейчас меня волнует нечто гораздо более важное и ее ушам не полагающееся.
— Позови ее сюда.
Как же мне плевать на ее залившееся краской негодования лицо.
Тебе платят деньги за то, чтобы ты время от времени доебывала меня абсурдными напоминаниями — так делай это и не кипятись, когда я реагирую.
Тяжелый беспокойный сон плавно повернулся, укладываясь удобнее в подсознании: стойкое ощущение, будто сходишь с ума под опущенными веками, оборотом вокруг оси сменяется пониманием начала строгого системного движения по четко определенному внутри головы пути, обозначенному вектору — нужно продолжать что-то делать, чем-то заниматься с головой, чтобы просто не потерять тонус, чтобы многонедельная мигрень наконец-то разжала кривые тиски, чтобы собрать заброшенные пазлы, пересчитать деньги, вспомнить цифры, адреса, стрелки, имена, понятия, нужно шевелиться — это все та же работа, которой я занимался и два года назад, и семь лет назад, работа с людьми, вещами, информацией, никакого забытья и погружения, скоро сорок лет ударит поддых и нельзя расслабляться, чтобы мозги не превратились в равномерное бестолковое желе, сочащееся из всех щелей, нужно напрягать сознание, подсознание. Тихим стуком каблуков, тонущих в ковролине, Дана выходит из кабинета и попутно набирает на мобильном номер Сон Су, начиная разговор еще до того, как успевает прикрыть за собой дверь.
Подсознание — идеальное место, где можно и нужно систематически укладывать самые разные вещи, место, где лучше чем в криминальной картотеке можно отсортировать номера банковских карт и имена, на которые они заведены, разложить пароли и лица людей, сопоставленные с адресами и голосами, можно хранить пароль от того старого ноутбука, который стоит на виду в жилой комнате, покрываясь пылью на книжной полке на уровне глаз, память о том, где лежат со вчерашнего дня ключи от машины и место, где она сама припаркована, о любимом типа женского белья своей ассистентки и то, что в одной старой песне бородатого 90-го года, написанной неоднозначной группой «White Zombie», есть слово-пароль для проверки большинства шифрованных сообщений в одном из отделов подпольной организации, как грибница раскинувшейся под многими большими городами на огромном удалении от центральной части, а также хранить то, что фраза из фильма «Крадущийся тигр, затаившийся дракон», звучащая на двадцать пятой минуте экранного времени, является паролем при встрече с «веером из белой бумаги» триады Вохопто, если вдруг потребуется решить какие-то финансовые вопросе вне совместных территорий. Подсознание — незаменимое место.  Впрочем, эта незаменимость и очевидная полезность в большинстве жизненных обстоятельств никак не отменяет того, что в подсознании способно хранится и дурное, а воспоминания собственных неверных действий это далеко не то, к чему человек хочет возвращаться раз от раза, только закрывая глаза в своей постели. Или на невысоком кожаном диване в кабинете, обставленном по всем правилам фен-шуя.
Женские руки под грудью сжимают воткнутые по самую рукоять располовиненные ножницы, блестящие черным, и мерный стук каблуков по коридору вбивает все глубже усталый металл — мерный стук темно-зеленых каблуков на рассортированных по дням недели туфлях, продолжающий звучать на периферии даже когда Сон Су присаживается на диван рядом, манерно закидывая одну ногу на другую и тянется изящными пальцами к сигарете: раскрывается медленно-медленно располосованный от уха до уха рот, обнажая белые зубы, не багровая свежая кровь, красная помада идеально подобранного цвета оседает с полных губ на сигаретном фильтре и старые сказки растекаются вместе с ранним утренним светом под подставленной ядовитой коже.
— Знаешь, — женщина с окровавленным лицом под красной маской медленно, лениво поворачивает голову и в черных глазах поплавком над мутной водой вздрагивает неозвученный — я красива? — вопрос, — когда я был маленьким, бабушка рассказывала мне историю, — ей нет никакого дела до моего детства. Мне нет никакого дела до ее туфель и ножниц, воткнутых в кишащий змеями живот, — про паренька из деревни, который шел ночью домой и по пути повстречал очень красивую девушку. Она улыбалась ему, очаровывала своей красотой, и волосы ее прекрасно блестели в свете луны, — она забрасывает запястье на плечо, держа сигарету двумя пальцами, и дым пропитывает уложенные в высокую прическу черные волосы, — и паренек улыбнулся ей в ответ. Тогда ее прекрасные волосы растрепались, как от ветра, и она набросилась на него. Волосы поднялись, словно щупальца, и на концах у них оказались острые крючки, что рыболовные, — она усмехается, — пареньку удалось вырваться из этих крючков, рвущих его одежду, режущих кожу, вывернуться из женских рук и убежать. Он заперся дома, дрожа от страха, — и передает сигарету мне обратно; пепел падает в вовремя подставленную пепельницу и я успеваю сделать еще пару затяжек, прежде чем горло начинает драть гарью горелой бумаги, — а на утро, когда он осмелился открыть дверь, вся дверь с той стороны была покрыта множеством глубоких царапин.
Все эти истории, эти страшилки для детей и забулдыг, поздно возвращающихся домой, они ведь должны нести в себе какую-то мораль. Какой-то вывод, подводящий черту под очередным мифом, но эту я никогда не мог понять: просто очередная страшилка, как и все ей подобные, созданная и рассказанная чтобы заставить тебя озираться в темноте ночи, и сторониться людей, какими бы красивыми они не казались на первый взгляд. Японские, китайские сказки как одна учат тебя — не доверяй тому, что видишь, и тому, что слышишь. Никому. Ничему. Не доверяй, ведь это всегда закончится для тебя слишком плохо.
Неопределенно пожимая плечами, Сон Су вопросительно смотрит в ответ:
— Не знаю такой истории.
Ничего удивительного, конечно, нет; я ставлю пепельницу обратно на подлокотник поднимаюсь с дивана, устало разминая шею:
— А яогуай знаешь? — Сон Су утвердительно кивает в ответ. Она китаянка: и у нее были свои страшные истории в детстве; и черная татуировка цифры на левой лодыжке, поплывшая со времени, может рассказать добрую половину из них тем, кто умеет расшифровывать тайные послания, — разница воспитания, — она смеется своим приторно-едким смехом. Она все понимает, но, как чертова хладнокровная тварь, никогда не говорит. Как там звучала древняя мудрость? «У самых строгих родителей вырастают самые искусные лжецы» — и если это хотя бы в половину было правдой, то Сон Су сможет обмануть даже самих богов.
Моему отцу никогда не нравились эти «глупые сказки», но так, слишком показательно, слишком гневно — с какого-то возраста я начал понимать, что отцу в первую очередь не нравилась женщина, которая рассказывала их мне — примерно в той же степени, как не нравились все без исключения японцы. Однако если о последних рассуждать ему не позволяло гнетущее молчание жены и собственный сделанный в молодости осознанный выбор, то хотя бы о фольклоре господин Чжао мог себе позволить проходиться железными граблями в своем мнении и старался ограждать меня и Лилинг от влияния «чужой культуры», всегда крайне резко реагируя на предложения жены свозить нас в Японию или позволить погостить у нас своей матери. С противоположной стороны, у Сон Су, полноценно воспитанной в китайских традициях и отданной в триаду в том возрасте, когда европейские дети только-только начинают ходить в школу, не было подобных проблем, не было сомнительных моральных переживаний о правильном и неправильном, об уместном и постороннем, и ее отец едва ли хотел изолировать дочь от влияния старшего поколения только лишь в одной стороны настолько же рьяно, как мой. Сейчас, дожив до своих лет, я почти не помню старушку Юкико, но сказки ее все еще прочно хранятся в подсознании — их продолжала тихим голосом, на ночь, рассказывать мне мать, когда игра в «дарума отоси» начинала казаться ей слишком шумной для вечерних развлечений, а для «го» у меня еще не хватало умственных способностей.
Сон Су щелкает пальцами и с видом неподдельного превосходства, так идущему ее лицу, не скрытому старой хирургической маской из японских городских легенд:
— Кома! — у нее тоже было детство. Это сейчас мы стали такими унылыми взрослыми людьми, что избегают своих отражений в зеркалах, а тогда — у нее тоже было беззаботное детство, тщательно спрогнозированное родителями, расставленное по нотам на полотне судьбы ее предками, ее наследием, слово в слово, — игра в волчок.
Японская игра в китайский волчок, я не могу удержаться от того, чтобы посадить Сон Су в мелководье и качаю в воздухе указательным пальцем, пока подхожу к своему рабочему столу и сажусь в кресло:
— Она китайская, — и до того, как сомнение закончит формироваться во взгляде темных глаз, добавляю, — просто перешла в порядке обмена культурным наследием.
Сон Су не любит промахиваться.
Для всякой древесной змеи, делающей бросок из ветвей в сторону потенциальной жертвы, холостой щелчок ядовитых зубов означает голод, а неверный укус — потерю драгоценного яда, так долго и старательно копившегося, предназначенного не напугать, убить; Сон Су делает вид, что ее это не задевает, и замедляет движения, начиная собирать в себе новую порцию ядовитой слюны.
Забавы нашего времени: саркастичная усмешка и гнилостный укус.
Много лет назад мы с матерью сидели на полу в нашей квартире и раскручивали один волчок за другим, дергая поочередно за витую белую нить — кружились, разгоняя оконный ветер, расписные бока, мелькали, сливаясь, яркие краски и искусная декоративная живопись всполохами цветов и животных, раз за разом повторяющееся движение, волнение, нарастающее с замедлением вращения простой детской игрушки, монотонно убивающей свободное время, вовлекающей в гипнотизирующую непосредственность и не дающей отвести взгляда в сторону; мать улыбалась, когда ее волчок падал быстрее, чем мой, и всегда говорила — эти детские игры такие простые, эти детские игры такие сложные.
Всегда говорила, что если научусь в них играть — смогу подольше оставаться живым.
Изящное запястье запускает вращаться ощерившийся металлом расписной ленивый волчок.
Когда детские забавы начали становиться смертельно опасными?
— Разобрались там с этим мальцом?
Пару лет назад вся эта территория, на которой теперь располагается студия «Daemonium Film» и все прилагающиеся к ней объекты инфраструктуры, включая парковку для сотрудников, задний двор, огороженную область для приезжающих на съемки людей, не желающих афишировать свои съемки в фильмах жанра «кинк» нигде, кроме как на специализированных сайтах с установленной оплатой за просмотр — вся эта территория принадлежала, пусть и  не такой известной, съемочной площадке, и до определенного момента меня не волновали происходящие в ней и, тем более, происходящие вокруг нее события; однако теперь вся эта земля находится в моих руках, имеет определенный интерес и должна быть приведена к однозначному состоянию. Никаких посторонних глаз, никаких посторонних вывесок, ограждений ни к месту, помех для работников и обслуживающего персонала — и, конечно, никаких посторонних людей.
Но, по-тараканьему юркие и пытающиеся стараться максимально незаметными в тени городских фонарей, посторонние все-таки были, копошились вокруг, под стенами, в переулках, в определенной степени ловко утаскивая по одной хлебной крошке в свои темные норы, и никак не рассчитывались за свое существование под моим боком — и если где-то завелись тараканы, то рано или поздно это привлечет внимание, на объект приедут службы, инспекции, проверки, по тихим коридорам за одно мгновение развернется проходной двор краше восточной ярмарки и арабского базара. Этого мы не могли допустить в отношении студии. Этого не мог допустить лично я, и сидящая на диване Сон Су деловито раскрывает принесенный с собой пластиковый планшет, перебирая свои заметки, прежде чем погрузиться в унылое — взрослое — формальное общение:
— Проследили. Это просто мелкий барыга, их здесь несколько, — шорох тонкой офисной бумаги под идеальным маникюром, — и стекаются они в одно место.
Сунув острый нос в помещение, Дана получает короткую отмашку — «кофе» — и без кивка разворачивается обратно. Этому их, наверное, тоже учат. Рассказывают о том, как правильно заваривать кофе дерьмовому начальству и в какой позе наиболее выгодного его приносить. Может быть в один прекрасный день Дана снимет эти дерьмовые чулки вместе с дерьмовым костюмом и наконец-то начнет выглядеть как нормальная женщина, а не сгорбленная старуха.
— Клиенты у них есть. Торговля идет. Пока спокойно, полиция спугнула одного из них только раз, — «пока полиция не думает, что у них здесь гнездо, но в какой-то момент может так решить» — звучит в словах Сон Су и мне это не нравится.
Порнофильмы. Особого ума для их производства не нужно: придумываешь сюжет или нанимаешь режиссера, многие из которых в современных реалиях готовы работать за еду и зрелище, излагаешь полет мысли на бумаге, нанимаешь еще одного человека, который правильно расставит запятые так, где нужно, если сам не умеешь, проверит за тебя орфографию в нужных словах и перечеркнет слишком сложные для развлекательного продукта словесные обороты, хотя, черт возьми, я не раз видел и листал те сценарии, где практически каждое слово было написано с ошибками и не было ни одной даже случайно поставленной запятой, поэтому эта мелочь — не главное. Главное дописать все это до конца и написать красиво «затемнение». Готово. Можно отдавать в работу другим людям, это больше ни в коей степени не твоя головная боль.
Наркотики. Здесь оказывается уже немного хитрее и сложнее, но тоже можно разобраться без особой мороки: бывает, приходится придумывать сюжет и переписывать сценарий уже на бегу, пригибая голову от пуль и отворачиваясь корпусом от тяжелых ножей, спотыкаясь на нарезанных мелкой стружкой денежных бумажках и тихо матерясь сквозь зубы на то, что чернила в твоей любимой ярко-оранжевой шариковой ручке закончились как раз сейчас, когда тебя вот-вот растерзают люди в форме федеральной службы, озлобленные конкуренты в чем господь послал или твои же собственные прикормленные псы — но писать, тем не менее, на бегу можно. Главное не написать по старой привычке лаконичное «затемнение» и внимательно следить за тем, чтобы графические пробелы и запятые были наконец-то расставлены в нужных местах.
Оружие. 393 миллионов зарегистрированных единиц оружия приходится на одну только территорию США, а это практически 46% всего огнестрельного оружия в мире по подсчетам одной организации —  но даже под такую тему, если постараться и напрячься, можно написать свою историю. Во всяком случае, нанять людей, которые ее напишут. Можно написать про торговлю. Про рэкет. Про влажные внутренности украденного с улицы человека, только что перекочевавшие из теплой мягкой брюшной полости на коктейльные куски льда в транспортировочном ящике.
— Скажи Ли, чтобы его парни вечером поймали этого героя единого фронта, — если этот барыга действительно предпочитает в конце своей рабочей ночи возвращаться к теплому лежаку и полной кормушке, то пускай сегодня напряжется хоть немного и принесет в зубах весточку своим хозяевам о том, что побираться в чужом саду бывает чревато не только соляной дробью в заднице, — не бить. И чтобы мог еще перемещаться на своих ногах.
Когда детские забавы начали становиться смертельно опасными?
Когда городская жизнь в двадцать первом веке начала напоминать средневековую игру в «го»?
Вышколенная секретарской школой, Дана ставит чашку кофе мне на стол с легким и исключительно дурацким поклоном головой. Чему-то не тому их там учат. Как-то не так их дрессируют.
— Просто поговорить? — змеистая улыбка на женских губах, — просто поговорить, — и женщина выходит из кабинета. Женщина снимает туфли и надевает ярко-красную хирургическую маску. Вжимает ножницы в осиный улей. Давай, выпускай своих отравленных насекомых, ты ведь так долго ждала этого момента? Ты ведь каждый раз так долго ждешь, что потом не имеешь никаких сил сдерживаться.
   
Просто поговорить — и бойкие парни из охраны действительно волокут в одно из служебных помещений надземного здания студии пойманного на улице барыгу, сохранив его практически в первозданном виде, без лишней грубости и сомнительного запугивания по пути, и обращаются с ним, может быть, даже более корректно, чем время от времени удается показать полиции на задержании. Сбежать не выйдет, путаница хорошо освещенных коридоров мешает ориентироваться в пространстве. Вырваться не удастся, крепкие руки двух с виду невысоких китайцев оказываются достаточно сильными для того, чтобы удерживать извивающегося американского парня практически не весу и не давать ему ни сантиметра вольного пространства. Кричать бесполезно: о хорошей звукоизоляции строители этого места беспокоились, конечно, не по душу парня, назвавшегося Кирк, но с расчетом на громкие крики по поводу и без. Просто поговорить — и парня заталкивают в ничем не примечательное помещение со складом каких-то редко использующихся вещей, парой сдвинутых к стенам железных столов, стульев, и освещение здесь уже не такое яркое, практически не офисное: просто кладовая без страшных картин на стенах и совершенно точно без воющих из-за стен призраков невинно убиенных. Помещение для уборочного инвентаря, склада и одного барыги. В конечном-то счете, его сюда не истязать и не убивать привели.
Сон Су, несмотря на все ее желание принять непосредственное участие в происходящем — хоть какое-то развлечение — пришлось остаться за дверью и заниматься своими делами. Словно бы у нее не было обязанностей, требующих выполнения. И разговор с барыгой-Кирком состоялся в гораздо более приятной и личной обстановке, чем мог бы: в тот момент, когда я поднял со стола тесак для разделки мяса, лицо парня приобрело серый оттенок человека, уже явно знакомого с самыми неприятными сторонами тяжелых разговоров.
Все мы там были.
И собственной рукой — и на собственной шкуре, я тоже испытал, до каких границ может доходить простое человеческое желание донести свои мысли и свое мнение, и сильным везением становится банальное умение всего лишь пережить этот диалог, так часто становящийся монологом, и сохранить при себе все особенно ценные части тела. Ведь пытки и терзания так легко повышают сговорчивость даже самых гордых партизан. Ведь страх перед расправой — далеко не то, что удастся перебороть одной только силой воли, и инстинкт самосохранения задавить голосом разума, потугами чести, терзаниями гордости могут считанные единицы. И все же: не попадать в плен в определенных условиях все-таки проще, чем оказаться в нем и изо всех сил пытаться молчать. Я много раз отрезал людям пальцы, выворачивал суставы и обнажал кости. Сначала неопытно, до потерянного сознания, болевого шока. После — более искусно, «набив руку», набравшись опыта проводить ампутации так, чтобы жертва до последнего оставалась в сознании и могла ворочать языком. Этому тоже пришлось учиться: долго, старательно, как иные учат языки и точные науки. Был ли этот опыт ценным? Несомненно. Мог ли он пригодиться в обычной жизни простого работника? Едва ли: на этом уровне бытового насилия вперед прочих пыток выходят терзания моральные, психологические, а это уже новый виток и новая наука, в которой можно развиваться и раскрывать новые горизонты практически бесконечное количество времени. Возможно, приложенные усилия принесут восхитительный по своему воздействию результат и характер будет ломаться под верно подобранными словами так же легко, как тонкая рисовая бумага — возможно, кто-то окажется в этом чуть более опытным, чем ты. Ведь в психологические пытки редко играют в одиночку. Это только здесь, с прижатым к большому пальцу на ноге огромным секатором, игра может идти только в одну сторону, ведь только одному из участвующих будет действительно больно и действительно страшно. Но в психологических забавах выигрывает только тот, у которого руки длиннее, а собственная скорлупа — толще. И если не уверен в собственных возможностях, то лучше даже не пытайся сунуться на это ничем не расчерченное поле, чтобы не остаться на нем размазанным в липкое пятно насекомым.
— Каким же я был неопытным… и юным. О чем я? — острый тяжелый тесак замирает под горлом, будто специально отполированное и наточенное лезвие прохладно прижимается снизу к челюсти, оставляя глубокую вмятину на синеватой в холодном освещении комнаты коже. Обычный тесак для разделки мяса и рубки костей с практически зеркальной чистотой рубящей поверхности. Отвлекшись на воспоминания, надежно сохранившиеся в дальнем углу памяти, разложенные в грамотном порядке по подсознанию, я едва не оставил порез на коже сидящего на стуле и боящегося дернуться в сторону барыги — боящегося только к его чести, а противном случае рана вышла бы чертовски неприятная, долго заживающая, склонная к абсцессам и иным неприятностям, следующим по пятам за сомнительными регенеративными способностями наших простых человеческих организмов. Мы ведь не персонажи старой восточной сказки про монстров и демонов, ни он, ни я, ни оставшаяся за дверью Сон Су, сколько бы ни казались на них похожими. Мы ведь не носим страшные маски вместо лиц и не пытаемся вывернуть друг друга наизнанку такими же простыми и очаровательными в своей бесхитростности способами, как герои когда-то рассказанным нам сказок с очень поучительным концом, — смотри, как все просто, — барыга — молодой парень со всклокоченными волосами и худым, плохо выбритым лицом. Не слишком нервный, не слишком беспокойный, пусть и не оплот самообладания, но ведь мне действительно есть с кем его сравнивать, — ты ведь понял, что я сказал? Кивни, — тесак слегка отклоняется от напряженной шеи, чтобы позволить безболезненно выразить согласие, но вновь возвращается на прежнее место, когда голова парня занимает устойчивое положение и перестает отвешивать кивок за кивком, как у болванчика на приборной панели подскакивающего на ухабах автомобиля, — значит сейчас ты встанешь и побежишь своими длинными ножками домой, — напряженный взгляд в ответ, — к своей кормушке. К своему работодателю. Прибежишь и скажешь все то, что услышал, — попытка кивнуть, вовремя остановленная инстинктом самосохранения. Этот парень не такой уж и глупый, каким его рисовали ребята из охраны, что-то да соображает, — и больше вы все здесь не появитесь.
Приоткрывается дверь со щелчком вышедшего из паза замка и парень переводит взгляд в ту сторону, но, как бы то ни было, первое его движение — попытка к немедленному бегству, барыга дергается на этот звук, как на сигнал сирены, визг тормозов или характерный отзвук взведенного курка, мотает в его сторону встрепанной головой, на мгновение вдруг такой загнанный, зашуганный, как собака, доживающая свой последний день после того, как задрала всех хозяйских кур. Все мы здесь знаем, что такое — «подставить начальство». Все мы здесь такие умные, такие понимающие. Такие терпеливые и демократичные. Барыге дают покинуть здание студии без единой царапины, кроме тех, что он сумел себе наставить сам в попытке сбежать от охранников Ли — с его целеустремленностью недалеко было и шею себе свернуть, так что все еще благополучно обошлось. Барагу даже вежливо сопровождают под руки, чтобы не потерялся и не попался в руки не скрывающей своего к нему отвращения Сон Су, а значит хоть в какой-то степени, но его благосостояние ценится: убивать или калечить гонцов, конечно, старая и довольно увлекательная в своем роде традиция, но все-таки в век гуманизма даже само по себе использование гонцов кажется изжившим себя клише, а уж все эти демонстративные отрезания пальцев, носов, ушей или вырезание посланий на спинах… я неприязненно повожу плечами из стороны в сторону, кладу тесак на простой железный стол и расправляю закатанные рукава рубашки. Варварство и неуместная дикость. Но время от времени приходится к ним прибегать. Китайские традиции строги даже за тысячи километров от Великой стены.
А это все — просто игра в «го», о которой почему-то никто заранее не предупредил. И поле уже успело покрыться черными полированными камнями, сделавшими первый ход.
[продолжение поста]

На столе рассыпаны таблетки - больше тысячи мелких круглых гадов диаметром около семи миллиметров, на внешней стороне которых оттиснены буквы TE - цвет белый. И эта прекрасная армия круглых солдатиков совсем скоро отправится нести свою вахту по клубам да барам вечерней Филадельфии. Метамфетамин - психостимулятор, после его приёма внутрь возникает ощущение, что человек может свернуть горы, покорить три раза Эверест, чтобы потом нырнуть в Марианскую впадину, потому что настроение отвечает общему посылу, когда подвлатно все. Мир становится ярче, мир становится добрее, мир становится в твоей власти. Метамфетамин идеален для любителей клубной жизни, ведь нужно слишком много всего успеть, и всюду быть первым. Ночь прожигается, а времени так мало - твой друг вчера передознулся и, кажется, откинулся - и тебя это сто процентов не касается, ведь ты сидишь на куда более безопасном мете, но сознание шепчет эскортной шлюхой на ухо, по-блядски обводя кончиком языка ушную раковину, обжигая кожу горячим дыханием - сознание догадывается о том, что твой исход куда ближе, чем кажется даже самому тебе, поэтому нужно обязательно все успеть, всех потрахать, выпить весь алкоголь, сорвать самый большой куш, а для этого тебе нужен допинг - допинг сейчас разбросан, заботливо разложен по-карикатурно металлическому столу в холодном свете потолочных плюс настольные, чтобы удобнее было смотреть. Пухлые руки Тайры, перетянутые латексными одноразовыми перчатками, умело и привычно отсчитывают таблетки по пять штук, загоняя в пластиковые колбы - нереально быстро. Засматриваясь на пухлые темнокожие запястья, я задумываюсь о том, что с тем же проворством эта женщина нарезает на кухне ужин, чтобы с молниеносной скоростью погрузить все ингридиенты в чан, помешивая варево, что по началу больше походит на какое-то ведьминское зелье из-за своего несочетания компонентов, да и дьявольского побулькивания, однако подвергаясь термическому воздействию, все компоненты увариваются, превращаясь в единую гомогенную массу, что крайне аппетитно разносится по маленькой кухне. И громогласный оклик Тайры уже раздается во дворе, собирая все семейство к обеду - и все у нее в руках горит, спорится, все слишком быстро, четко, по уже пройденным, давно намеченным этапам - таблетки отщелкиваются, попадают в пакетик, закрывается зажим, следующий - у неё все по плану. И муж, что отсиживает третий срок в тюрьме, и старший сын, что ходит по вечной грани между тюрьмой и свободной жизни, и второй сын, что ходит по такой же, но уже не вечной грани, между смертью и жизнью, слишком налегая на таблетки и прочие вещеста, и даже тяжелая рука матери не способна противостоять зависимости. У них здесь у всех - есть и прошлое, и будущее - и то, и то обязательно подернуто дымкой, как дубайские небоскребы в летние месяцы, но они идут по четко намеченному плану - знают ли они его сами - да черт знает. А пока что крепкие пальцы отсчитывают нужное количество таблеток, закрывя их в пакетике - Ашер зачаровывается, наблюдая за чужой работой - и не дай бог, случайно им помешать - отвесят затрещину не хуже, чем своим сыновьям, а может, и лучше - не попадай под горячую руку. Они трудятся здесь втроем, словно изваяния из мрамора, только темного - Ашер по-тихому сидит в углу, в полглаза наблюдая за чужой работой - это гипнотизирует - размеренные движения, низкая температура помещения, яркий свет по центру и приглушенный по периметру - это систематизирует мысли, прочесывая словно большим гребнем. В последнее время не до этого - настолько не до этого, что женщины шумно приветствовали дилера, а такая честь - редкость. Ну, шумно поприветствовали, посетовали, что его новые бабы совсем его не кормят, и обратно уткнулись в свою работу - отобрать пять таблеток и убрать в пакетик. Нормальные люди отдавали нефасованное дилерам, но.. с одной стороны, Ашер не хотел, чтобы товар растаскивали, с другой стороны, большинство барыг грузилось товаром все равно здесь, а значит и сортировать было тоже проще здесь - меньше пустых перемещений наркоты в городе. Женщины в полголоса переговариваются, зная, что Курт их не особо слушает, что-то обсуждают, кого-то обсуждают, что-то происходит в их мире - а Ашер просто остывает в лучах холодного света в прохладной комнате от раскаленного весеннего дня. И да, этим можно доверять, что не спиздят половину партии для своих нужд, потому что нужд-то таковых и нет. Больше понимание, что чем бы дитя не тешилось, лишь бы головушку свою буйную окончательно не растемяшило - авось, поможет. Ашер потягивается, вытягивая вперёд длинные ноги - сейчас о них кто-то запнётся и кто-то получит по черноволосому затылку, а пока что сам человек заваливается на бок, прижимаясь виском к холодной стене подвала. Пальцы, обтянутые латексными перчатками, отщелкивают пять таблеток, убирая в пакет.

- Курт, иди сюда, - раздается голос Микки, я открываю глаза - упираясь взглядом во взъерошенного молодого человека, появившегося в дверном проеме - он приносит за собой куда более органические запахи притона, разбавляя прохладу помещения - я морщусь. Микки всегда выглядит так, как будто прибежал с пожара - взъерошенные вихры, широко раскрытые глаза и якобы паника прослеживающаяся в движениях - будь он килограмм на тридцать меньше, то можно было бы принять за наркомана, которому вечно мало, у которого все вены уже покрыты орущими сосками и давно превратились в раскаленные перекрученные стальные жгуты - однако Микки был одним из самых последовательных людей, которых я знал. Ну, если считать после Мака, потому что за старого негра говорили годы и выдержка, накопленная получше любых сбережний. Я открываю глаза, фокусируясь на человеке, который отвечает за охрану притона и всего, что к нему причастно - он дергает головой в сторону, откуда пришел, мол, поторапливайся, хватит нежиться - а это значит, что что-то случилось. Сколько мы уже там протянули без открытых стычек с прихожанами из Балтимора? Полторы недели? Ну, это, действительно, рекорд - учитывая, что в последний раз четверых человек отправили в мир иной, на пальцах объясняя, что чем больше человек придет, тем больше Анубису придётся трудиться в этом мире, точнее, в том. Ну, а если закрыть глаза на местные драки и разборки, то... ? Без происшествий прошло 12 часов? Ох, да мы молодцы. Так вот, пока Микки не начал стрелять в меня своими зелеными глазами, я соскребаюсь в привычного худощавого человека, чтобы оказаться в комнате, где проходят общие сборы.
Все в сборе на этом сборе. Ну, не все. Микки, Мак - выглядываю еще несколько лиц, пожимаю на ходу руки, в голове быстро прикидывая повод, однако сам повод не заставляет себя долго ждать - Кирк белый как полотно и возбужденный, словно ему только что прямо в сердце вкололи адреналин, да, громадной иглой, да, как в Криминальном чтиве - дергает руками излишне, излишне для себя. При виде меня подергивания переходят чуть ли не в эпелептическую стадию, однако стихают. - Ашер, тебе сказали передать, чтобы ты убрал барыг с точек возле порностудии, - Кирк привычно плохо выбрит, чутка с синевой, со впавшими мешками под глазами - сука, знаю, что колется иногда - тварь, зря себя убивает, ох зря. Достаточно башковитый пацан, мог бы продвинуться, а так - наркам доверять нельзя. Так вот - во время речи активно жестикулирует, переодически потирая кадык. Видимо, угрожали, что никак все не может отцарапать от себя ощущение того, что волки, загнавшие тебя на дерево, уже допрыгивают до веток, клацая пастью, перекусывая их словно зубочистки, хватая острыми зубами за пятки - смерть близко. То, что Кирка припугнули - это было очевидно, с другой стороны, на теле я не видел видимых повреждений. А раз пацан еще и смог на своих двоих добраться до притона, то... мое уважение тем людям, которым мы снова перешли дорогу - истинные джентльмены. Однако, пацан напуган, а значит, что, возможно, у людей серьезные намерения.. ну, как серьезные - если они до сих пор не стоят передо мной и не тыкают в меня колюще-режущими / заряженными предметами, значит, намерения не так серьезны. С другой стороны, может, это вообще наркотический бред Кирка - а деньги он протерял, и этот вариант явно нельзя исключать. Впрочем я замираю в паре метров от пришельца, внимательно разглядывая его и его реакцию. - Кто? - я убираю руки в карманы, превращаясь в истинное спокойствие, мол, ради этого меня оторвали от двадцатиминутного сна?
- Владельцы порностудии, - парень продолжает потирать шею, ох, уж это полузабытое ощущение от того, что когда тебе угрожают, приставляя различные предметы к различным частям тела, и ты трешь и трешь, залазишь под душ, пытаешься соскоблить это дурацкое ощущение того, что действие еще не закончилось. По рядам присутствующих проходит смешок, мол, Кирк, ты не перегрелся случайно или, может, в тебя резиновым реквизитом для съемком прилетело - и вроде бы смешно, и вроде бы барыга дергается крайне реалистично. Достаточно брезгливо парень бросает следующее: - Азиаты, - . Мне, на самом-то деле, становится странно, ведь точка под нами уже несколько лет, как минимум, с тех пор, как я оказался в этом притоне, и вдруг кому-то она становитя нужной и кого-то волнует ее судьба? Я кошусь на Кирка, мол, парень, ты точно не под чем-то или ты просто не хочешь рассказывать, как проебался на ровном месте? С другой стороны, если недавно в районе сменился хозяин, точнее, на порностудии, то, возможно, и точка стала кому-то нужна, ведь кому понравится, когда вокруг твоего бизнеса слишком часто отираются копы, авось и тобой заинтересуются. А, ну, и пацан напуган - правда, если бы ему что-то отрезали, я бы в это больше поверил. Однако, остается два варианта: либо пиздеж, либо воспитанность - надо проверять. Я обвожу взглядом присутствующих - рано сеять панику в ряды: - Спасибо, что принес известие, подожди пару минут, - я киваю Маку и Микки на дверь, за которой происходит большая часть межличностных переговоров, за нами увязывается Коул. Допустим.
- Кто-то вкурсе про порностудию? - я закрываю за вошедшими дверь, крайне надеясь, что разговор будет без дополнительных ушей. Правда, и подслушивать нечего, потому что троица - Микки и Коул разместились на диване, старый негр вытянул ноги в кресле - я опираюсь на стол, продолжая возвышаться в полный рост. - Неужели никто не в курсе, что за фильмы для взрослых делаются в родном городе? - отрицательно мотают головой, Маку - поздно, Коулу хватает Венди, Микки просто не до бренных проблем, когда на шее мелкие брат и сестра, успевай - крутись, ну и спи хоть немного. Я с происходящим в жизни уже давно вылетел из колеи общественных событий - вот и огребаем за это же. Нельзя так, нужно мониторить ситуацию. - Не поддерживаем родного производителя, а зря. Пытаюсь я пошутить, однако не до этого. - Дай Кирку двойную или тройную дозу - пусть проспится, придёт в себя, расслабиться, через день, чтобы был здесь. - обращаясь к Коулу, теперь, собственно, к самой проблеме: - Микки, нужно найти, кто владелец порностудии, все про него - чем занимается, какой у него теневой бизнес, как давно в городе, и могут ли они вообще выдвигать такие претензии. Ну, и видимо, в ближайшее время нам нужно ждать гостей. - парней вроде бы это удивляет, а вроде бы нет, если гонец дошел сюда на своих ногах, возможно, это первое предупреждение. А значит, будет и последнее, и к нему нужно будет готовиться. Я мысленно закатываю глаза - опя-я-ять недовоенное положение. А когда-либо было иначе? Этот бизнес выстроен на человеческих костях - самое простое, играть на спецэффектах, что способен выдавать человеческий мозг и человеческое тело. Это все с тех пор, как люди распробовали чудодейственный эффект морфия, говорят, что это было аж в Древнем Китае - а если это потомки пришли на эту землю, чтобы доказать свою связь с предками? Так вот, бизнес этот, может, не самый закон, зато отличный способ срубить бабла за короткий срок, да и спрос будет существовать ровно до тех пор, пока будет жив последний наркоман - а изобрести новых не так сложное, главное, убеждать овец в том, что одна чудодейственная таблетка / пакетик порошка / бошка травы способна избавить от всех проблем - а чем больше употреблять, тем меньше проблем. Слабые духом всегда придут за костылями - мы их можем дать всем и каждому. Именно поэтому этот бизнес столь прибыльный, и каждый готов / жаждет приложить какую-либо конечность. И конкуренция в связи с повышенным спросом тоже высокая - каждый пытается выбить, выгрызти место под солнцем. Поэтому. если ты барыга / дилер - вдруг проснулся и никто не жаждет твоей отрезанной головы, значит, что у тебя либо ее уже отрезали, либо у тебя уже ничего нет. Во всех остальных случаях придётся бороться. Правда, вероятность того, что азиаты поднаторели в наркобизнесе была не так высока, с другой стороны, им явно было что-то нужно.

Я выхожу из комнаты, чтобы вернуться обратно в помещение, где три старухи, ткущие нить судьбы, продолжают заниматься своим делом - пальцы в латексных перчатках отщелкивают пять таблеток, убирая в пакетик. Я забираю пиджак, добавляя себе еще пару уровней в солидности - на самом деле, за пиджаком достаточно удобно прятать кобуру, поэтому настал тот момент в жизни, когда я проникся классикой. Черные рубашки, черные пиджаки, черные джинсы - все-таки прошло то время, когда, выходя на улицу, ты каждый день мог ожидать, что тебе прилетит в печень или по голове, а значит - всегда будь готов. Это означает, что волосы лучше держать максимально короткими, штаны в нужной степени широкими, чтобы в карманах не был заметен нож или кастет, лучше футболки или майки ничего не изобрели, поверх - смотря как по погоде. На ногах кроссы - в них явно удобнее бегать. И, по крайней мере, в такой форме ты чувствуешь себя хотя бы подготовленным к тому, что в следующую секунду статичное состояние вещей изменится, взрываясь, разрываясь, превращась в осколки, что с бешеной силой разносятся по комнате. Прошло время - и ты уже выглядишь вроде как, как человек - и даже как ненавистный ранее, средний класс, потому что появились средства. Потому что прошло то время, когда ты буквально каждый день опасался за свою шкуру - сейчас через день. И ты в меньшей степени опасаешься за свою шкуру, потому что ты уже в определенной степени мертвец - приговор вынесен уже давно, вопрос лишь в том, когда Харон отыщет тебя, предлагая ступить в свою ладью. Сейчас тобой движет по большей части, плохо скрытый, спортивный интерес - что же будет дальше, ну, и конечно, сколько ты еще успеешь до тех пор, как тебе всадят пулю в лоб, выпустят кишки наружу или закопают в ближайшем лесу, а может, и все сразу. А мальчики созрели - и если раньше ставками в играх были выбитые зубы и разбитые носы, то теперь это придушенные жизни. Если раньше машинки были пластиковыми, то теперь цена машин уже перевешивала за несколько тысяч долларов, пусть даже она не выглядела как машина на миллион - основные вопросы скрывались под капотом.  И если раньше привычный гардероб мог уместиться в пару десятков бачей, если не меньше, потому что в кроссах можно сезона три гонять - пока не до дыр не сотрутся, то теперь ставки росли. Вчерашние мальчики облекали себя в костюмы подороже, и куда лучше сливались с окружающим миром - мимикрировали, так сказать.

В зале уже сменились лица - пацана, видимо, уже отправили домой. Да и обстановка как-то стала мягче, кто-то уже курил травку в углу, основные действующие лица, фигурировавшие в прошлой сцене, к слову, тоже отсутствовали. Я почти уверен, что Микки находится за пределами притона - скорее всего, уже мчится к Танку, с помощью которого можно узнать все и даже больше. Мак - "в кабинете", ворошит листы. А Коул занимается еще одной бумажной работой, а именно он готовил на вечер листы с разноцветными детскими рисунками, превращая их в полоски - пестрые полоски, заботливо вымоченные в разновидности лизергиновой кислоты и тщательно высушенные - в простонародии - кислота, в науке - ЛСД. Кладешь одну такую пастилку на язык и идешь открывать абсолютно новые миры. Это единственная наркота, от которой невозможно откинуться от передоза - умереть от передозировки кофеином шансов больше, чем от ЛСД. Ну, разве что если обмотаться марками и для надежности полностью перекрыть дыхательные пути, тогда - да, от кислоты можно откинуться, во всех остальных случаях, если не прилагать дополнительных усилий, то это что-то невозможное. Да и в целом, безобидные наркотик, который долгое время прятали в своих лабораториях психиатры, ссужая его только избранным. А затем 60-е года хиппи, все эти разговоры про расширенное и измененное сознание - поверьте, ЛСД нормально так сделал для того, чтобы расширить сознание людей той эпохи. Но суть была в том, что слишком уж все разошлись, поэтому и в 1967 году наркотик запретили. Однако, может, это было и зря, ведь если сравнивать кислоту с современыми солями, то вся та эпоха экспериментов на себе, включая галлюцинации и чувство тревожности, тремор, неконтролируемые конечности, а также смех и плач - да все это херня, по сравнению, с современными солями, в которых гораздо больше химии и психоактивных веществ. По крайней мере, под воздействием солей люди гораздо чаще выходят погулять из окон, да и из дверей, но в голом виде, абсолютно нарушая привычные устои общества. А благодаря кислоте, люди хотя бы всемирные открытия совершали, получая за это Нобелевские премии. Впрочем нелегальное положение вещества давало полную свободу нам, ведь как и пятьдесят лет назад, химия пользовалась бешеным спросом, особенно в высших слоях общества, подразумевая художников, композиторов и прочих абсолютно творческих людей. Марку под язык - и к утру очередная картина в жанре арт-хаус у тебя в кармане. Я с интересом наблюдаю за тем, как парни разбирают обрезки, предупреждаю Коула, что я отъеду ненадолго. Телефон снова разрывается в кармане: - Да, сейчас буду, - сбрасываю звонок, устремляясь наверх.

Позавчера одни приходили - все растащили, послезавтра другие придут - все расстащут. где-то внутри Ашера жила абсолютно ворчливая бабка, она существовала,  не мешая никому, но давая абсолютно критическую оценку происходящему. Кажется, эта бабка жила на переломе между Российской Империей и абсолютно Советской страной. Белые ходют, красные ходют. Все грабют. Все вороют. Все чего-то куда-то тащют. Убедить бабку в том, что завтра обязательно наступит прекрасное светлое социалистическое будущее, в котором все будет у всех каждого, только нужно отдать последнюю корову, было невозможно, примерно также, как невозможно заставить вложить здравомыслящего человека деньги в акции МММ. Лучше уже не будет, хуже - возможно. Пока Камаро несет меня по нужному адресу, в голове мелькает тысяча мыслей. Вчера нигеры, завтра мексиканцы. Сегодня - азиаты? Кто будет дальше? Во-первых, я отнесся к этому предупреждению с долей скепсиса, однако, это же китайцы - опыт показывает абсолютную отбитостость этих товарищей. Сначала все может быть мирно - ну, как может быть максимально мирно в той ситуации, когда в джунглях к тебе подползает змея, и ты не до конца уверен, ядовита она или нет; да и может, змея подползает не к тебе, а вполне себе ползет по своим абсолютно змеиным делам. Проблема в том, что процентов девяносто девять в пользу того, что и змея окажется ядовитой, и что дела у нее к тебе - ведь ты единственное теплокровное в этих джунглях, а это значит, что сожрать лучше всего именно тебя. С китайцами, сука, та же тема - они вроде бы тебя не трогают, но потом они понимают, что ты - самое слабое звено. И начинается: иглы под ногти, тростник под телом, тысяча лезвий, что стремятся впиться в тебя под разными углами. И все это к красно-золотых тонах и с остро-сладким привкусом. Китай - Поднебесная Империя. Наверное, до середины прошлого века, но здесь я вполне себе могу путаться в датах, потому что историк из меня искренне никакой, одна из самых закрытых стран, в том плане что никто в ней никуда не собирался, ну да, были свои достижения, да, увеличивали количество населения, да, ударно разбирались с плановой экономикой. И сидели себе мирно, ну, почти. А потом весь мир куда-то поехал, ну и также нельзя - все едут, а они тоже хотят. Торговые пути, миграции, увечилось число азиатов на континенте. Правда, в Чикаго Ашер ничего такого не помнит, их там реально меньше - климат холоднее, забраться к озерам сложнее, а вот, в Фили - это уже давно сформированная община.

Когда я впервые столкнулся с ними здесь - а это был лет десять тому назад - да, самое начало, то это был интересный и пиздец незабываемый опыт, потому что Фальконе и компания хотели крышевать какую-то китайскую то ли лапшичную, то ли забегаловку, да это уже и неважно. Суть была в том, что на десяток американских парней с битами, цепями и кастетами, что неожиданно появились в дверном проеме, заполняя собой все свободное пространтсво. Так вот, хозяин забегаловки даже не испугался, он просто нажал какую-то кнопку и что-то проорал на своем китайском. И тогда мы узнали, что такое Триада - это как реклама одного дурного телеканала - мол, почувствую нашу любовь, только здесь: почувствуй Триады мощь. Было больно, было обидно проигрывать людям, что ниже тебя на пару голов, но в скорости и численности им было не занимать. Эти люди привыкли работать слаженно, чего явно тогда не скажешь о нас - малолетних шалопаях, что не были готовы к такой встрече от слова абсолютно, поэтому и убегали оттуда с поджатыми хвостами на добрые несколько лет, абсолютно отказавшись связаться с кварталами Чайна-тауна. Как раз-таки интересно было то, что китайцы приходили на новое место со своим уставом, именно по этому кварталы Чайна-тауна пестрили разноцветными вывесками на золотом и красном. Именно поэтому по кварталу рассекали громадные драконы, инициируя карнавал и шествие. Именно поэтому на черных рынках таких кварталов можно было найти все: от сушеного хвоста ящерицы до бурого жира младенцев. Эти люди везли дом с собой - в голове, в сердце, в обычаях. Стоит только послушать их речь - сразу станет понятно, что несмотря на то, что это другой континет, другая страна - для них это все еще Пекин или Гонконг или что-то типа этого. Поэтому азиаты и вызывали когнитивный диссонанс, потому что в отличии от всех тех, что пришел на этот континент уже давным давно. Они словно уже сформировали армию янычар, что не помнят своего прошлого, не помнят и будущего, потому что все стерлось и перетерлось за давностью лет, кануло в бесконечно темный омут, именно поэтому люди с еврейской фамилией могут спокойно сидеть в тюрьме за обвинения в нацизме. Ты забываешь свои истоки, правда, для меня это было, например, нормально, потому что современность - явно не про родство по крови. Это переплетение человеческих целей, выгод, денег, желаний. Здесь люди пытаются сосущестововать, ну, и как-то не уничтожить друг друга на одном шарике, потому что, к сожалению, но все взаимосвязано. И если хорошо постараться и унитожить какую-нибудь бабочку, то все это может потом отозваться. Правда, азиаты все равно держались обособленно. И никогда нельзя было понять, чего же от них ждать. Поэтому эта отбитая прослойка населения заслужила особую репутацию.
Черная камаро тормозит возле какой-то кафешки. Преимущество этой кафешки в том, что столики отделены друг от друга кабинками, создавая несколько интимную обстановку и атмосферу того, что разговор происходит тет-а-тет. На самом деле, здесь хорошо платили персоналу, чтобы тот следил за тем, чтобы никто никого не подслушивал. Можно было бы сказать, что это какой-то филиал борделя, но - нет. Я, конечно, приехал сюда на встречу с дамой, но... встреча эта носила сугубо деловой характер. Хотя можео ли было такого ожидать, когда перед тобой должна была предстать бывшая-настоящая шлюха? Я захожу внутрь, представляюсь левым именем, меня провожают к одной из кабинок - несмотря на то, то дрожащий голос звонил мне сегодня уже раз пять и требовал встречи, девчонки еще не наблюдалось. Скорее всего, выдерживает театральную паузу - я тем временем вытягиваюсь в полный рост в кресле, заказывая кофе и прося пепельницу. Кофе и сигареты - за последние несколько месяцев, мне кажется, я доблестно пытаюсь наработать себе язвы желудка, видимо, на подсознательном уровне принимая решение, что лучше сдохнуть от собственных нервов, чем от вражеской пули. Правда, идея кажется искренне паршивой, но... как быть, когда за этим прячешь нервы. Правда, горький вкус кофе да важящий вкус сигарет просто продирают мозги покруче любого туалетого ершика - а мозги нужны чистые светлые, девственные - еще с тех пор, как впервые нависла угроза над братом в начале года - обстановка накалилась и градус ее не понижался. Сначала были разборки с балтиморцами, потому что внезапно решили, что могут все и разинули на пасть на кусок, что застрял у них в глотке. А потом три месяца восстановления брата - и это, наверное, для меня было наиболее энергозатратно. Потому что ситуация зависит не от тебя, но виноват в ней ты. Потому что ты максимально хочешь помочь, но по факту ты не можешь ничего, только сидеть в больничном коридоре и ждать, что все нормализуется. Тогда я впервые осознал, насколько ненавижу ждать. Ждать сейчас мадам мне тоже не нравилось, потому что время - деньги. А сейчас время - это еще и то, насколько быстро азиаты появятся в притоне.
Впрочем вот вплывает и она - черная лакированная шпилька, черные чулки, черный плащ - не уверен, что под ним что-то есть, черная шляпа, черные очки, черные длинные волосы, красные пухлые губы и предательски бледная кожа. Доморощенная Марла Зингер. Однако все, что связано с Джесс - это больше про эстетику, про томные вздохи, кукольные глаза и порой абсолютно ебанутые решения. Джесс присаживается напротив меня и перекидывает ногу на ногу - кажется, под плащом ничего не было, а если и было, то вряд ли это что-то можно было назвать даже маленьким черным платьем. Возможно, это была маленькая черная футболка - видимо, Джесс от меня много чего надо. Я с интересом раскладываюсь в кресле, подпирая подбородок рукой. - Что случилось?
Джесс сидит на кокаине. Джесс уже давно сидит на кокаине. Конечно, он стал известен людям гораздо раньше, чем Джесс, но все же. Это алкалоид, да и вообще по сути выжимка из листьев растения. Говорят, что пережевывание листьев коки помогает переносить последствия горной болезни - нехватку кислорода, одышку, нагрузку на сердце - поэтому эта история была известна еще во времена инков, да и неудивительно, ведь кокаин разгоняет получше любого энергетика. Ну, помимо того, что переводит тебя в разряд сверхчеловека, то после его употребления ощущается действительно, нереальный прилив энергии и сил. При том, что в качестве энергетика, а также лекарства от нервозов, депрессий и прочих вещей, кокаин пропагандировал даже Фрейд. И его послушали, добавив вещество в определенные газировки. Проблема в том, что кокаин помимо того, что вызывает эйфорию, также активно вырабатывает психическую зависимость. И это сильный наркотик, благодаря чему, переборщить с концентрацией не так уж и сложно - собственно, запретили в начале двадцатого века его еще и потому что, число смертельных случаев, связанных с кокаионом росло. Я даю руку на отсечение, что девушку, сидящую передо мной, сейчас трясло от недостатка алколоида в крови.
Джесс обхватывает алыми губами сигарету, зажимая ее зубами - приходятся вытянуться, щелкая зажигалкой, поднося пламя к концу чужой сигареты. - Джесс, рассказывай, что случилось, у меня нет времени, - я недовольно обрываю - она знает, что на меня вся эта херня действует слабо. А учитывая, что мне не очень нравилось, что она сидит на коксе, то сейчас девушка действовала себе во вред - проблема в том, что Джесс была очень прибыльной шлюхой, и у ее клиентуры были солидные кошельки, но... нет, она все равно все спускала на наркоту - дура. Но мое недовольство действует на девицу обратным образом - плечи дергаются интенсивнее, и девчонка начинает реветь. Черт - сам растягиваю время. И разбилось уже это напускное спокойствие в труху - из-под очков стекают две черные полоски и рот кривится по-детски, не скажешь, что он мастерски обхватывает любой член, спуская в свою глотку. Я закатываю глаза в надежде, что все это скоро закончится - это представление. Я почти уверен, что она поглядывает на меня из-за очков - вообще у большей части прекрасных женщин в этом году было разочарование - я снова объявил себя связанным какими-либо обязательствами с кем-то, а это означало, что все ужимки и прыжки других женщин снова не действовали. Джесс промакивает щеки салфеткой. - Ты представляешь, Курт, кто-то нас убивает. Кто-то приносит паленый кокаин, на днях передознулась Нина, а вчера мы еле-еле откачали Шарлотту, - я пожимаю плечами. Мол, бабы, хватит, блять, сидеть на наркоте - нахер вам это надо. Конечно, меня абсолютно не устраивал тот факт, что бабы умирали - живые шлюхи всяко лучше мертвых. Проблема в том, что им проносили наркоту свои - а значит, кто-то решил либо убить баб, либо кто-то бадяжить с наркотой - сука. Я поднимаюсь, показывая, что разговор мне не интересен - но это не значит, что он не интересен Джесс - она падает на пол, обнимая меня за ноги. Чужое тело все также трясется от рыданий, и это, наверное, мерзко? - Курт, мне страшно, я не хочу умира-а-а-ать, - я ласково треплю ее по черным волосам, глажу по щеке. - Хорошо, я пришлю кого-то из проверенных с наркотой, - на этой ноте можно сваливать. Наркоманы вообще странные люди - каждый из них весьма искренне боялся умирать. И когда проходил слушок о том, что у кого-то из барыг появилась слишком бадяжная наркота, на которой можно легко откинуться, все начинали бояться этого факта, обходя стороной, как чумного этого барыгу. Но какая разница, если от наркоты ты все равно сдохнешь?

Обратная дорога была длиннее. Во-первых, Ашер увел машину на межгород, чтобы структурировать мысли и немножечко (нет) поездил за городом - ему нужно было понять, что происходит. Конечно, тот факт, что шлюхи умирали - не был чем-то из ряда вон выходящим это, скорее, было нормой. Но если кто-то решил поживиться и разбавить кокс чем-то более дешевым и вредным, засчет чего увеличить количество и снизить стоимость доз, то.. это уже вопрос репутации, вопрос того, что - что это за тварь, пыталась поживиться за спиной у Курта, не поставив его в известность. Плюсом ко всему - китайским богом хаоса - на передне-заднем фоне маячила сегодняшнее послание от Триад - вопрос был в его серьезности. Но поживем - увидим, да и жить-то осталось недолго, по крайней мере, до обозначенного события, после которого Мойры начнут тянуть уже другую нить. Когда я возвращаюсь в притон, то Микки рассказывает мне все, что смог найти о владельце порностудии - Кейн Янг, Гонконг, Триада. Что ему нужно было от наркобизнеса - вопрос хороший, потому что на этой территории они сидели относительно давно, а значит, говорить о том, что барыга им помешал только сейчас - абсурдно. С другой стороны, когда крохотные царьки намечают себе новые горки, которые они планируют покорить, то захват территории почему-то начинается с мелких мурашей, который вообще никому не мешают, но почему-то силу на муравьях всем доказывать удобнее. Правда, они еще и живучие твари. Из всего Ашер уловил и то, что гости будут. Буквально, с минуты на минуту. За это время Ашер подозвал Коула: - Кто таскает бабам наркоту? - я внимательно изучаю рыжего. На самом деле, основное достоинство рыжего в том, что он не умел врать. Точнее, умел, но не здесь. Рыжий морщится, подозрительно на меня косится. - Дерек обычно им таскает, - я киваю. - Ты ему доверяешь? - рыжий довольно кивает, мол, у парня все нормально с репутацией, бабло приносит в срок, да и проблем у него нет никогда.
- Отправь сегодня к девкам того, кому меньше доверяешь, пожалуйста, - я улыбаюсь. Даже натянуто мило, милее, чем обычно. Коул косится на меня подозрительно, да и вообще ему интересно, что произошло. Я чувстсвую, как сегодня он будет допытываться с этим у Микки, но пока что малец просто кивает, уползая в другую часть притона. Время идёт, а гости опаздывают - а приемные часы у нас с 11 до 12. А потом на стражу притона выползают древние мифические волки, что обитают в приозерных лесах, что готовы разгрызать каждого на мелкий суповой набор, а потом сжевать. Во-о-о-олки.
Однако гости успевают до того, как время открытых дверей закончится - на самом деле, наши двери открыты всегда, но повыпендриваться надо. Мы слишком прозрачные для происходящего, вообще любой барыга должен осознавать, что чем незаметнее он для окружающих людей, тем лучше. Потому что клиентура по запаху найдет, выгрызет, сука, асфальт, а вот для остальных людей барыга должен быть тенью. Если он палится - если его выдают чересчур нервные движения, и он начинает казаться подозрительным, значит, это плохой барыга. Но это уже не так уж и важно, когда гости оказываются на пороге твоего дома.

Их двое. Не самые типичные азиаты, которых ты встречал в своей жизни - во-первых, выше, во-вторых, на лицо приятнее. Тонкая кость обычно говорит об аристократическом наследии, а в нашем случае еще и о феерических заебах, которые за этим следуют. Впрочем на гостей жаловаться не будешь - я наблюдаю за тем, как один из пришедших подается вперёд, сразу же активно начиная лаять - чересчур активный, я бы сказал, что на спидах, но с этой мышечной массой явно наркоманом не будешь, значит, сам по себе - чересчур инициативный, скорее всего, выслуживается перед вторым. Собственно, второй спокойнее - на вид, ну, явно доброжелательнее. Ну, как бы это как со змеей, скорее всего, приятная наружность скрывает дряной характер и игривые ядовитые зубы. Речь начинают, конечно, не хором, но первого быстро осаживают, убирая на задний план. Я выхожу из-за стола - на удивление, но мы одного роста. На удивление, но у нас сегодня вечеринка для тех, кто в черном. Я невольно ухмыляюсь этой мысль и обхожу стол. - Он передал, - кивок. - Поэтому сейчас он там, где должен быть, - из Ашера хреновый американец - он не улыбается, падла. Лицо максимально расслабленно и безэмоционально. Нет, дело даже не в том, что Курт настолько суров, сам себе в зеркало не улыбается, скорее, проблема в отсутствии желания взаимодействовать. Научили, что, скорее всего, за улыбкой скрывается ложь. Впрочем это не делало Янга неприятной личностью - скорее, продолжало вызывать у Ашера интерес - чисто спортивный. Как и то, что человек здесь - перед ним, пришёл сам, предлагает съебаться. Интересный человек, увлекательный.
- Я Курт Ашер, хотя подозреваю, вы знаете, - в условленную паузу представляется Курт. Он спокоен все-таки. Ловит взгляд Коула, аккуратно кивает ему - по щелчку пальцев большая часть людей, правда, их итак трое покидают помещение, закрывая за собой дверь, оставляя в комнате четверых - Курта и Микки и пришельцев с Янгом во главе. Но Микки стоит статуей за столом у стены - он знает, что его роль наступит только в тот момент, когда все окончательно пойдет не по плану. А был ли план? Ну, наверное. Ашер предлагает пришельцам диван за их спинами - нужно же хоть как-то держать марку и быть вежливым. А после.. а после можно перейти к обсуждению. Как в старые добрые времени приходит человек и заявляет, что это его территория. Неважно, имеет он на это право, или не имеет. Территория - его, потому что он так захотел. Я перебирал возможные варианты диалога в голове и сейчас отщелкивает одна бусина - в чем-то я угадал. Удастся ли угадать дальше? - Неужели съемки ваших фильмов вышли на улицы? - я поднимаю глаза снизу вверх и широко раскрываю глаза, смотря на Янга максимально наивными глазами. Даже не улыбаюсь - я ведь, действительно, серьезно и искренне считают, что они на студии только фильмы снимают и ничем противоправным не занимаются. Ашер играет. Плевать, что Микки мне объяснял другое час тому назад. Плевать, что я сам понимаю, что скорее всего, парням нужно максимально отвести взгляд от своего квартала - скорее всего, там происходит что-то явно интересно. И лишнее внимание вообще не входит в их планы. Скорее всего, у них замечательная мантия-невидимка, что укроет их ото всех взоров и спасёт. Но отдавать точку - да это вопрос принципа, на самом деле.
- У нас не было проблем с предыдущими владельцами этого здания, потому что их интересовала только внутренняя территория, ведь основное действо происходит вроде там, - я снова бросаю наивную фразу, абсолютно невинную. Мол, простите несведущего в ваших делах человека. Мол, простите, но я искренне считаю, что вы платите все налоги государству и вас не в чем подозревать, один только факт, что они пришли вдвоем в притон говорит, что эти парни смогут противостоять при желании. Относительно точки была также еще одна проблема: отдать территорию - значит, вообще-то отдать территорию картеля. И по-хорошему этим товарищам не с Ашером выяснять отношения, а с картелем. По-хорошему Курт как бы и к помощью за ним мог обратиться, только ничерта этого не хотел - сейчас забавное было положение дел. Притон Курта как бы был сам по себе и когда они попадали в проблемы, то первый кто от них отказывался - это был картель, только процент с продаж притон продолжал отдавать картелю, и не дай бог, проебаться с оплатой, так все здесь - уже на конях, уже требуют выдачи дани и прочих людей. Вообще ситуацию надо было решать, сейчас я искреннне был не готов - да и очевидно было, что мы проебемся в попытке найти свою независимость, просто хотелось бы чуть-чуть защиты. Впрочем, ее не будет. Даже сейчас в теории можно было бы попросить о помощи, только потом на расплату с долгом ни хватит ни денег, ни органов, ни людей, ни жизни - в общем, расхлебывать в любом случае будешь сам. Быть должным картелю - это, кажется, даже хуже, чем иметь проблемы со всеми нигерскими бандами этого города. Кажется, в ближайшее время мы узнаем - конфликт с азиатами это хуже, чем быть должным картелю или нет? Так что, не переключайтесь. Ашер все еще изучает гостей, но интерес уже теряется, отходит на задний план - люди на всей планете остаются людьми. И только самые отбитые начинают выяснять и измерять, кто есть лучше - бред все это. - Около студии - одна точка. Про какие несколько точек идёт речь? - Курт удивленно дергает бровями, убирая руки в карманы - волчок раскручивается по помещению, утыкаясь в ашеровский ботинок. Тонкая работа - милейшая детская игрушка - раздавить, на самом деле, жалко. Ашер раскручивает его - направляя хозяину. Наверное, надо договариваться. Так вот: - Какую территорию вокруг студии вы планируете называть своей? Правда, если под чье-то самомнение уйдет три-четыре квартала, то, может, чье-то самомнение ужмется?

Человек передо мной выказывает свое превосходство - над всем, над ситуацией, над этим миром, над простыми смертными - вот ему поджигают сигарету, вот его соглядатай под тяжелым взглядом хозяина выходит из комнаты. Проблема в том, что мы не в Китае, чтобы показывать эту разницу между крестьянами и императорами; социальная стратификация в Америке как способ обозначить кто проворнее бегал в поисках своей цели, не более чем - это не про касты или сословия, разделение. Мне - как выходцу из самой простой семьи - на дне был, на дне и остался, просто теперь достаток стал приятнее, вместо потертых старых джинс с чьей-то задницы можно купить любые другие синие / зеленые / черные с абсолютно любым лейблом либо любой другой надписью - аналогично про любую другую одежду / недвижимость / движимость - можно спокойно купить брату то, что он хочет - а не бегать три месяца в поисках уранового рудника, потому что уран как раньше, так и сейчас все ещё хорошо продается. Так вот, мне - как выходцу из простой семьи - эта манерность претит, костью в горле застревает, царапает стенки трахеи того и гляди, что проткнет - неприятие к властвующим было, есть и будет [ешь ананасы, курицу жуй]. Сопровождающий уходит, Микки остается - просто Микки не телохранитель - это костлявое тело бесполезно хранить, все равно рано или поздно сдохнет, а вот про расстановку точек на том участке он лучше знает. - Мне плевать, - занимательные разговоры. Этому человеку вообще рассказывали о том, что если ты хочешь с кем-то договориться, то не нужно использовать стальные нотки в голосе - все любят бабло, предложи людям отступные и можно все это десять раз решить спокойно, но нет, нужно строить из себя хозяина положения и властителя ситуации. Пока что крайне сильно хотелось щёлкнуть человека напротив погремушкой по лбу, мол, вот это твое - до свидания. Но человек тогда разозлится, начнет брызгать слюной - хотя нет, человек начнет воевать чужими руками - расплескивать какую-то кровь, ломать какие-то кости - опять будет грязно и некрасиво. Я киваю на чужие заявления - мне, действительно, плевать, что будет происходить на улицах, но, блядь, тебе принадлежит только здание, юридически и по закону, поэтому зачем ты лезешь на улицы, парень? Там таких не любят. Этот парень, нет, мужчина - накопленный опыт и манеры поведения говорят о том, что он разменивает третий десяток - если хочешь стать царем горы, то любое восхождение занимает время.
- Ну, зови, - позерство, я пожимаю плечами, расслабленно опускаю руки на столешницу. Интересно, Янг догадывается о том, что в таком случае он может просто не выйти из комнаты, навеки оставшись погребенным здесь? Азиаты - не нигеры, их явно меньше - все-таки наличие океана способствует не самому быстрому переселению народов из одной части света в другую, поэтому если сейчас сделать выпад против триад, то есть вероятность отбиться [нет] - но вывезти тела, скормить ракам / утопить в кислоте, а потом делать вид, что ты не при делах всегда можно. Мне нужно сделать шаг назад, чтобы выхватить пистолет из-под стола - направляя его на человека напротив, учитывая, что между нами около метра, то при выстреле в голову я в любом случае не промахнусь. На всякий случай, если дернуть головой в нужную и не очень сторону, то гораздо быстрее с задачей справиться Микки - мы школьники, но и школьники здесь вооружены до зубов - парень, ты бы знал, какие расстрелы здесь в школах происходят - конечно, не очень хочется портить диван и комнату остатками чужих мозгов и крови. Выстрел в этой части притона будет знаком для тех, кто остался за пределами помещения, что с гостями пора заканчивать - гости могут быть суперсолдатами, а здесь просто другое к этому отношение - находящиеся здесь в принципе уже сидят на пороховой бочке. Все уже потеряно, поэтому я не понимаю чужих выпадов. Между нами разливается тишина, в которой циркулирует разве что волчок, тихо гудя. В тот момент, когда волчок кренится на бок, разговор возвращается в адекватное русло.
Бесит вот эта вот схема - все и сразу - бесит, когда ее требуют от тебя, а не когда ты требуешь сам. Я закуриваю сам, раздумывая над сказанным - сейчас я не очень хочу доказывать кому-то, что мы сильнее. Поэтому я прикрываю глаза, еще раз прикидываю в голове как это провернуть, а после смотрю на посетителя:- Дай нам три дня, и три квартала вокруг здания будут твоими, - можно еще полчаса меряться всем, чем можно, но время идёт, давай расходиться - выдыхаю сигаретный дым, получаю добро на свои условия. И мы расходимся - делегация узкоглазых возвращается в свою крепость, а мы остаемся в своем подвале.
- Обаятельные персонажи, - комментирует за спиной Микки, обходя стол и плюхается на место, где минуты две назад сидел Янг. - Тебе, может, прикурить? - Микки наблюдает за мной и за тем, как я закуриваю вторую сигарету - нагло ржёт - ну вот да, тоже обратил внимание, какие манеры, какое светское общество.
- Ну да, к таким спиной не оборачивайся, - я посмеиваюсь, качая ногой. На самом деле, нужно что-то решать - три квартала, ну, похуй, на самом деле. Нас там никто не поджимает в той части города, в принципе можно чуть-чуть сместиться, просто нужно предупредить клиентуру - хорошо бы сделать массовую рассылку, мол, пацаны точка чуть-чуть съехала, но, блять, пацаны порой отдавали последний телефон для того, чтобы прикупить дозу, поэтому сделать это будет проблематично. Входит Коул, присоединяясь к Микки - мы смещаемся на три квартала восточнее, пусть любой барыга, что встает на точку в ближайшие три дня, талдычит о том, что у нас новое место - через три дня все перемещаются на третью улицу, - господи, ну, явно недостаточно троек в этих разговорах. - В субботу лично проеду, кого увижу не там - лично придушу, - в субботу, к слову, будет три - надцатое число - дурь. Со всем этим вроде как действительно решили, и инцидент отходит в сторону, потому что из Балтимора снова звонит Мак, который, кажется, уже там в вечной ссылке и рассказывает про свои дела. Сферы влияния внутри притона уже давно разделены межуд парнями и, кажется, Маку уже все-таки придется перевозить семью в Балтимор, пусть и здесь мне его искренне будет не хватать. Впрочем все это лирика - Балтимор еще вредничает и периодически выказывает зубы - сука. А после наступает вечер, волком раскручивая все обязательные для себя события. Я уже практически не соприкасаюсь с барыгами, доверяяя дело Коулу - вечером я уезжаю домой погулять с собакой, покормить брата, провести с ним вечер - после больницы общение с Ричем идет, мягко сказать, тяжело, но сейчас ему все еще трудно делать что-либо одной рукой, а вторую нужно хорошенько разрабатывать - вот и приходится мелочи соглашаться на мои услуги и условия - сидит за решеткой, в темнице сырой. В нужном темпе и по нужным условиям проходят три дня. На четвертый, как и оговаривалось, все барыги переезжают на другую улицу и мы закрываем тему с порностудией. В принципе, так и случилось.
Понедельник итак слишком ущербный день недели, но тут он начался, откровенно говоря, херово. - Бля-я-я-я-ть, Курт, иди сюда, - почти истерический крик разнесся по притону - он шел со стороны второго выхода из этого чудного места. На рассвете вся подпольная деятельность замирает, из притона практически никто не выходит и не заходит - так повелось, на рассвете все тени замирают и не шевелятся - судя по блюющим звукам, на противоположном выходе из притона была явно какая-то нелицеприятная картина. Я задумался о том, что, а может, ну, его нафиг.. - тяжело вздохнул и пошел смотреть. На улице в прекрасно мелко порубленном виде лежало тело, судя по всему, Хоука - судя по лицу - куски закручивались в спираль, в центре которой лежало его лицо - маска безмятежности. Кто-то блевал. - и спираль-то блять красиво выложили, - я комментирую в полголоса. Нужно ли мне рассказывать о том, что Хоук сегодня должен был стоять на третьей улице, что находится поблизости от порностудии? Нужно ли мне говорить о том, что парень туда выходил позавчера - и я был люто уверен в том, что он не должен был ничего перепутать. А значит, сука, что это!? Это пиздец - люди, не умеющие выполнять своих обещаний. К сожалению, но уже никто и никогда не узнает о том, что Хоук изначально вышел ночью на третью улицу, и все шло хорошо ровно того момента, как в двенадцать ему не позвонил Куки и попросил принести товар на злосчастную шестую, потому что там ему удобнее проехать. Проблема в том, что с Куки особо не поспоришь - это вечно обдолбанный музыкальный агент может послушать разве что Ашера, да и то не всегда. А ругаться с ним не представлялось возможным - по объемам он мог сделать недельную выручку за раз. Так вот проблема была в том, то Хоук направился по обговоренному адресу, где и простоял час, а может, и два, потому что Куки во что-то въебался по дороге и ему резко стало не до наркоты. Одна случайность цепляет другую - кости домино валятся вниз друг за другом, представляя собой необратимый процесс. Проблема в том, что об этой ситуации, которая послужила спусковым курком, уже никогда никто не знает. И грянул гром. Спустя пару часов выстаивания, около Хоука появляются абсолютно чужие люди азиатской наружности, а еще спустя несколько часов Хоук, правда, уже по частям, появляется перед дверями притона - струйки крови еще бегут по асфальту. - Твари блять, - я подавляю в себе желание дернуться в студию и к хуям там все расстрелять - это слишком блять очевидно. Нужно закурить, вдохнуть. Нужно прийти в себя и успокоиться. Нужно придумать, как осадить неместных. - Хоука нужно собрать и сразу в гроб, закрытый, отвезти матери - нужно приготовить подъемные, - я ненавидел происходящее только за один факт - в притоне было слишком много молодых ребят - поэтому и после всякой хуйни, нужно было идти на поклон к матерям, к сестрам, к молодым женам - господи, как же я это все ненавидел. Себя ненавидел в эти моменты.
- Итак, за порностудией нужна слежка - нужно понять какими грузоперевозками они пользуются или какую доставку еды заказывают. После этого нужно будет принять заказ, - я объясняю Микки то, что нужно сделать. После принятия заказа переодеть кого-то из барыг, можно, двух или трех и запустить внутрь - нужно попасть внутрь студии и сделать с десяток закладок - жалко тратить товар, но похуй - порошок можно смешать с чем-то низкосортным, от чего легко можно двинуть кони, а таблетки - пусть так уйдут, нежалко. И обязательно сделать закладки с рыбой - две или три штуки - через пару дней рыба начнет вонять, можно звонить копам и сообщать о том, что на порностудии распространяют наркотики. Только, блять, обязательно на барыг кепки, можно маску медицинскую, лишь бы не спалить лицо, - я привык к тому, что люди умирают, в том числе и мои, но надо попробовать обойтись малыми жертвами. Но это не точно. Ну, что, погнали.

Четко сформулированный приказ не теряется в перипитиях подвала - четко выполненный приказ махровыми тенями, тянущимися на закате, выползает на улицы города, расползается, с наступлением темноты накрывая его полностью, флуорисцирует. Про свой притон я давно понял одно - мне удалось сформировать единый организм - громкое умозаключение - маленькое достижение микроскопического организма. Я бы с радостью охарактеризовал его как неведомый кулак или улей или муравейник, но, увы, для этого явно не хватало четкой, вымуштрованной иерархии - а у нас тут не секта и даже не группировка - полное отсутствие символики, какой-либо идеологии - идея одна: дальше - больше и все мне-мне-мне. На самом деле, лучше всего мы походили на амёбу или на какое-либо сборище простейших организмов, что, цепляясь друг за друга, ползут к поставленной цели - красные приливы, что возникают засчет цветения простейших водорослей, отравляя акваторию внутри и моллюсков, что водятся в этой акватории, приливы распространяются на большие площади, аккуратно захватывая территорию - выбиваешь микроскопический организм из этой цепочки, и на его место приходят новые, молодые и злые. На похороны Хоука собирается искренне много людей - настолько, что я испытываю слишком сильное желание не появляться на публике, оставаясь в машине или в тени, но появиться на этом сборище искренне необходимо. Никто не рвется открывать гроб - мать Хоука потрепанная жизнью и временем [старая шлюха] достопочтенная рыжая женщина устало косится на гроб - из её жизни ушел еще один рот, правда, в последние два года парень приносил какие-то деньги домой, чтобы заодно покормить и малолетних братьев, что трутся тут же около ног матери, с опаской поглядывая в темное нутро могилы. В солнечных лучах земля жирно переливается, поблескивая, влажной глиной, раскрывая свое тяжелое, пахнущее холодом, напитанное влагой нутро - сейчас она примет в себя очередное чужое дитя, чтобы спустя лет десять, а то и двадцать, а может, и все пятьдесят, выплюнуть, исторгнуть из своих недр молодую зеленую поросль - мы все обязательно станем удобрениями, скорее всего, фосфатными, ведь в человеке около 800 грамм фосфора. Мать Хоука промакивает глаза абсолютно сухим бумажным платком - ее старший сын полтора дня назад принес ей самую большую выручку за последние несколько лет [если быть точным, то за все сорок три года гребаной жизни]; проблема в том, что еще раз он такой же суммы не принесет - сукин сын. Младшие братья Хоука с опаской косятся на людей, стоявших вокруг могилы - они двойняшки, поэтому и все трудности, включая появление на свет, они преодолевают вдвоем - кого-то из присутствовавших они видели, потому что Хоук приводил кого-то домой. Кого-то они видят в первый раз, например, меня - испуганные зеленые глаза в количестве четырех штук упираются в меня - чьи-то руки тянутся ко мне для рукопожатия. Они еще малы для того, чтобы примкнуть к нам - пройдет два года и я лично буду ждать их с распростертыми объятиями, если, конечно, доживу.
Пусть земля ему будет пухом - прощание рано или поздно переходит в притон - здесь уже чисто свои, без чужих родственников и посторонних глаз. Пошлые шуточки, дерзкие разговоры, карточные игры - парни играются, парни дерутся, надираются, как свиньи, парни живут - максимально скромно ведут себя те, кому уже через пару часов выходить на улицы - в том числе и на третью. На эту чертову, трижды проклятую улицу - точка словно представляла из себя скопление белого фосфора - того и гляди рванет, того и гляди присутствующие обязательно повалятся на землю с мертвенно бледными лицами. Микки в какой-то момент уединяется с треми парными в кабинете - тенью я следую за ними, значит, все провернется завтра - в комнате Микки рассказывает о том, что нужно сделать парням, демонстрирует план студии, предупреждая, что, возможно, все будет не так, как никто не отменял наличия Сциллы и Харибды на нижних этажах этого милого здания. Впрочем у парней минимально безопасная роль - ну, вы же понимаете, что нужны кепки и маски на лицах, чем сильнее вы закроете себя, спрятав все опознавательные знаки [татуировки, шрамы] - тем меньше вероятность возникновения таинственных узоров на асфальте перед подвалом дома. Нам, к слову, повезло, что минимальное число посторонних заметило наше увлечение золотыми пропорциями, иначе внимание было бы к нам повышено. Все проходит, как по маслу - мы настолько окрысились, что, действительно, сливаемся с подземными жителями. Через два дня на порностудию заявляются копы. - Ну, ты прикинь, они откупились, - Микки с удивлением и широкораспахнутыми глазами пятилетнего ребенка рассказывает мне об этой нелепой досаде. Я смотрю на него с умилением, ловя взгляд наивных голубых глаз - мол, ты серьезно думал, что мы делаем это с целью что-либо закрыть? Камон. Это как сыпать соль на рану, чтобы кристаллики соли, соприкаясь с лейкоцитами, растворялись, и едкий натрий начинал взаимодействовать с нежными тканями, разъедая их - несмотря на то, что в человеке аж 250 грамм соли [плюс минус], действие от этого не перестает быть люто неприятным - наша цель тонко намекнуть - отъебитесь от нас, забудьте про нас, отстаньте - мы тоже можем быть неприятной занозой в заднице. И у нас тоже есть друзья, и мы тоже можем покупать копов, раздувая войну, как тлеющие угли - от слегка заметых сизых всполохов до яркого снопа искр. Пока нас не трогают, мы ни к кому не лезем.
Вообще сердце [а оно у меня было] - калий-магниевый обмен, сокращение сердечной мышцы и все такое - подсказывало мне, что нихера от азиатов мы так просто не отделаемся - что по аналогии с китайскими предупреждениями нужно будет столько же раз объяснять, что о т в а л и т е - не интересуете. Но в последнее время волчок - колесо - прочие вещи, что могли крутиться, в моей жизни раскручивались интенсивно, набирая максимальные угловые скорости, поэтому я слишком сильно концентрировался на определенных вещах, чтобы окончательно не закружилась голова, а значит, рисковал собственной безопасностью. Не могу сказать, что этот момент до меня дошел сразу - примерно в тот момент, когда я зашел в подъезд и удивился тому, что он непривычно темный, подозрительно темный. А дальше по классической схеме - мешок на голову, и пытаешься сопротивляться, отбиваться, выкрутиться - но нихера же не видно. Обязательно из рук выпадет какой-то пакет, и ты осознаешь, что твое желание подняться на четыре этажа выше - к брату, который никогда не рад меня видеть, и к собаке, которая мне всегда рада, - так вот это желание, как никогда просто сильно и ключом просто бьет из нутра. Но чужие руки, которых, кажется, больше чем нужно - словно богиня Кали решила проводить меня до дома, обдавая жарким дыханием мою шею, не давая мне попасть домой. Кога я начал ощущать, как чужие пальцы ищут вену на сгибе локтя - я начал пытаться максимально отбиваться - пытаясь понять, кому я нужен в этот раз. Стальная иголка протыкают вену, упираясь в стену, как я упираюсь ногами в стену, во что-то мягкое, во что-то решетчатое - игла норовит проткнуть вену, я чувствую, как сталь неприятно упирается в стену - и чувствую, как чужеродная инъекция попадает в руку. Суки. Я пробую сопротивляться, как минимум, для приличия - осознавая, что сопротивляться бесполезно. Здоровому мужскому сердцу [ой, ну, эт не наше]- которое сейчас колотится как одурелое, стараясь покинуть этот организм - нужно меньше минуты, чтобы совершить полный оборот крови, прогнав по циклу порядка 6-8 литров. А это значит, что скоро введенное вещество разнесется по всему организму, мое интенсивное дыхание и повышенный пульс лишь помогают людям, что столпились вокруг меня.
Я прихожу в себя от холода, что пробирает до костей, стекаясь по позвоночнику, вверх и вних, хотя если тело находится в горизонтальном положении, то вода будет повсюду. Блять, можно я уже сдох? Но, кажется, нет, отдаленно я слышу, как булькает вода, наполняя собой какую-то емкость, хотя... судя по тому, как быстро вода скользит вверх по плечу, возможно, я сам нахожусь в этой емкости. Голова тяжела, квадратится и совершенно отказывает мне в управлении, ну, прям как Диксон в конце того года - я пытаюсь вспомнить, что происходило до того, как выключили свет - и нихера ясного голова мне не дает - ночь, улица, фонарь, подъезд, и все, пиздец. Я могу сказать, что не чувствую рук, плохо чувствую ноги - хотя ледяная вода подсказывает, что эти части тела все еще со мной, просто затекли до побеления и полного отсутствия передачи нервных импульсов. Ледяная вода наполняет емкость, подбираясь к грудной клетке, обхватывая ее с обеих сторон - тяжелее становится дышать, но я все еще могу. Что-то давит мне на грудь, и нет, дышать я уже не могу - я оказываюсь под водой - ледяная вода забивая ноздри, проникает в носоглотку - ты слышишь, что тебя зовут? Пиздец, как не люблю, когда незнакомые люди окликают по имени, но вправе ли я сейчас выбирать? Зовут же! Да и без кислорода как-то совсем хуевится - приходится дернуться, чтобы ощутить хоть какое-то дыхание сквозняка на морде - я распахиваю глаза, жадно открываю рот, пытаясь выхватить крохи воздуха. В глаза бьет слепящий свет - меня похитили и собираются сдать на органы [ребята, хуевые будут органы]; слепящий свет операционной бьет в глаза, однако я не в операционной и даже не в морге, ибо в формалине я бы плавал по частям. Медленно взгляд фокусируется, особенно медленно это происходит засчет того, что я пытаюсь решить проблему, где взять воздух и почему его так мало - любые резкие дергания так или иначе пресекаются поводком, накинутым на шею - сколько бы птица не рвалась к воздуху, чуть более сильный порыв пережимает когда-то давно поврежденную трахею и становится хуже - раздаются хрипы. Я пытаюсь совладать со своим телом в этом абсолютно незнакомом и чужом мире, рано или поздно нахожу точку опоры из собственной спины и плохо слущающихся рук - вытягиваясь по направлению к кислороду. Блядство. Зрение фокусируется, выхватывая черно-белое лицо нового знакомого, что, видимо, чрезвычайно сильно любил геометрию в школе, а теперь увлекся и операторской работой. Попытка отхватить кислород встречается с сипением из собственной гортани - и тут я замечаю ее - как я раньше не смел ее заметить - черноглазая фурия направляет на меня черноглазое дуло ружья, якобы намекая на то, что живым мне отсюда не уйти.
- Кто бы говорил, Янг, - на выдохе, но в попытке произнести фразу ровно, выгибаюсь, опираясь якобы горбом о дно ванной, пытаюсь максимально высоко поднять голову, чтобы выхватить живительные глотки кислорода. На самом деле, между ними не такая уж и великая разница в возрасте и не самая большая разница в социальных ролях, но просто громадная пропасть в социальных статусах и воспитании, в целях и нравах, в мире, котором они обитают, и в воздухе, которым они дышат - хотя он, скорее всего, один [21% кислорода, 78% азота, 1% примеси], но у одного из них его явно меньше. Верхняя губа по инерции задирается, обнажая белые клыки с желтоватыми вертикальными полосами - следами бесконечного курения - я чувствую, как в ответ на колкость, высказанную против хозяина, эта су... очаровательная женщина, а, нет, все равно сука - переносит вес своей туфли с каблука, коим она царапала мне только что солнечное сплетение, снова на грудь, прижимая меня к дну ванной - объем поступаемого кислорода по-блядски заканчивается, я успеваю закрыть рот, погружаясь на дно - на самом деле, минута или меньше - и моя песенка будет спета - пузыри воздуха всплывают на поверхность, барахтанье, я пытаюсь вырваться, но тело еще слишком вялое для того, чтобы куда-то ползти и как-то отбиваться - меня заливает водой. В человеке тридцать пять литров воды - в твоем худощавом теле ее может быть меньше, а может, и больше. Ты разве не чувствуешь единения со своим естеством, а, Ашер? Сирена ослабляет свою хватку, позволяя "вынырнуть" на поверхность - сипение - и я как краснобрюхий карп снова хватаю губами воздух, подставляя под удар шею - девчонка разглядывает меня без особого интереса, ну, простите, за обыденный визит - ты красива, Кутисакэ, - её оскал слишком напоминает рассказ про одну старую токийскую легенду, что девчонка мерещится мне прямо здесь - недостаток кислорода сказывается, а еще у нее зачетные сиськи, а я бы поговорил с ней в менее напряженной обстановке, однако практически уверен, что у нее та самая болезнь, которая vagina dentata. Я раскрываю широкую улыбку свою, начиная захлебываться водой. Конец, мне еще никогда не казался так близко, - неужели я все-таки слишком далеко зашел? Из искренне неприятных моментов - я, действительно, не видел выхода из ситуации. Возможно, сейчас он был закрыт от меня пробкой, удерживая воду от того, чтобы присоединиться к бесконечному потоку, несущими свои воды к водам Мирового Океана. Проблемы была, возможно, в том, что в сливное отверстие я пройду разве что по кусочкам, с другой стороны, мои новые друзья с радостью мне в этом помогут - выложат еще одну бесконечную спираль, стремящуюся к идеальному. Из приятного - ну, блять, что мог я сделал. По идее, сейчас я должен был начать умолять - я хриплю, пытаясь тянуться к воздуху - удавки сжимает горло, заставляя выгибать шею совсем в неестественных образах, лицо от натуги краснеет. - чего ты хочешь? - выталкиваю слова из себя. - утопишь меня сейчас, значит, - я чувствую, как мышцы уже медленно собираются начать охуевать от этого вытягивания в струнку. - мои крысы прогрызут здесь дыры размером с годзиллу, - на самом деле, слова на вес золота и последние скрываются в бурлении - привыкая к новым условиям, будь аккуратнее. Готов ли ты сдохнуть, Ашер? Ты знал, что рано или поздно это произойдет, что тебя пристрелят, что тебя порежут, забьют как блядь в переулке, но... к тому, что целая китайская мафия раскорячится, чтобы тебя грохнуть - это, что, пацан из гетто к успеху пришел? Ты пытаешься везти себя храбро, но вода, оказавшая повсюду, явно мешает. Я клацаю зубами, снова выныривая - оказалось, что держаться это тяжелее, чем ты думал. В этом льде я уже забыл про существование рук - слишком затекли.

Ты никогда не думаешь о том, чем закончится сегодняшний день. Обычно ты даже не думаешь, с чего он начнётся - кла-а-а-ц - и ты зачарован светом, струящимся из окна по ноге Диксон, что заботливо приняла тебя сегодня в свою обитель, и ты понимаешь, что тебе не надо никуда идти, что ты можешь пододвинуться поближе, прижимая смуглую девушку к себе, укрывая все обоих одеялом - мигает черная вспышка - и следующее утро начинается с мокрого носа, что тычется тебе в морду, потому что, хозяин, ты охренел спать - пора встречать новый день - а ты задолбал все ночи проводить в своем притоне - кинолента изменяет свой ход - и вот уже доброе утро, и пищащая микроволновка, и нужно вести брата в школу, иначе он будет кукситься и дуться, да и вообще обидится на тебя, и нет ему не так уж и важно, что ночью тебя носило черт пойми где - в школу брат хочет сильнее, как и неважно, что через пару недель ты сядешь на год, но об этом еще никто не знает. Каждый день несёт в себе очередную связку событий, которая раскручиваясь подобно рулетке, несет за собой новую комбинацию и подобно фракталам расцветает дерево с бесконечным количеством вариантов. Задумывался ли ты о том, что соседство твоих барыг рядом с одним из самых обычных зданий в Филадельфии принесет тебе столько проблем? Мы не можем предугадать, что выпадет в следующий раз на монетке, что же говорить о бесконечном числе вариантов, которые могут предложить нам другие люди.
Остаётся лежать. Лежать под водой - не очень хочется, но других вариантов нет. Под натиском женской туфли - в заметке напишите, что был убит какой-то шлюхой - хотя кто узнает!? - завтра ты станешь мусором и канализационным отходом, возможно, это произойдет уже сегодня - шансов на спасение совсем не остается. Мне кажется, что я уже давно не чувствую пальцев рук - я знаю, что существуют два обрубка, возможно, на их конце есть пальцы - вывернутые наизнанку руки в течение нескольких часов не предоставляют вариантов, с другой стороны, вся та вода, что окружает меня, еще не успела окраситься в глубокий бордовый цвет, возможно, целостность кожных покровов не нарушена. Но какая разница как вздуваться, если велика вероятность того, что объем поступаемой воды окончательно вытеснит весь объем воздуха, что находится в легких. Это вроде бы закон Архимеда, но это не точно - я ужасно учился в школе, зато в это время я постигал законы уличного мира. По этой причине я в какой-то степени привык к дракам и к поножовщине, и даже к перестрелкам - но к подобным вещам не привыкнешь - я слишком мелкая сошка. Давление уходит. Ты собираешься с силами, чтобы вытащить тело на поверхность, заставляя мышцы принять почти прямолинейное положение, заставляя держать голову над поверхностью воды - кажется, что в мышцах сидит стальной канат - тот самый, которым швартуют корабли - и этот канат натянут до предела, мышцы горят, несмотря на обжигающе холодную воду, их должно начать сводить. Скоро. Это понимает и человек напротив, и дама сверху.
- Но я убью тебя, Курт. - мойры вплетают вынесенный приговор в длинную нить судьбы того или иного человека. И на мгновение веришь. Думал ли ты, что выходя из дома, уже не вернешься? Я хриплю от натуги, ошейник врезается в трахею, пережимая горло - я уверен, что и Янгу, и стерве нравится картина, что разворачивается перед ними - бледное, уже синеющее тело с неестественно красным лицом, извивающееся в белой ванной. Не нравится - не устраивали бы. А еще зуб даю, что нравится чувствовать себя королем - властителем мира и ситуации. Этот азиат вырос ведь в Китае, неужели эго настолько неумное, что стало тесно в Поднебесной и возникла необходимость расшириться на два континента. И вот ведь парадокс - существовали до этого спокойно в одном городе, под одним небом, но... чья-то ошибка или случайность - нарушаются законы временного континуума и две параллельные прямые обязательно пересекаются в геометрии Лобачевского. А ведь спокойно жили до этого момента. Я наблюдаю за тем, как высокая тень - остаток человека - пересекает пространство, приближаясь ко мне. Всё? И сейчас в размаху чужие ладони впечетают череп в эмалированное пространство чугунной ванной, оставляя кровоподтеки, серое мозговое вещество - можно взять дробовик и довершить картину. Или еще не все? Чужие руки касаются белых стен ванной - спускаютя ниже - касаются плеч - удивительно, что не бьет током. Подозрительно. Как разряд проходит от того, насколько горячими кажутся руки другого человека после ледяной воды - неужели ты живой - да, ты не зверь, но никто не мешает тебе быть мертвым.
Чужие пальцы скользят в волосы - непривычно, неестественно. Как ребенка, которого должны крестить по обычаям православной церки - затылок находит точку опоры - тело, как тварь, подчиняется на этот призыв, находит дополнительную точку опоры, обмякая в чужих руках - в такой момент - резко приложи руку ко лбу и впечатай его в ванную и все. И ничего не останется. Я смотрю в лицо Янгу - безмятежность убивает - широкораспахнутые карие глаза упираются в чужие - опираясь на чужие руки, можно на секунду прекратить бесконечную в данный момент борьбу за собственную жизнь. Страшно ли тебе умирать, Ашер? - Нет, не страшно. - и это блять, так по-позерски, но так правдиво - возможно, было страшно в первый раз -  получать ножом под ребра, когда, действительно, сука стремно и ничерта непонятно, потому что кровища хлещет, ты не знаешь, что с этим делать, а самое главное, еще и не понимаешь, что с этим делать. Страшно было, когда в тюрьме - а против тебя с десяток нигеров, которые готовы тебя на нацистский флаг разделать лишь бы просто отомстить. Страшно было, когда объявился тот психопат, что выманил к себе на склад и навесил удавку на шею - вот тогда реально страшно было. А потом отпустило - человек в принципе-то ко всему привыкает, как и к пониманию того, что этот день последний - прими это как увлекательную сказку, что обязательно закончится.
- Может, да, а может, и нет, - позволяю себе немного повести неопределенно головой в сторону, чуть дергая уголками губ в сторону. Я знаю, что если я сдохну, баланс света и тьмы не нарушится - и сейчас я дошел до того, что если я уйду, то каждый близкий человек из моего окружения спокойно пойдет дальше. Та история с Фальконе серьезно на меня повлияла, изрядно заставив подумать. Попробуй выхаркать свои легкие, а потом мы с тобой поговорим при свечах на невеселые темы, по-еврейски попивая чай.
Бабу сносит из ванной - впрочем все внимание уже давно завоевывает Янг, который наклоняется ниже - еще ближе. Можно даже укусить - мое дыхание касается чужой кожи. Как и я ощущаю его дыхание на себе - непримиримо горячее - в этом человеке бьет жизнь - сука, я тоже так хочу, но, видимо, не буду.  Янг задает вопрос, от которого меня прибирает от макушки до пят, несмотря на то, что я в скрюченной позе лежу в ледяной воде в какой-то ванной - страх за брата пробирает - постарайся не отреагировать - расширившиеся глаза можно списать на холод, мгновенное желание облизать губы - на то, что в глотке пересохло, несмотря на то, что круглом полно воды. Следующий вопрос я встречаю более хладнокровно, однако сути это не меняет - горячее дыхание греет ухо. Я собираюсь с мыслями.
- У тебя ведь есть дети? - спазм хватает горло и голос пропадает, словно сигнал идет некачественный. Я говорю тихо, по сути на уху Янгу - выхрипываю отдельные слова, потому что бабе все эти наши разговоры неинтересны. - Кажется, две дочери, - на самом деле, когда началась вся эта история, то мы даже не задумывались о том, как далеко она может зайти, но досье пробивали полное - Кэннинг подсобил. Жизнь научила, что на всякий случай нужно быть готовым ко всему - и на самом-то деле, это далеко не наши методы, и наши способы. И блять, в какой-то степени это блеф, потому что если я уйду, точнее, мне помогут, то вендетту никто устраивать не будет - будет пальба, возможно, выкосят кого-то из триады. Но дети, близкие, родные - это чересчур, ровно до тех пор, как все эти люди не вышли на тропу войны. И скоро я уже не смогу с уверенностью отвечать за Ричарда, который все пытается вырваться по моим стопам - да, сейчас я виноват во всей истории с рукой, но как скоро у парня появятся собственные враги?
Я вспоминаю то, что видел, цепляю из памяти еще один момент. - Они вроде в Рочестере живут? - бровь изгибается немного, хотя правда, больше похоже на судорогу. Мы уязвимы, потому что живем в мире людей. Скрепляя себя обязательствами, обязанности. Мы успеваем даже производить на свет новых людей, привязывая себя тем самым к старым людям, что внезапно приходят в нашу жизнь и остаются в ней навсегда. Янг, согласись, что ты тоже не железный и даже не мраморный, а если и мраморный, то и эта порода разрушается, стоит плеснуть в нее кислоты. Я смотрю за реакцией Янга, чуть ли не в предвкушении быстро встречи с дном чугунной ванной - вы знаете, ваши мозги чудно смотрятся на белом фоне.

Мы все стремимся занять вершину, стремимся стать царями горы - я уверен, что и ты при желании поведаешь про свой долгий путь становления, ну, или короткий, но очень яркий - ты убивал людей? Какому количеству людей ты успел разъяснить, переломав хребет, заставляя склониться перед тобой, что ты здесь главный - ведь я не первый и не последний. Что ты сделал для того, что следили за каждым твоим взглядом, кивком, фразой, подкуривая в нужный момент сигарету, перемещаясь за тобой тенью, исполняя любые прихоти. Ты лучше меня знаешь, что за все придется платить. Так что ты готов заплатить - уже заплатил, чтобы стать первым. Что ты готов отдать? Неужели душу? Это не попытка поставить на колени - все эти угрозы - это блеф. Ты пришёл ко мне с оружием, неужели ты думаешь, что я не смогу найти оружие против тебя? У всех есть слабые места - шантажировать, урочить родных - это низко, но если нужно выйти на тропу войны, вытирая тыльной стороной запястья рот от крови, что капает с заостренных клыков - если нужна зовёт, можно принять крайние меры. Это не попытка поставить на колени - это зуб за зуб - да у меня тоже есть оружие против тебя, да, я тоже много чего знаю о тебе. Это намёк - отвяжись от меня, отстань, иначе я буду защищаться - пока у тебя есть силы, значит ты можешь дать отпор, борись.
Обжигающе тёплые пальцы смыкаются на шее, сдавливая, всерьёз перекрывая доступ кислорода - ты когда-нибудь ценил жизнь так, как делаешь это сейчас? Искренне ли ты любил жизнь, мальчик? Широко распахнутые глаза упираются в лицо чужого человека - ярость прожигает насквозь. И человек напротив искренне хочет тебя убить. Ты дёргаешься - предсмертная агония? - пытаешься освободиться, выпутаться, скинуть чужие конечности с себя, но ты слишком хорошо зафиксирован, прижат. Лицо багровеет, контрастно выделяясь на фоне белой ванной, итак не самые розовые губы синеют.
Я чувствую, как ладони давят на кадык, пальцы сжимают шею, давят вниз, прижимают к белой гладкой поверхности ванной. Я не чувствую ног, не чувствую рук, сознание мутнеет, красная пелена залепляет глаза и, кажется, я не готов уходить, правда, её высочество под белы рученьки приглашает на выход. Я хриплю, я пытаюсь дёргаться из стороны в сторону, но с каждым разом. Амплитуда колебаний уменьшается, всплески уменьшаются. Я погружаюсь под воду и чувствую как воздуха катастрофически не хватает, очень хочется вздохнуть, но ничерта не выходит. Сквозь пелену ты не видишь, как ярость корежит лицо другого человека, как человеческий облик заменяется животным - заменяется жаждой крови, жаждой смерти, жаждой превосходства - тебе доставляет удовольствие переламывать хребет собственными руками, чтобы ощущать, как и без того призрачная жизнь покидает тело. Пальцы скребут эмаль, но это всего лишь насмешка. Тело отказывается оказывать сопротивление - глаза закатываются чересчур реалистично, синие губы уже не шевелятся. Грудная клетка судорожно расширяется, пытаясь вобрать кислород - попытка, попытка, сорвано. Тебя так давно хотели затолкать в гроб, неужели это наконец-то получилось? Тело обмякает в чужих руках.
В раз.

Давление прекращается - в ушах гудит настолько, что все разговоры кажутся чересчур далёкими, словно происходят где-то на северном или южном полюсе. Пытка прекратилась - но закончилась ли? Тело обмякает, падает на руки, на стенки ванной, извивается в конвульсиях, закашливается, жадно хватая губами воздух.
Существую ли я? Лопается стяжка на ногах, и конечности, не придерживаемые ничем, обмякают, худые колени брякают о борт ванной, рядом с ними что-то гулко ударяется. Звуковая волна проходит вдоль бортов ванной, заставляя голову гудеть - в голове и мире вокруг висит краснеющий полумрак, и тело не собирается возвращаться в себя - с губ срывается хрип, губы, пересохшие, жадно глотают воздух, раскрываются, как у рыбы, выброшенной на берег - обтянутая кожей грудная клетка судорожно раскрывается, наполняясь воздухом.
- убить, - слово-приговор доходит до меня с явной задержкой, с явным непониманием происходящего, которое волной накатывает после, перехватывая дыхание похлеще, чем фарфоровые пальцы, что пару минут назад сжимали мою шею. С опозданием через тугую завесу непонимания прорывается смысл слов про мальчишку и собаку - я пытаюсь дёрнуться, пошевелиться, но тело, обрастая ватой, не подчиняется, соскальзывая по борту ванной. Они уходят, они удаляются - игрушка надоела, но пытка продолжается. Медуза роняет ещё одно слово - гаснет свет и комната погружается в небытие. Уже в коридоре идущих догоняет утробный рык, крик, хрип - не уберёг, не спас, не помогу. Ненавижу.
В темноте становится неспокойнее, белым отблескивают борта ванной. Собраться с мыслями невероятно тяжело, да и нужно ли? Я пытаюсь вспомнить, как рядом со мной что-то упало, вошкаюсь по дну ванной, чтобы боком наткнуться на инородный предмет - без воды стало теплее, но холод уже пробрал до костей, свил гнезда и не отпускает - я слышу, как стучу зубами.
Парочка удалилась из помещения, а что будет дальше? Держать меня здесь измором невыгодно, меня могут и начать искать, а значит будет третья часть испытания. Ногами я чувствую какой-то предмет, но руки мне уже не помощники - я царапаю бок, мягко разрезаю ткани, проскальзывая по ножу. Встать. Мне. Просто. Нужно. Встать. На. Ноги. Встать. Сначала сесть, напрячь пресс и силы, чтобы опираясь плечами на пространство вокруг, поднимаясь по стенке. Сесть. Резко кружится голова, я закашливаюсь и меня начинает тошнить, поднимаемся дальше, на ноги. Нащупать ногой борт ванной, переступить - поскользнуться, плечом столкнуться с бортом ванной, но вылететь нахер оттуда - керамический пол веет приятной прохладой. Подняться вновь, ощущая край ванной, капает кран - слышу цель, иду к ней. Я нащупываю кран, чтобы развернуться спиной, пытаясь подсунуть руки - гребаная рыбалка, на который-то там раз получается - дёрнуть, со всей силы дёрнуть, сдирая кожу с запястий - ну, неужто в этом месте сантехника окажется хуже пластиковой стяжки - ещё раз и ещё, треск - руки безжизненными плетьми повисают по бокам - маленькими крокодилами расходятся по конечностям мурашки. Нихуя не видно - темно. Я натыкаюсь на стул опираясь на него - одна ничего не чувствующая рука трёт другую, что тоже ничего не чувствует, ничего не видно - темно как у негра в жопе.
Голос не поддаётся контролю, хрипит, прыгает, скачет - я кричу - СУУУКА, ДЕЛАЙ СО МНОЙ, ЧТО ХОЧЕШЬ, - голос срывается, я чертыхаюсь, снова набираю воздуха в грудь, порядком насилуя и без того изнасилованные легкие. - БРАТА ТОЛЬКО НЕ ТРОГАЙ, - у каждого есть больное место, то самое, что лелеется, оберегается, прячется и защищается ото всех, потому что слишком больно при каждом прикосновении, при каждом нажатии - чрезвычайно болезненно. Мои отношения с братом - один бесконечный нарыв, так вышло после переходного возраста [моего или брата] - так вышло, что язва, возникшая между нами, все никак не затянется - но блять, я готов второй раз рискнуть своей жизнью ради него. Лишь бы Рич остался в живых. - ТЫ ВЕДЬ НЕ ЗВЕРЬ, - с усмешкой добавляю, как будто кто-то слышит, как будто кто-то пытается разобрать то, что ты тут хрипишь - скорее всего, сейчас начнется третий акт. Или сразу пулю в лоб? Или электрический заряд по полу - правда, керамические плиты не проводят электрический ток, если, конечно, их не намочить - губы корежит ухмылка.
Делай. что. хочешь.
убей меня.
я выгляжу слишком довольным.

Делай. что. хочешь. Отдается эхом в мыслях - как будто до этого они занимались только тем, что хочу я. Как будто до этого, они прислушивались к чужому мнению, но сейчас это только констатация факта - демонстрация покорности и смирения - делай со мной, что хочешь - режь меня, убивай меня - я вытерплю.

Разгоряченными поцелуями остывают чужие прикосновения на шее - я остаюсь в полной темноте. На мои крики не следует никакой реакции - а это значит, что на сегодня все дела со мной уже решены - я прижимаюсь спиной к ледяной стенке ванной - ты можешь страдать, можешь орать, можешь истерить, но.. ээто никому не надо. Твоя жизнь настолько обесценилась, что ты даже не можешь обменять ее на чужую - зачем тогда так жить? Холодно, очень холодно - от нервяка еще хуже - кажется, зуб на зуб не попадает, и я пытаюсь успокоиться, чтобы не трястись - о да, конечно. Словно опираясь на колесо Сансары, каждый год жизни теперь задает различные испытания - судя по всему, основным испытанием этого года будет ожидание - я терпеть не могу ждать. Но сейчас... как и тогда несколько месяцев тому назад, когда оперировали Рича - ты ничего не мог сделать, только сидеть и ждать, надеяться на то, что исход операции будет удачным. Сейчас мне нечего надеяться - в четырех стенах собачий холод. Ты поганой метлой выгоняешь мысли про брата, про притон, про ДИксон, про всех - очисти свой разум, иначе вместо темноты ты получишь жирных жуков и червей, прячащихся на каждой поверхности в этой комнате - борьба с собственными тараканами штука страшная. Я занимаю горизонтальное положение, сворачиваясь клубком, от чего теплее не становится - зубы продолжают ходить ходуном, и пробую ненадолго отключиться - а какая разница, что будет? Если оно будет.
Размеренное цоканье шпилек по коридору - гулким эхом отражается от стен, заполняя пространство - листком, упавшим с дерева, проскальзывает в щель снимок - согласись, что ты знаешь, что там должно быть. Я выныриваю из своей дремы, что липким холодным потом наваливается на меня каждый раз - ты сидишь без дела уже который час, а организм сегодня итак душили, да и до этого были не твои самые лучшие дни - организм, кутаясь в паутину из собственных переживаний, потихоньку отключает центры жизнедеятельности, заставляя перейти в спящий режим - а мозг активно сопротивляется, понимая, что спать не время, хотя бы ради вот таких вот вещей. Согласись, что ты догадываешься о том, что на снимке - ты поднимааешься для того, чтобы удостоверится - ты стоишь над снимком - присаживаешься на корточки, разглядываешь, отказываясь брать в руки - ты не удивишься, если о край снимка можно порезаться, а сам край обработан каким-нибудь древвним и люто специфическим ядом - от этой суки ты готов ждать абсолютно всего - в сучестве ты уверен, иначе бы по коридору удалялись глухие мужские подошвы, а не цокающие женские каблуки - хотя кто знает нравы этой студии, кто знает. Я присаживаюсь на корточки перед снимков - в полумраке вырисовывается бледная подростковая отрубленная руки и отрубленная голова собаки. Что я чувствую? Горечь. Очень страшную горечь потери. С другой стороны - не верь глазам своим. Никогда не верь своим глазам. Ты будешь знать, что они мертвы только в тот момент, когда твои пальцы потерплют шерсть, свалявшуются от крови и грязи, шерсть животного, чья грудная клетка больше никогда не поднимется. Ты будешь уверен. когда. действительно, увидишь брата и поймешь, что его сердце, действительно, больше никогда не шевельнется - ты отлично знаешь, что твой брат еще тебя переживет - как и все Ашеры, это живучая тварь - вспомни, как вы везли его в больницу, и Рич истекал кровью от огнестрела - он был такой метрвенно бледный, что ты уже тогда несколько раз решил, что брат не сможет выкарабкаться. А брат смог, поэтому не верь глазам своим, пока не ощутишь тяжелый запах крови и сввежий мокрый запах земли, пока не поймешь, что они, действительно, мертвы. Впрочем если Янг, действительно, убил брата, то... я убью его. Я убью его, сравняю это место с землей - но это будет после. Ведь просто убить - это слишком просто. Я возвращаюсь на свое пригретое место - ванна уже успела остыть и наконец-то отключаюсь мятежным сном - количество вещей, которые можно успеть потерять, резко заканчивалось.
Выключается свет - включается. Якобы ночь сменяется якобы днем - чувство времени сбито настолько, что ты не веришь ни в собственные ощущения, ни в мнимые игры со светом - действительно, могут быть игры - почувствуй себя хомячком, за которым 24/7 наблюдают в пределах его клетки. Когда ты едешь за рулем, преодолевая к ряду по тысяче километров, то чувство времени отбивается на раз - мозг тупеет от монотонной деятельности, ты способен разве что отмечать смену дня и ночи, отсчитывая пройденные километры, прикидывая сколько все-таки осталось, но ты никогда не будешь смотреть на время, иначе всегда будет казаться, что времени прошло слишком мало, да и ты проехал слишком мало, а впереди только безлюдные прерии. В помещении темно - хоть глаз выколи - только узкая полоска света иногда пробивается в помещение. Ты прижимаешься спиной к холодной ванной - она вроде бы теплее от контакта с твоим телом, но приятного в ней мало - по твоим прикидкам, прошло часов двенадцать. Ты четко знаешь, что никто не бросится тебя искать, потому что ты предупреждал о своих планах - что уедешь к брату, потом на ночь уедешь к Диксон, задерживаясь у нее, скорее всего, на весь день - возможно, объявишься в притоне вечером. И к Диксон ты должен был нагрянуть внезапно сюрпризом - вперёд наука, если, правда, будет этот перед - всегда и всех предупреждай о том, что ты собираешься сделать.  Так хотя бы хоть кто-то из цепочки сможет заподозрить неладно - у Рича слишком хорошо развита гордость, чтобы звонить Микки или Маку и спрашивать, где я, если не может мне дозвониться - Ричу гораздо удобнее обидеться на меня, выговаривая потом, что я кинул его в очередной раз - если, правда, будут все эти потом и будет кому говорить. И да, даже если меня и хватятся, то побегут к итальянцам или к мексиканцам, или в Балтимор - никому и в голову не придет, что очередные проблемы нагрянули у нас с азиатами и порностудией. Да Микки лучше всех нигеров поднимает на уши, поставит на колени, приставив ствол к их виску - мол, куда дели Ашера - да, белый такой, не пробегал разве тут у вас. Никто и догадаться не мог, что очередный проблемы вылезут отсюда - сухой язык перекатывается во рту, скользит по зубам - воды в достатке, подними свои конечности открой кран, промочи горло - определенно райские условия. Лучшие курорты порномира, ну. Лучшие курорты, по мнению человека, что выкопал себе могилу сам. Я снова беспокойно засыпаю, просыпаясь на посторонние звуки.
Барабанная дробь - сегодня на арене чрезвычайно опасный номер - дрессировщик заходит в клетку к голодному разъяренному тигру. Скрипит входная дверь - пространство заливается светом. Я на мгновение слепну - за то неопределенное время, что я здесь провел, а это, кажется, больше десяти часов глаза привыкли к сумраку, пристроились к вечной темноте - удивительные все-таки создания люди, как суки, привыкающие к абсолютно любым условия. Поразительно живучее существо человек - крайне хрупкое, капризное, люто привередливое к любым условиям - кислород ему, значит, нужен обязательно, температура не выше пятидесяти градусов по цельсию, содержание воды в окружающем пространстве строго меньше 100%  - однако подведи условия его жизни к критическим, и он ведь научится жить - приспособится. Впрочем сейчас глаза нестерпимо режет от света. Я прикрываю глаза, ожидая, когда они хоть немного привыкнут к пространству, а после отнимаю руку от глаз. За это время я чрезвычайно облюбовал уголок под ванной - я сижу, опираясь спиной на эмалированный чугун, одна рука закинута на колено, вторая лежит на ноге. Кажется, я уже привык к холоду - кожа покрыта мурашками, а шрамы набухли, отливая лиловым и фиолетовым - ты решил меня заморозить? Хотя, судя по всему, ты решил дождаться, когда я все-таки начну гнить в этой комнате. Янг приходит один - удивление - даже без своей роскошной шлюхи, что вчера валькирией заливалась надо мной - вспоминая картинки, что отпечатались в голове - вспоминаются просто лучшие боевики Родигреса и Тарантино - когда роскошные барышни достают не менее роскошные автоматы и прячут различные вещи в самых непредназначенных для того местах обнаженного тела. С одной стороны, наверное, мне можно позавидовать - такая роскошная блядь; с другой стороны, да в гробу я видал подобные представления - кадык подло начинает саднить, соматически откликаясь на подобные размышления - только в гробу я их и видал, ты прав, брат.
Янг проходит вглубь комнаты, усаживаясь на диван - о, оказывается, здесь есть диван. Я молчаливо наблюдаю за ним - даже не пытаюсь дергаться, а зачем? А для чего? Умолять, чтобы пустил пулю в лоб - да пошел он к черту. Любое дело, если маятник качнулся в пользу того или иного выбора - любое дело уже сделано - прошло, скорее всего, слишком много времени. А это значит, что мне разбираться с обстоятельствами - если я выйду отсюда. А если не выйду, то еще проще. Карие глаза, оттененные синяками - контрастный верхний свет добавляет удлиненных теней на лице, превращая лица в маски. Янг начинает свою тираду - пресловутые китайские предупреждения и бесконечное спокойствие - вытаскивает пачку сигарет, придавливая ее зажигалкой к подлокотнику - ох, где-то там за пределами здания обязательно есть нормальная жизнь, нормальная еда, нормальные люди, нормальные взаимоотношения, но я оступился, поэтому и зеркало теперь кривое, черное, кривое зеркало. В своей тираде Янг озвучивает две вещи; первая - брат жив - возможно, но это не точно - не верь. Не верь, пока не убедишься в материальности Рича, пока он не скажет тебе, что ты хуевый брат, который в очередной раз его кинул, вот, после этого можно поверить, что да - брат жив, а пока что все это пустой звук. Ну, и по всем законам вселенной - да, Ашер, ты можешь валить, если сделаешь что-то. Я бы сказал, что в этот момент я ощутимо напрягся и подался вперёд, и такое поведение было бы, действительно, возможно, если бы сейчас мне было бы не безразлично то, что будет дальше. При любом исходе а) смерти Рича - а значит, кровной вендетте на всю триаду; б) моей смерти - а значит, все будут спать спокойно; в) все живы - а значит, расходимся пацаны; г) смерти Янга - ну, возраст, вероятно - хотя сколько лет этому человеку? - вообще досье говорило, что тридцать четыре, но так ли это  - при любом исходе я останусь Куртом Ашером - человеком, который не сделал ничего - я все так и сижу, опираясь на стенку ванной - видно, нужно принять чужую благосклонность как помощь свыше. - Что нужно сделать? - я смотрю на Янга, ожидая дальнейшего перечня действий - ну, давай, Янг, рассказывай, как будешь меня добивать. Тебе ведь не терпится завершить до конца экзекуцию в воспитательных целях.

Я внимательно смотрю на человека напротив меня - изучаю его лицо - по нему нельзя сказать, что прошедшая ночь (если только это была только одна ночь) прошла для него безмятежно - он не спал как младенец. На лице уже появляются первые морщины, еле заметные закладываются в уголках губ, забираются на лоб - человек-пружина - он вроде бы сейчас расслаблен, но я почти уверен, что он готов взорваться в любой момент, в очередной раз доказывая, что он здесь главный, он сильнее, он подчиняет себе обстоятельства, а никак не наоборот - смешанные чувства к этому человеку. Ярости уже нет - никто из нас не окажется в то время в том месте, когда все произошло, и никто из нас не узнает, почему Хоук [гребаный идиот] оказался не на Третей улице, а в аккурат напротив порностудии, нарушив договор - мне, действительно, приходится в это поверить. И даже если он простоял здесь в течение только пять минут, то мы нарушили договор - и тогда все объяснимо. Правда, мне кажется, что этот человек в данной ситуации не врёт - относительно этого ему можно верить. Уважение ли? Возможно - уважение к тому, что местная цитадель работает как единый слаженный организм и, честно говоря, кажется, у местных появились проблемы - Филадельфийское солнце греет хорошо, но оно очень избирательно, рано или поздно группировки начнут грызню за место под солнцем, и я не завидую тем, кто окажется у триады на пути - хорошо, что крысы, в нашем случае, ночные животные - и нет, я не удивлюсь, если люди с азиатским разрезом глаз подомнут всех под себя - у них с дисциплиной лучше. Как много сил было тобой отдано на то, что все это построить? Возвести вокруг себя идеальный замок, где все ходят только по твоему указу [да, я идеализирую]? Впрочем, внимательно всмотритесь в его лицо - несмотря на то, что Янг выглядит дьявольски молодо - это не мешает тени лежать под его глазами, идеально черные волосы так и требуют седины, судя по несколько уставшим движениям - тяжело ставить всех на место? Впрочем это явно не мое дело, и не мне тебя жалеть, ведь я не знаю - быть может, ты всю ночь развлекался с очередной шлюхой, проводя очередной кастинг. Не верь глазам своим.
Чего же ты хочешь?

Встань на колени - поцелуй руку, душившую тебя. Как делают твои подчиненные. Я почти уверен, что ты не самый идеальный духовный лидер, чтобы доказать собаке, что ты ссильнее нужно скрутить ее, прижать к полу, навалиться всем телом, заставить хрипеть - у тебя тяжелая рука?
Закрой глаза - вытяни руки вперед, будь готов к тому, что тебе их отгрызут по локоть. Или пестрая лента змеи, науськанная своим хозяином, вечным для тебя браслетом обовьет твою руку, вонзая нежные мелкие клыки под кожу - сколько там нужно миллиграмм, тобы на всегда уйти в мир иной? Спорим, у тебя есть противоядия от всех видов ядов. Спорим, что тебе доставляет некое удовольствие наблюдать предсмертную агонию - извивающуюся жертву, что губами нервно глотает воздух и умоляет тебя [взглядом / губами / шепотом, если успевает] о спасении - ты разве не чувствуешь себя в этот момент властителем всего, где-то на уровне между жизнью и смертью, ведь все в твоих руках?
Если скажут убить - иди и убивай. Скажут кого - ты знаешь кого убить. Я слишком недавно вышел из роли цепного пса, который кидается на каждого, на кого укажет перст хозяина. С одной стороны, это чертовски удобно - ты отключаешь свой мозг, в конце концов ты забываешь про его существование, действуя на инстинктах - или ты, или тебя - любая мелкая псина также ищет место под солнцем, намереваясь в псарне стать главной, поэтому береги свою шею, чтобы она не ушла под чужие клыки. С другой стороны, пойми, что тебя могут продать / сдать / пристрелить, ровно в тот момент, когда псина окажется неугодной, неудобной, неприятной - если она не понравится дочери хозяина - усыпить, забить, шкуру сдать на выделку. Ты расходный материал. Ашер, признайся, что ты заплатил определенную цену за то, что ты теперь в недодамках, в пешки тебя уже блять тоже не берут. Согласись, что человек напротив тебя сделан из другого материала - он был рожден, чтобы быть хозяином. Ему оставалось только не проебать, так здорово вверенное в руки и вылезти на вершину своей горы.
Изобрази покорность - к черту.
Д о в е р ь с я.

Нет, ну, вы слышите. Вы слышите!? Он п р о с и т и он о б е щ а е т [выделить, подчеркнуть трижды, еще раз выделить]. Доверься, блять, другому человеку. У меня скулы сводит от чужих реплик, как будто вводят стальной прут в челюсть, и ты уже ничего не можешь с этим сделать - уголки губ предательски дергаются на мгновение - замирая обратно в равнодушной гримасе. Янг изображает из себя добродетель и покорность в одном лице, я не буду даже напоминать о том, что было несколько часов тому назад - по мне итак видно. Но теперь гнев сменен на милость - что-то сделать, чтобы доставить другим людям удовольствие - вряд ли в послании зашифровано что-то неприятное для Янга, иначе бы он не превращался в джина. Мой отец дрочил на Гитлера и неонацистских мальчиков, которых они сами себе придумали. Моя мать - на лотерейные билеты, испытывая воистину сексуальное наслаждение при посещении мест сборищ по четвергам и воскресеньям. А ты, Янг, на что возбуждаешься? Здесь, как я понимаю, активно дрочат на... Хотя, камон, я же в мекке различных извращений - здесь явно знают к кому и с какой стороны подходить - и человек напротив явно знает в этом толк. Янг, скажи мне, как давно ты сам дрочил? Или у тебя и для этих целей есть специально выделенные рты, руки, чужие тела - ну, и наверное, секретарша - я собираюсь рассмеяться вслух от поползновений мысли, но вовремя одергиваю себя - в глазах загораются искры. Искры гаснут. И дело слишком далеко зашло.
Я, действительно, могу тебе доверять?

- Что будет, если я откажусь? - хриплый голос, неизменная поза, серьезный взгляд фокусируется на Янге - давай по-честному - ты смотришь ему в глаза - неужели ты просто так возьмешь и отпустишь меня? Если он предлагает одно условие, то обязательно у гребаной медали должна существовать обратная сторона - а что если я некультурное хамло, которое не собирается говорить спасибо? И мне кажется, об этом стоит догадаться - ведь парень [блять, какой он тебе парень - у него за спиной жена и двое детей и порностудия в придачу] - молодой мужчина - мы в Америке, тут с вежливостью напряженка, никакого почтения к старшим. На самом деле, я знаю, что он скажет - подозреваю, что он скажет, и... мне нужно лишний раз удостовериться. Нет, это не попытка протянуть время - у меня, как у будущего трупа времени бесконечность, сведенная в точку. У него, как у ныне живушего, времени нет. К сожалению, нет варианта - мол, давай останемся друзьями, давай сделаем вид, что договор заключен и молча разойдемся - нужны только крайности. Хотя согласись, что если бы Янг сейчас просто пришел  и сказал отпускаю, то ты разочаровался бы в нем - он не дурак и он обязан держать в руках власть - да, в этих худощавых руках - и он обязан продавить ситуацию до конца, оставляя за собой лидерство. Готов ли ты его принять - абсолютно отдельный вопрос, который никого не касается. Просто все по-мирному расходятся разве что в сказках, а здесь, ну, согласись, что ты еще со вчерашнего вечера исповедался. Признай уже это.
В пространство между нами медленно вплывают клубы сигаретного дыма - я нервно дергаю кадыком, что отчетливо проявляется на локально посиневшей шее - организм сам себе напоминает о том, что где-то там за пределами этого пространства существует вполне себе нормальная жизнь с многочисленными удовольствиями и благами - вынужденное голодание откликается спазмами - еще несильно - просто скребется по пищеводу - просто уже пора что-то решать. Хотя, пора ли? Ведь у тебя есть свой дом, где тебя не ждут - но это детали. У тебя есть свое место под воздухом в это мире, есть свои люди - от который ты не требуешь абсолютной преданности, но ждешь, что они тебя не подведут. У тебя есть любимая женщина, с которой ты, кажется, надолго - навсегда, громко в данной ситуации. Согласись, что тебе есть куда возвращаться.

там шла борьба за смерть, они дрались за место, и право наблевать за свадебным столом. Шершавый язык перекатывается в обезвоженном рту, стукаясь о стенки зубов, проскальзывая по потрескавшимся искусанным губам. Ты опираешься на холодный чугун ванной, что кажется скоро уже врастет в тебя, проникая под кожу, вы с ней станете единым целым - часть корабля, часть команды. Ты внимательно изучаешь чужое лицо, что не закатывает глаза при получении вопроса с очевидным ответом, что не искривляется в ехидной гримасе подобной китайской маске - человек передо мной мастерски изображает терпение [а может, он, действительно, так терпелив], по-отечески разъясняя варианты моего выбора. Ты не веришь в то, что терпение этого человека также бесконечно - ты по себе знаешь; если все время терпеть, молча потупив взгляд в пол, то никогда не попадешь на вершину горы, пропуская мимо себя других - вежливость, тупость, воспитание. Иногда каким-то своим эмоциям можно наступать на горло.
Рыболовными крючками под кожу залезают чужие слова - уютно устраиваются в заранее пробитых дырах - натягивается леска, оттягивая кожу, подвешивая тело в состояние невесомости. Чем сильнее бьёшься и пытаешься выбраться, тем сильнее отлетает кожа, а под телом образуется кровавая лужа.
Ты сводишь мост зубов под рыхлой штукатуркой - я сглатываю, синеватая кожа на кадыке скользит вверх и опускается вниз, все возвращается на свои места - я неподвижен. Быть может, пора сойти с дистанции и выйти из игры? Остаться здесь, слиться с керамикой пола, дробя собственные кости и превращая их в труху, слиться с чугунной ванной, предлагая железу превратить переплетения мышц и сухожилий в кроваво-красное месиво. Сгнить здесь - четыре стены, мертвенно-бледный потолок. Иссохнуть мумией, сдохнуть, а там была - не была. Но! Разрешив себе сдохнуть, позволив себе эту великую благодать, ты обречешь всех на смерть - любимых ручных крыс, дурного обожаемого брата, нервную любимую женщину. Никто из нас не принадлежит себе - каждый словно дерево в мангровой роще, где все деревья переплетены между собой, связаны одной цепью - человек напротив меня знает об этом как никто другой, иначе вчера лицо, высеченное из каррарского мрамора, не исказила бы ярость, величественная и искажающая. Мы люди, мы всегда будем бояться за тех, кто с нами; и будет бесчеловечны относительно тех, кто против - поэтому я не смею судить Янга - он, я подозреваю, до чертиков разных эмоций испытал.
Впрочем все равно китайской пыткой - по капле на затылок - сыплются угрозы - начни перечислять всех поименно, и  сойдя с ума раньше, чем ты мог подумать. Я сойду с ума раньше, чем я сам мог подумать. И память рвется в бой и крутится как счетчик, снижаясь над тобой и превращаясь в нимб - допустим, он не убьёт их всех. Не убьёт всех сразу - физически не справится, настолько массовая зачистка привлечёт к себе слишком много внимания, как со стороны властей, копов, так и со стороны других группировок. Единовременно заткнуть всех невозможно физически. А значит, всегда останутся те, кто будет готов мстить - и свершится вендетта, и начнется война. И улицы города зальет кипящая алая кровь - горы трупов в который уже раз будут вырастать на перекрёстках, бессмысленные и неоправданные. Рано или поздно в антисанитарных условиях разовьется холера, чума, прочие болезни - и если ты не местный, то это можно вынести. Уехать из чумного города, бросить все, сжечь свои вещи, выжечь город из памяти, но если ты местный, то снова все становится сложнее. Правда, ни я, ни Янг не были местными. Правда, война это уже неудобно - по городу спокойно не походишь.  Спорим, что Янг не будет в восторге от развязанной войны. Война нынче это время, это деньги, это, как никак, трата человеческих ресурсов, это все чертовски невыгодно - несмотря на то, что людей сейчас слишком много, некоторые поступки не несут в себе никакого смысла. Остаться здесь, сгнить здесь - безумный в своей тупости поступок. Если остаться здесь ещё на день - скорее всего, тебя начнут искать, найдут - и тогда сложно будет предсказать дальнейший исход событий, возможно, развяжется открытая война, ещё более беспощадная, чем личностная месть, а возможно, меня оставят здесь на съедение волкам и власть в городе будет поделена. В любом случае отсиживаться здесь настолько же бессмысленно, насколько пытаться разжечь костёр под водой.
Янг намекает на то, что ему пора. И ты ведь понимаешь, что все, с тобой случилось - это мелочи, дуновение летнего ветерка в жаркий день, что практически не ощущается. У этих людей нет в запасе козырей в виде стероидных тварей [хотя, возможно, их мне не показали], что по мановению чьего-то жирного пальца превращают твои лёгкие в мятые кульки, наполненные кровавыми супостатами. Здесь иначе - худые пальцы, обхватывающие шею, выжидание - пытка временем, что вытягивает жилы похлеще любого качка. И, честно говоря, ты не очень жаждешь фантазировать на тему того, что еще есть в арсенале у этих людей. Ты привык иметь дело с себе подобными - неграми, американцами - где пуля в лоб, угрозы, насилие (моральное и физическое) [все как мы любим] решают все проблемы; ну ладно, с мексиканцами - у кого кровавая резня - расчлененка, кровавые казни - запугивание, на уровне Кубрика - чисто визуальными приемами в содействии с устрашающей музыкой. А здесь, как говорится, восток - дело тонкое. Ты абсолютно не понимаешь хода чужой мысли, хотя ладно, догадываешься; но ты не знаешь, чего ждать. И эта игра, которую предложил Янг, принуждает нервно сглотнуть, заставляя комок нервов шариком из колючей проволоки спуститься вниз по пищеводу - с такими предложениями, тебе могут и руки отрубить, и усадить на тебя прекрасную королевскую кобру, и вколоть чего похлеще, и переломать руки - на востоке ворам отрубают руки, но я не вор. Правда, для наркодилеров наказание смертная казнь, правда, это мы уже проходили. И сейчас тебе явно лучше принять то, что есть, уступая правила игры - сжать зубы, возможно, раскрошить их, но тогда есть шанс, что никто не пострадает. Есть ли он? Человек напротив не вызывает желания ему ни доверять, ни верить. Однако он сдержит свое слово - это ты знаешь.

Мой друг, сними штаны и голым Летним садом, прими свою вину под розгами дождя

Ашер улавливает чужое движение - ладонями упереться в колени, чтобы подняться - Янг ведь занятой человек, и у него дела - у него нет времени, сидеть тут с тобой. Не будь ты связан по рукам и ногам, не будь за твоей спиной людей, за которых ты уже давно поручился своей жизнью, людей который выстраиваются за твоей не самой широкой спиной - можно было бы поиграть в это вязкое тягучее ожидание, испытание самого себя - остаться здесь, в четырех стенах, проверить, насколько ты можешь выдержать, вытерпеть это ледяное одиночество. Сколько дней должно пройти перед тем, как ты начнешь валяться у Янга в ногах, умоляя убить тебя, а может гораздо раньше будешь долбиться лбом о чугунную ванную, чтобы раскроить себе череп с одной целью - узнать, что же всё-таки там внутри. Не будь миллиона обстоятельств, можно было бы играться подобным образом, благо ситуация позволяте. Но ты должен помнить о людях - они десятком цепких рук держат тебя за шею, за плечи, за ноги, за руки, обвивают торс - и все им надо: денег, власти, дозы, любви, семьи... и защиты. И ты уже не можешь никого подвести. Поэтому ты обязан встать и идти. Хранила б нас беда, как мы ее храним. Ашер улавливает чужое движение, чтобы совершить свое - он поднимается сам, подбирая под себя худые ноги, выпрямляясь в полный рост. Несмотря на то, что ночью человек ходил по комнате, чтобы размяться, чтобы измерить шагами пространство, четко изучая размеры своей клетки - сейчас человека ведёт, немного в сторону словно это громадная ростовая кукла, впрочем ты собираешься с мыслями, чтобы сделать несколько шагов по направлению к Янгу - босыми ногами по керамическому полу - глухие шаги.
Ашер замирает перед Янгом - смотрит на него сверху вниз, чтобы в следующее мгновение, сделав шаг в сторону, медленно начать опускаться на колени - все с той же сгорбленно-прямой спиной. Перед лицом Янга оказывается торс - грудная клетка, обтянутая серой-синей от холода кожей, под которой скрывается мышечное наполнение, перетянутые узлами мышцы-жилы - раскроешь посмотреть? Перед тобой, Янг, дорожная карта событий - словно налитые как спелые ягоды лиловыми, синими, багровыми оттенкаии отсвечивают шрамы - вот поцелуй от ножа, что навеки отпечатался между 10 и 11 ребром с правой стороны; вот вертикальный порез на животе; вот размашистыми лапами, начиная с плеч, уходят на спину широкие следы ожогов - спорим, у тебя есть такая же? Спорим, у тебя есть, что рассказать - по рукам, под рубашку, выглядывая из-за рубашки, появляются черные разводы татуировок - дань традициям, времени, собственным убеждениям? Я почти уверен в том, что тебе есть что рассказать - и, скорее всего, будет время. Мойры, что заботливо прядут нить, уже давно истерично хихикают, придумывая новую комбинацию - встретились один раз, встретимся еще раз - этот город тесный. Я не могу сказать, что он тесен для нас двоих, отнюдь, но встреча эта, скорее всего, не последняя. Преклони голову, сожми зубы, терпи. Не самые приятные ощущения - с другой стороны, давиться собственной кровью валаясь в ногах у Фальконе было куда приятнее [нет]. Я ловлю напоследок взгляд Янга, а после увожу свои глаза строго прямо - за Янга - безлично смотрю в стену, вытягиваю руку вперёд, ладонями вниз. Да, я принимаю твои правила. Да, я готов идти на твои условия - а готов ли ты их не нарушать? Ты ведь понимаешь, что сейчас установится шаткое равновесие - если я уйду отсюда живым, несмотря на все то, что в ближайшее время ты планируешь сделать - установится шаткое равновесие - как малые дети пытаются построить пирамидки из камней, отыскивая центр тяжести. Даже колебаниями вокруг пирамидку можно разрушить - и тогда я за себя не ручаюсь. Впрочем, пока что я вытягиваю руки - самое время, к слову, вытянуть свои конечности в сторону шеи Янга, чтобы придушить мерзавца, переломить ему хребет. Скорее всего, после этого я из помещения уже не выйду. Правда, не выйдет и Кейн. Правда, уже никто нести ответственности за все то, что произойдет после. Поэтому успокойся, Ашер. Подставь дождю щеку в следах былых пощёчин. 
Я закрываю глаза.

Итак, ситуация. Штат Пенсильвания, город Филадельфия, порностудия "Daemonium film", где-то в недрах этой порностудии в какой-то, мать его, комнате, а может быть, это всего лишь очередная декорация для съемок, нахожусь я, стою на коленях с закрытыми глазами, вытягивая руки прямо перед собой - а передо мной мужчина, владелец этой порностудии, в самом расцвете сил - можно похихикать на эту тему, предлагая очередной сюжет для очередного фильма. Редкой, но мелкой дрожью периодически пробивает от холода. Впрочем деваться уже некуда - вот сейчас уже прям точно - и я стою на коленях, жду развязки. Лучше б я ее не ждал - неважно. В текущей ситуации уже вообще бесполезно на что-либо надеяться и что-либо предпринимать, нужно только ж д а т ь. Прошло сколько-то времени с тех пор, как я сюда попал - явно больше двенадцати часов, и мне было интересно, хоть кто-то почесался насчет моих поисков или решили, что так и долнжо быть. С другой стороны, для того, что начали искать, нужно, чтобы прошло более суток. Я обращаюсь в слух, ровно в тот момент, когда что-то бряцаем металлом - ремень? нож-бабочка? цепь? кастет? - веришь ли ты Янгу в том, что ты сможешь выйти отсюда живым? Ставки, как в орле и решке - 50 / 50 - на то, что сможешь отсюда выйти, с одной стороны, не так уж и много поводов, чтобы убить. с другой стороны, показательные казни и ленивое развлечение декадансной молодежи, упитой человеческими грехами - в голове возникает образ вчерашней женщины-змеи - отличная фигура, грудь и столь же прекрасные острые ядовитые зубы, что вонзятся в мякоть в любой момент, выгрызая кусок и отравляя человека. Шаги проходят кругом, и я машинально отсчитываю их количество, шаги замирают. Я нервно сглатываю - ты пытаешься не бояться, но, оставшись без органов зрения, абсолютно не понимая, что произойдет в следующий момент - как будто до этого в течение последних суток было бы что-то понятно - тебе неприятно. Тебе неприятно, что ты никоим образом не можешь подчинить своему контролю ситуацию, а то ли ещё будет - удавка ложится на шею, широкая. Я молчу и жду, несмотря на лютое желание хоть что-либо сказать, подбивает - видимо, дальше удавку затянут, и мы вернемся во вчерашний день, а я не вернусь никуда. На самом-то деле, в обычных обстоятельствах я примерно также подвержен различным обстоятельствам, как и сейчас, но обычно я могу хоть как-то на них повлиять, мифически беря ситуацию под свой контроль - здесь же эта опция отключена. А мою правую руку уводят за спину, чтобы связать - таким образом, шея и рука оказываются в связке - попробуешь вернуть руку на место, получишь бонусом синюю голову. Что же будет дальше?   Если честно, я не знаю, в какую сторону думать - может, будут женщины, а может, животные - что иногда равносильно; может, будут накачанные мужчины, а может, ничего не будет, только к чему все это? Я слышу, как Янг возвращается обратно и жду, чувствуя тепло чужих рук над своей свободной. Догадки?
Черт побери, я слишком часто делал это сам, что не понять, что случится через мгновение - чужие пальцы пережимают кровоток над локтевыми сгибом, не дают пошевелиться - через пару секунд игла проткнет кожный покров, стенку вены и блеванет инъекцией в человеческий организм. Знакомо? Ты чувствуешь усмешку судьбы? Ты слышишь эту милую ухмылку в твой адрес? Сколько раз ты, Ашер, делал это - в клубах, в притоне, по каким-то непонятным квартирам. С синтезированными и с натуральными; с героином, ангельской пылью, кокаином; с таблетками. Янг не может не видеть, как широко улыбается Ашер на его действия - улыбка безумца? Инъекция вливается в организм, сейчас ее подхватить кровь и разнесет по организму - вообще мне остается только гадать, что все-таки оказалось в шприце? Я не удивлюсь, если там какой-нибудь яд - ну, а что - парализует все системы и до свидания; возможно, кстати и минимальная доза, чтобы парализовать и показывать интересные вещи, чтобы не убежал; возможно, тот же героин - но это было бы слишком банально для короля порнофильмов, может, адреналин для того, чтобы разогнать сердце. Что же там - впрочем скоро узнаем - Янг удерживает за предплечье, заставляя оставаться в той же позе. Господи, сколько же было все этих людей - кого ты самолично обеими ладонями спихнул в пропасть, именуемой наркозависимостью. Может быть, Ашер в восемнадцать еще испытывал угрызения совести, когда предлагал что-то тяжелое, а после нет - в принципе каждый человек имеет право отказаться, но все эти люди искали поддержки, искали то, что может дать им сил в трудную минуту - они находят это и не задумываются о последствиях. Ты можешь дать униженным и оскорбленным способ забыться, способ уйти от проблем, развеяться и расслабиться. Способ уйти от реальности - змеем над ухом, ты каждому друг и товарищ, если надо - жилетка, если надо - самый лучший человек, что был когда-либо с тобой; человек услужливо разобьет дорожки перед тобой, заправит шприц, погладит по голове, вытянет руку, сделает укол - человек готов тебе помочь во всем, если ты согласишься продать свою душу в рассрочку и почку, естественно, за дозу. Сейчас уже Ашер не торгует - ради исключения, ради развлечения - чтобы испытать это полузабытое чувство, когда входишь человеку в доверие, становишься ему чуть ли не матерью, предлагая принять лекарство, что все исцелит; сейчас торгуют за Ашера. Ашер знает про то, что у него есть собственное кладбище гребаных наркоманов, где каждый мечтает вытрясти из Ашера душу. Пробовал ли он сам? Естественно, в испытательных целях - героин [не понравился, тяжелый], психоделики [не понравился, ебнутый], метамфетамины [неплохая тема, не будь она так вредна]. Кокаин и травка - на более продолжительных началах, чтобы разогнаться; чтобы повеселиться, чтобы оторваться. Это сейчас ты уже бухать почти не можешь, потому что надо выспаться, везде успеть и всюду оказаться, а раньше, года четыре тому назад, ты был другим и на все готовым. Неужели ты стареешь, Ашер?
Приходится сосредоточиться, чтобы сконцентрироваться на собственных ощущениях - нужно следить за рукой [следи за её левой рукой], чтобы себя не задушить; нужно понять, что все-таки вколол Янг, отслеживая реакции организма - и пусть от дряни в крови ты никак не избавишься, нужно разве что вскрыть себе вены - курбан байрам - чтобы вся кровь вылилась наружу, скорее всего, та сука будет рада. Ну, а раз мы ждём, то я позволяю себе отпустить замечание: - Неплохо ставишь уколы, но можно было бы и получше, - лишь бы доебаться. Я помню, как учился ставить уколы и как мог проткнуть вену, хотя изначально мне было стремно что-либо куда-либо втыкать, а после... а после все становится на свои места - человеческое существо крайне неплохо тем, что оно приспосбаливается к любым обстоятельствам, постепенно обучаясь всему. Я понимаю, что у меня не так много времени перед тем, как начнёт действовать введенный раствор - а может, там просто физраствор и все это блеф? Тепло приходит из ниоткуда, проносится волной по организму - где-то внутри становится теплее, накатывает один раз, словно омывая волной как из минерального источника, тепло идёт изнутри. Пульс учащается, возникает непреодолимое желание пиздеть - по действию в определенной степени похоже на кокаин, если бы не дополнительные обстоятельства. Тепло - хотя становится чертовски жарко - впервые за последние сутки, так что я машинально приоткрываю рот, облизывая пересохшие губы. Так вот всё тепло концентрируется в одном месте, и я чувствую, как неудобно становится находиться в джинсах, что давят на пах, пережимая кровоток. Су-у-у-ка.
Да начнётся очередная пытка, кажется, уже четвертая - слабостью нашего организма. хотя необходимость вдыхать кислород - тоже весьма и весьма отвратительная необходимость, но... когда тебя губит похоть, которую можно включить, просто запустив определенную реакцию в организме - это уже подлость. Это как сыворотка правды под кожу, только еще более низко, губительно и приземленно.
Учащается пульс - сердце как ошалелое долбит по вискам и долбится изнутри, стучится что-то в трахею, просясь выйти наружу; учащается дыхание; становится чертовски жарко - в моем мире, где сейчас выключен свет, становится чертовски душно. Нет, блять, серьезно - ты вколол мне виагру или что-то подобное, Ашера пробирает смех. - Ты решил мстить не болью, - смех становится грубым, дробится прерывистым дыханием. Блять, это так просто и так, сука, гениально - чего еще может быть в достатке в порнодоме, естественно, стимуляторов - актеры и актрисы, конечно, бесконечно преданы своей профессии, но работать наизнос, постоянно заводя себя - дурная идея; гораздо проще прибегнуть к помощи таблеток - с их помощью куда проще симулировать. Член в джинсах наливается просто каменным стояком - стоять становится чуть ли не больно, из-за того, что джинсы имеют свои четко обозначенные границы. Естественно, никогда со мной такого не было - давным давно по приколу, пробовали один мет - у него в побочках было усиление эрекции, но основная функция была другой. А вот, с тем, что поднимает давно лежащий член, восстанавливая эрецию - силденафил, варднефил - естественно, я с этим не сталкивался. Как минимум, не было необходимости. Как максимум, прилюдно я об этом никогда не заявлю - мне даже тридцати нет!. Мы поставляли таблетки в бордели, работая с двумя борделями, чтобы помочь всем тем пенсионерам с вялым членом, что приходили поглазеть на молодых красавиц - благородно же, но сам я этого не пробовал. А зря - настолько сильно меня еще не возбуждали никогда, к тому же так быстро. И все заебись, если бы я не стоял на коленях перед владельцем порностудии - мысль реализуется истеричным смешком на губах. Я тяну руку, чтобы поправить джинсы - на самом деле, блять, с этим надо что-то делать, иначе я сойду с ума - правда, я понимаю, что... вряд ли мне вообще что-то поможет. Правая рука при попытке освободится еще сильнее затягивает петлю на шее, и я уже чувствую напряжение [да укажите мне участок моего организма, где я его не чувствую]. А левая рука перехвачена Янгом - и я вроде бы пытаюсь ее забрать назад, но чужие пальцы со всей силы пережимают запястье. Мозг через мысль срывается на необходимость реализации внутренних и первобытных потребностей организма. Похоть. Похоть, возбуждение, пусть и вызванные таблетками, не отменяют своего существования - низ живота тянет, и я пытаюсь думать про пингвинов в Антарктиде, правда, их тоже можно натянуть и это будет уже совсем другая история. Гореть - бесит тот факт, что ситуацию под контроль уже не возьмешь, да и Янг вряд ли поможет, ну, если только руками. Запястье заламывается в чужой руке - остановится. Тело подрагивает от новых ощущений, которые сводят с ума.
Я подаюсь немного вперёд, в надежде оказаться ближе к Янгу, шепотом: - Ждёшь, когда я начну умолять тебя хоть о какой-нибудь шлюхе или хотя бы о руке? - я подаюсь вперёд, спрашивая. А может, и попрошу - сам мы не гордые, ну, почти. Видимо, от смертных грехов нужно избавляться постепенно, сначала гордыня, потом похоть. Чувствую чужой парфюм, а значит, что человек, действительно, находится близко. Ох уж эти неловкие ситуации с двойной и более трактовкой, когда на данный момент, я готов на что угодно лишь бы получить желаемую развязку. Настолько раздражает сама мысль о том, что человеческое тело настолько несовершенно, что сводит скулы - нас так легко подловить, что, ну, жесть какая-то. - Или ты просто подождешь, посмотришь, как я выкручусь из ситуации, - тихий стон, неудобно. А вот я пока что не знаю, как выкручиваться - на ум лезут собаки и дети, их манера поведения для решения подобных проблем. Да что за черт. - Долго же ждать, - если поиски меня уже идут, то я не очень хочу, чтобы меня находили сейчас.

Мысли раскаленным свинцом бередят подсознание.
подводная лодка ныряет в морскую пучину

Рано или поздно сквозь них пробивается ж е л а н и е. Ага, хуй там плавал. П о х о т ь. Механическая, выкрученная на максимум, абсолютно зверская похоть, подобно первым паровым машинам, что избавляли любую женщину от истерии - и если я выйду отсюда [если выйду], то пусть Диксон не спрашивает, куда у меня пропало желание и что с ним случилось. Женщина - то, что ещё вчера утром [скорее всего, я здесь больше суток] казалось таким досягаемым, вот, проедь лишних двадцать минут на машине, забеги на пятый этаж, открой своими ключами двери, чтобы успеть занырнуть под легкое светлое одеяло, прижимаясь к теплому, еще не проснувшемуся телу. Захвати его, заключи в свои объятия, лаской, негой, губами принуди это тело к с е к с у. Сойди с ума. Потеряв способность дышать - ты начинаешь любить воздух; потеряв способность нормально жить - ты начинаешь любить спокойствие и доброе здравие; потеряв контроль над собственным телом - ты начинаешь ценить возможность управлять собственным телом в любой необходимый тебе момент. Чужие пальцы скользят по шее, цепляют ногтями кожу на скулах, подбородке - касаются губ, надавливают. Разгоряченный импульс срывается с губ - соматическая нервная система подхватывает воздействие внешнего раздражителя, интерпретируя его одним единственным возможным в этом случае образом - я отзываюсь на действие тяжелым выдохом - импульс уносится в головной мозг, отзываясь и разлетаясь по взвинченным ветвям периферийной нервной системы. Ты знаешь, как действуют наркотики, но ты никогда не сталкивался с афродизиаками или с любыми веществами, которые стимулируют потенцию. Конечно, даже с помощью кокаина - одно из побочных и не очень действий - возбуждение нервной системы, а значит, с легкой подачки свободная возможность т р а х а т ь с я в течение нескольких часов, забивая абсолютно на обстоятельства; это не тяжелый героин, это проще. Но кокаин - это стимулятор, это эйфория без цели бомбить только одну часть человеческого тела, ради необходимости вернуть исчезнувшие функции - заниматься, суканахуй, сексом, просто трахаться, чпокаться. Янг надавливает на нижнюю губу - я еле ловлю себя на мысли, чтобы не надо смыкать губы, обхватывая палец; отвлекаясь на первое противодейство, не успеваю стиснуть зубы - как псине смотрят зубы, смотрят пасть. Смотри, а у меня - чёрная. А у тебя какая пасть? Смотри.
одна за одной в тоннель заезжают машины

Голова безмолвно, как на шарнирах, следует за внешними импульсами. Как на выставке шлюх - с этой стороны посмотреть, с друой стороны посмотреть. А целы ли у нее зубы? А целы ли у нее глаза? Что у неё с венами? На чем она сидит и как быстро сдохнет? О, а эта почти девственная - воистину ценный экземпляр. А потом эту шлюху можно т р а х а т ь. Тебе уже давно кажется, что джинсы вот-вот разойдутся по швам, однако исторически прочная ткань даже и не думает расходиться, надеждно прижимая достоинство или не особо к паху. По телу иногда пробегает мелкая судорога, зарождаясь где-то в паху, расходясь веером вверх. С к о л ь к о это ещё продлится? А, действительно, ли у него есть противоядие? А, действительно, ли это нужно противоядие? Мозг мечется между ощущениям - в темноте - словно запертая птица в коробке мечется из стороны в сторону, залезая то в похоть, то в удушье, то в еле заметное царапанье ногтей по руке - последнее, искренне мелочь. С закрытыми глазами ощущения воспринимаются ярче.
вулкан выбрасывает облако пепла и серы

Янг кладёт мою руку на удавку - пальцы лихорадочно сжимают ремень, забираясь под него, ослабляя хватку. Мозг мечется как ошпаренный в попытке контролировать сразу все части тела, которые уже давно вышли из-под контроля - нужно постоянно держать на весу одну руку, контролировать возле шеи другую руку, сгорать от невозможности ничего сделать с каменным стояком. Янг заставляет встать. Привычные действия совершаются через боль - пах чертовски режет и сводит. До чего же мы все-таки животные, завязанные на одном инстинкте размножения - правда, превратив это чуть ли не в культ п о х о т и, занимаясь этим не ради продолжения рода, а ради удовольствия. Занимаясь тысячами различных извращений, чтобы в новых позах, в новых ситуациях, под новыми веществами так или иначе достигнуть О Р Г А З М а - о, ну, лично я в эту штуку, кажется, уже верить разучился, сжигаемый изнутри одним единственным желанием. И с одной стороны, хорошо, что у меня глаза закрыты, а с другой стороны, я внутренне напрягаюсь, когда чувствую, как Янг оттягивает на себя пояс джинс, расстёгивает пуговицу, стаскивая с меня джинсы, заставляя встать обратно на колени.
ракетоноситель пронзает слои атмосферы

итак. интересная поза #96.
нефть прямо из земли фонтантом бьёт

Не открывай глаза - ведь тебе уже так будет проще. Не фантазируй свыше того, что уже произошло, происходит. Блять, даже не думай о том, что может быть дальше. Ты стискиваешь зубы - не обхваченное путами запястье гораздо сильнее стискивается чужой рукой, на излом. Рано или поздно чужие ногти бороздят кожу, вгрызаясь - этой боли ты практически не чувствуешь. Так или иначе ты медленно обращаешься в п о х о т ь. Старайся не думать о ненависти - не сорвись, не пытайся начать угрожать, не упади в грязь лицом, не пытайся изрыгнуть из себя все те угрозы, которые очень хочется - и не потому, что боишься усугубить текущее свое положение, а потому, что ты не сможешь осуществить и привести в исполнение все угрозы. В текущей ситуации уговор, сука, все ещё уговор работает. Хотя!? Когда тебе принесли досье на этого человека, то ты осознал, что вы в очередной раз вляпались в какое-то несусветное дерьмо, которое будет не отмыть - на этом человеке помимо порностудии было завязано так много темных дел, что, может, и хорошо, что мы не о всех узнали. Говорят, что на нем завязаны перепродажи людей, органов, это не считая того бесконечного количество п о р н о, что выходят из недр киностудии в свет. Мозг настойчиво мечется между механическим желанием и страхами. О да, ещё немного и Ашер сорвется в истерику - паническая атака. Это, хотя больше, желание срывает с губ стон, заставляет придвинуться на какую-то долю сантиметров ближе к хозяину ситуации.
рыцарь на турнире жестко приломил копье

Отец Ашера оставил в нём достаточное количество интересных черт, в том числе и гомофобию. По прошествию времени, конечно, что-то стёрлось в Курте, какие-то границы - к лесбиянкам он начал относиться явно куда с большим позитивом, да и в сторону парней смотрел куда более позитивно - шлюхи в борделях бывали разные. Однако... сохранилось старое ощущение, что когда парень / мужчина начинает приставать ни к чему хорошему это не приведет. Подобные попытки надо пресекать в корне - "мам, он трогал меня" - достаточно серьезно заявляет четырнадцетилетний Курт, намекая матери на то, что отчима прельщают не только девушки и женщины, но и от мальчиков он не откажется. И если он может дать отпор взрослому мужику, что навис ночью над его кроватью, отвратительно жирными пальцами ощупывая простынь в нижней части живота, то за брата был больший повод переживать. "не смеши меня, кому ты нужен" - смеётся в лицо мать, окрыленная новым ухажёром. К сожалению, но Ашер знает, что его лицо, ещё не так сильно разбитое в драках, грубовато-симпатичные черты лица, доставшиеся от матеры и еще не успевшие окончательно огрубеть, привлекают не только девчонок, но и всяких придурков, которым был его отчим.  А дальше все просто - учись отстаивать свое достоинство, учись его защищать. Научись делать так, чтобы физическая близость с тобой осуществлялась только по твоему желанию - отсюда и заявление от отчима в полицейский участок - научился. Дальше - больше. Хлеще оказалось в тюрьме, когда на фоне спермотоксикоза, нацистких, расистких и прочих передряг приходилось доказывать, что смазливая у тебя только внешность, не более чем. А ещё в тюрьме приходилось в о з д е р ж и в а т ь с я. Целый год. Пиздец. А между этим родная сестра отца - немка-католичка, и церковь по воскресеньям каждую неделю, и на этом фоне самый громкий скандал начала века, связанный с преподобными и молоденькими мальчиками.
знаешь, мой просторный вагон

А сейчас ты чувствуешь, как вся власть над тобой отдана в руки другого человека - и ты уже блять голый, с каменным членом наперевес, с удавкой на шее - да нихуя ты уже не можешь сделать. Подходи и бери - наклоняй и т р а х а й. В то время, как ты будешь тереться хоть об пол, чтобы снизить напряжение - на секунду думаешь о том, чтобы действительно, упасть, вывернув руку, но блять. Зато кафель холодный - прислониться бы к нему щекой, телом, вставшим членом... Мысли плавятся. Скорее всего, здесь есть камеры, иначе никак - не уследишь за подопытным, да и все это место сосредоточие камер - основная функция. А это значит, что ты сам можешь стать звездой порнофильма и тогда конец одной карьеры и начало другой. Паническая атака? Да, самое время. Если бы не п о х о т ь. Мысли плавятся.  Ты пытаешься внутри вызвать в себе память о боли - ты ведь помнишь, как два года тому назад тебе выкручивали руки, держали, прижимали; в то время как раскаленный паяльник выполнял удаление татуировки, тебе потом казалось что хуже этого нет ничего, да и жареное мясо ты зарекался больше не есть. Тогда боль не прекращалась. Ни на секунду. Ни на мгновение. Боль шла из вне. Боль не ушла никуда потом. Судорогой периодически сводит мышцы, а кажется, что пах прожигают раскаленным прутом. Я перевожу дыхание. Боль или похоть? Что хуже? Ох. И во мне уже тоже начинает зарождаться новое ж е л а н и е - разбить Янгу лицо в кровь, сломать ребра, переломать руки - физически уничтожить, но не до смерти. заставить зализать раны, выжить и по новой. И хотя сейчас я не знаю, с каким выражением лица он сидит, но ж е л а н и е от этого меньше не становится. Король порноснов предложил решение проблемы в виде противоядия - ты предполагаешь, что на каждый яд есть то, что его нейтрализует. Правда, еще может парализовать всю нервную систему и дыхательные центры, оставить сердце, да и просто сделать овощем. Но разве ты волен в ы б и р а т ь? Воткнут иглу в вену, и мы все радостно посмотрим на живучесть этого подопотныго.
в тесное депо едва ли войдет целиком

не трогай меня - чужие пальцы в волосах - н е ж н о - чужие пальцы в волосах - г р у б о. не лезь ко мне. Запрокидывают голову, натягивается удавка на шее, ограничивается поток воздуха. Мне нужно крепко задуматься, чтобы совершить нужные действия - подтянуть к себе одну руку, снова снижая натяжение, вывернуть куда велят другую руку, сдвигается в сторону колено, я натыкаюсь на чужую ногу - ботинок - это то есть если податься вперёд, то впереди будет нога, о которую можно потереться - сука - как псина. Спина выгибается колесом в обратую сторону - вопросы Янга вырывают из грязных мыслей - - не буду, дальше что? - сдавленно, с хрипом, без обиды, без сопротивления. мол, давай все это уже к о н ч а т ь. Только блять я уже сам не верил в то, что выйду отсюда. А тем временем кто-то пришёл.

г р е х . держи себя в руках.
в ногах. и здравом смысле. аминь.

не лезь ко мне. не трогай меня. уйди. чужие пальцы тянут загривок к полу, заставляя неестественно прогибаться в спине, скалить зубы. тебе это неприятно ровно на столько же, на сколько нервные импульсы даже эти действия воспринимают как ласку, превращая всё это в обжигающую п о х о т ь. Чудодейственная дурь, хоть абсолютно по-деловому, спрашивай, что это за препарат и где его взять - уверен, что эта херня будет пользоваться спросом в борделях. Впрочем, мы итак что-то поставляем - интересно, что? интересно, такой ли эффект? интересно, каково тем, кто принимает? - у меня самого руки еще долго не потянутся к подобной дури - не заркейся? Не бери в рот то, чего не знаешь; не коли в вену незнакомые вещи - всегда есть сотни, тысячи подопытных, по которым ты сможешь оценить ту или иную реакцию, то или иное действие. Жар, сковавший всю нижнюю часть тела, кажется, захватит всё тело, поднимаясь все выше и выше с каждым мгновением - низ живота горит раскаленным железом, и у меня есть сомнения - паяльником тогда было явно холоднее. Все скатывается до крайне банального желания с е к с а. Я бы сказал, что до жажды.
Когда вечером Ашер так и не объявился, то парни начали что-то подозревать. Точнее, это было все равно не похоже на Курта, который когда обещает появляется. Запустили сообщение в чат - Микки перезвонил Лу, который всегда стоит около ашеровского дома - возможно, это в первую очередь для саомго Ашера способ отслеживать свое существование. - Машина Курта с вечера на месте, да и с собакой Рич ходил гулять, я ему помогал, - Микки матерится в трубку - мол, почему вчера об этом не сказал. Хотя вчера все посчитали, что Ашер уехал к Диксон, которая сегодня рассказывает о том, что с Куртом они не виделись уже недели полторы. Вызвонили Рича, вызвонили Кэннинга, вызвонили балтиморцев и ребят из Чикаго - дилер канул в никуда. Блять, растворился - уехал домой и не вернулся. А значит, нужно искать - Микки подряжает парней на поиски - спросить в притонах, искать в кварталах. И сам он сейчас поедет с визитом к итальяшкам, что снюхались с балтиморцами. И нет, естественно, никто не подумал о том, что всё как обычно перед носом - в порностудии.
Хватка на голове ослабевает - что-то происходит. Мозг настолько одурманен, отяжелел между простыми желаниями п о т р а х а т ь с я и тупо выжить, что даже не пытается вникать в происходящее - да, что-то происходит. Да, скорее всего, кто-то пришёл. Я не хочу открывать глаза - простое любопытство валяется где-то мертвой ракушкой, а у неё есть такая удобная д ы р к а. Я принимаю правила игры и держу глаза закрытыми - я принял правила игры. Да и нет, я нихера не хочу видеть из того, что происходит - омерзительные китайские лица, искривленные вечными усмешками - как масками. Я стараюсь не думать, ладно, у меня уже не получается думать о том, что я стою на коленях полуголый, и да, это могут записать на камеру, это могут отправить куда угодно и за тридевять земель в том числе, и парням, и Диксон, и выложить в интернет, срубив на этом определенную долю бабла. И то, на чем обогатятся другие, станет для тебя самым настоящим позором. Как ты умоляешь, чтобы тебе дали к о н ч и т ь. Ты сможешь после этого жить? Может, уже сейчас лучше руку опустить вниз, заставляя ремень натянуться - петля на шее затянется, передавит сонные артерии, и ты загнешься как самый настоящий рок-н-рольщик - со спущенными штанами и стоящим членом. Только что потом останется людям? Когда ты сдохнешь, правда, все явно вздохнут с облегчением.
А будет ли вообще этот дом? Янг говорил о том, что я смогу выйти отсюда ещё до того, как началось медленное прожаривание на сковородке. Ещё до того, как п о х о т ь спрутом завладела подсознанием, запуская свои щупальца в самые удаленные части разума, вытаскивая оттуда все самые интересные и не очень картинки. Наша память порой действует самым подлым образом, собирая свою папку с различными обрезками - на память. Там разные тела - мужские и женские, там красивые и уродливые лица, там длинные и короткие ноги, там разные люди. В разных позах. По-разному совокупляющиеся - там словно диалоги о животных, только под пристальной линзой микроскопа рассматриваается обычная человеческая жизнь, в которой нет ничего интересного, только бесконечное ж е л а н и е, смешанное с собственным удовлетворением по различным направлениям. Чужое дыхание обжигает - и даже бесполезно говорить о том, что обезумевшие нервные окончания, и этот раздражитель подхватывают с характерным визгом и писком, несут в нервную систему, передавая очередной крайне возбужденный сигнал - я дергаюсь пахом. Я пытаюсь избавиться от желания найти чужую ногу, для того, чтобы потереться о неё как дикому животному.
Хочу ли я домой? Чужие губы касаются скулы и до расплавленного мозга долетают очередные угрозы. К сожалению, я понимаю, что Янг не шутит. К сожалению, но я не передам всей той ненависти, в которой я бы с радостью утопил человека, находящегося рядом со мной. В ночь, когда взойдёт красная луна, багровая от чужой крови. Я с радостью бы убил его - превращая в кровавое месиво, уродуя холёную черно-белую кожу, выдирая вены, переламывая кости, в конце концов перебивая хребет - чтобы точно не воскрес. Но моя проблема в том, что я буду дикой псиной сидеть на цепи - рваться с неё, чтобы ошейник перерезал кадык, превращая лай в хрип. И как бы я не хотел, но отомстить не получится. Пока что. А сейчас нужно просто поговорить с братом.

   итак. интересная поза #99.
   просто позвонить брату.
   просто.

Именно сейчас я бы назвал это невозможным - но ты ведь понимаешь, что именно этого от тебя и ждут. И не сейчас конкретно, а в принципе - когда ты уже, наконец, сдашься Ашер, придушивая себя собственным самомнением. Ты уже всех заебал тем, что ты слишком многого хочешь, поэтому, ну, сдайся. Признай, что поставленные цели тебе не по зубам и все с облегчением вздохнут. Да и сейчас признай, что ты устал - ноги уже тяжелеют и стоять становится неприятно. Рука отвратительно плохо слушается, через силу исполняя приказы исходящего седьмым потом сознания, что циклится на мысли о том кому бы п р и с у н у т ь. Сознание бьется как птица в клетке, не способное удовлетворить такую простую и такую сложную потребность. И сама потребность - раскаленный жар устремляется вверх по животу, подбираясь к диафрагме. Импульсами, заставляющими подрагивать, расходятся иногда судороги по паху, и ты... да как же ты хочешь послать это все нахер. Как же ты хочешь уже послать нахер Янга, утопив его в собственной желчи.
Ты слышишь гудки телефона. Своего. Такие родные.
- Привет, Рич, - хрипло произношу я ровно в тот момент, когда гудки прекращаются и легкий шорох свидетельствует о том, что абонент на той стороне мира вас внимательно слушает. Наши взаимоотношения с братом, что так накалились в последние полгода - да, когда я не уберёг его, не улучшались. И сейчас я был уверен, что он обижен на меня за то, что я внезапно пропал - а заметил ли? Слышу цоканье когтей по полу - тепло на сердце. По-человечески тепло - но это ровно доля секунды.
- Привет, ты где? - голос брата спокоен. Даже обижен.
А я чувствую, как винтики в голове начинают переворачиваться, собираться и выстраиваться в неведомый пазл. Пытаюсь как-то сформулировать свои мысли, однако жар ползет все выше по телу, подчиняя все только одному ж е л а н и ю. Я пытаюсь сконцентрироваться на том, что говорил Янг: - У меня дела появились, - я говорю хрипло и медленнее, чем обычно, иначе дыхание, тяжелое дыхание легкоатлета, не позволит мне не выдать себя. - Поэтому я немного задержался. Что-то скользит по паху, и я делаю шумный вдох. Вздрагиваю. - У меня всё х о р о ш о. - говорю тихо, но четко. Не реагирую почти на скольжение ногтей - уже почти не чувствую и его. А горло пересыхает, скребёт когтями трахею. Вчера было много воды, сегодня - ни капли. Продранное горло явно жаждет. Вот представь, как в глотку вливается прохладная вода и кончи просто от одной мысли.
- Меня не надо искать, - отдельные фразы. Брат на том конце телефона поддакивает, слушая. Я перевожу дух, я собираюсь с мыслями. - Через пару часов я выйду на связь. И снова хрипло, и снова медленно. Жар вовсю подбираетя в диафрагме, облизывая, о б с а с ы в а я её.
И последнее. - Попроси Микки, - в это время ботинок резко смещает между ног, ближе, мыском поджимая мошонку - от ощущений я беззвучно охаю. Слова теряются на полпути, я забываю, что я делал - я стремлюсь пододвинуть бедра, сместиться, потереться - стой, сука. А как же дом? Потереться. А как же вернутья? Потереться, чтобы получить разрядку - чужие пальцы бороздят запястье. Я заставляю себя замереть, не шевелиться. Останавливаюсь. Пытаюсь вспомнить, что я делал. Кусаю себя изнутри за губы, потому что сука надо договорить - НАДА. Чувствую солоноватый привкус железа. Нужно договорить. Тем более, что осталась хуйня. Возможно, потом тебя отпустят - я облизываю губы, я продолжаю. - Чтобы меня встретили - дыхание становится зверским, как после марафона. Я умолкаю, делаю вдох. возле парка, где гуляем с ньюфом, - брат соглашается. Вроде поверил. Мне хочется шумно выдохнуть. На самом деле,  нихуя я не верю тому, что сказал. Но я как послушная нахуй псина делаю то, что мне говорят. Всегда ей был. Возможно. потому что есть слабая надежда, что окажусь дома (нет); возможно, потмоу что надеюсь, что все это закончится. возможно, потому что сводит и скулы, и тело, и пах, и голову от ебанутого желания, которым сковано тело. И возможно, я еще хочу жить. Только я проебался со спокойным говором, но это... я не знаб, что из этого. И Коул, что был в доме Ашеров уже звонит Микки, обозначая, куда тому нужно приехать - Рич включил звонок на громкую связь, ведь в любом случае с проблемами старшего брата буду разбираться его друзья, а не покалеченный младший брат. На том конце сбрасывают трубку. А я шумно выдыхаю.
   Янг, ты доволен?
Ты будешь потом на это дрочить? Ты наигрался уже в куклу, большой взрослый мальчик? У которого вместо обычной коробки с куклами целая, мать его, порностудия площадью примерно в квартал?

16. 04. 2019.

Я ловлю себя на мысли, что уже приближаюсь к той самой тонкой грани, перешагнув через которую, я начну умолять о том, чтобы все закончилось. Именно той тонкой грани, которая называется - падение. Вниз по наклонной. В самую пропасть. Показать, что ты сдался, что ты смирился, что, упав на колени, ты готов бить челом о кафельный пол, присягнув в верности очередному человеку, лишь бы пытка закончилась. Впрочем усмешкой куда-то внутрь себя ты всё ещё осознаешь, что это смешно, что это падение, что это полная потеря собственного чего-то там, что когда-то называлось честью и достоинством - потому что сколько не умоляй, сколько не проси, пока человек, стоящий напротив тебя не осуществит задуманное, не будет удовлетворен полученным результатом, ничего не закончится. Пока что хребет не будет переломлен пополам, разрывая осколками костей изнутри кожу, пошло беляя костными внутренностями, заключенными в оболочку из мяса и оболочек мышц, пока этого не произойдет - и эта картина, если удовлетворит создателя, то тогда пытка будет закончена, и то, это не точно. Поэтому умолять? Вспомни, как ты дробил собственные зубы, когда очередной и очередной раз кусок раскаленного металла касался твоей кожи. Вспомни, как ты сначала молчал, потом скулил, потом орал ебаным благим матом, потом хрипел. Вроде бы сначала пытался осознать, сколько там осталось до конца, а после тело уже просто начало отказывать, превращаясь в один гребаный пласт боли. Сегодня перед тобой новое испытание - в принципе, ничего не изменилось, только раскаленный кусок [железа] уже в тебе. Уже предательски сводит низ живота, заставляя судорожно, как рыба, выброшенная на берег, жадно хватать губами воздух - куда бы присунуть, кому бы присунуть - и та вчерашняя женщина с зубами в вагине уже не кажется чем-то омерзительным. Тебе уже вообще ничего не кажется омерзительным, кроме тебя самого.
Насколько же предательски слабо человеческое тело? То ломается, то кровоточит, то умирает. Корми его - давай ему энергию, умывай - очищай, чтобы не сгнило, одевай - защищай от внешних губительных воздействий, потакай - ублажай все эти низменные инстинкты, иначе мозг загнётся. Вся эта система псевдоценностей направлена по сути только на одно - родись, живи, умри; наплоди после себя таких же двуногих существ и после себя сдохни. Человеческое тело по сути своей абсолютно слабый механизм, который слишком уже подвержен внешних воздействиям - например, препаратам, что можно загнать по вене, превращая себя в Марка Аврелия, венерианскую девушку или станок для траханья. Не надо говорить, что Ашер попался по сути на том, чем занимается сам - попался, наткнувшись на равного соперника. В этом городе выживают сильнейшие, собирают вокруг себя подобных персонажей, у которых не хватает сил на то, чтобы организовать вокруг себя кружки себе подобных, и идут дальше к своей цели. Так вот, в этом городе каждый рвёт за свое место под солнцем - не лезь, отдай, выкуси, порви, выгрызи глотку сопернику, пусти по улицам реки крови, обозначая, что ты на что-то способен. Научись определять свой потолок - выше которого тебе лучше не прыгать, пока не накопишь сил, иначе растопчут, сотрут в порошок. Где-то на задворках сознания ты осознаешь, что Янг влиятельнее тебя - у этого пришлого за спиной китайская мафия и дело его не ограничивается только распространением порнофильмов - это слишком легально для того, чтобы отгонять от себя мелких крыс, избегая привлечения даже лишнего внимания. И ты не хочешь вникать, насколько это место проклято - на сколько этажей здание уходит в глубь и что творится в его самых страшных подвалов, куда исчезают люди, которые заходят сюда навсегда. Ты не хочешь об этом думать - но да, наверху здесь фабрика по производству самых похотливых грёз - тело отзывается на эту мысль благосклонно. Тело охуевает и горит. Тело х о ч е т. А вот Ашер хочет домой - да, видеть кислую рожу Рича. И пусть бы брат подозревал хоть иногда, насколько Курт им дорожит. И собственно ради этого всего, Ашер готов скалиться и на сильных мира сего - потому что имей гордость [во всех дыры] даже будучи самым ничтожным человеком. Отгороди свой рассадник для крыс, обозначь, что этот клочок земли под солнцем - твой. А ну и да, сними свои штаны и принимай вину - когда твои крысы накосячат.
Телефон, кажется, уже давно отнесён в сторону. Очень давно. Решения не приходит - тебе кажется, что ты уже не выйдешь отсюда. Ещё чуть-чуть и твое самообладание окончательно посыпется - осколками фарфоровой вазы, превращаясь в труху и пыль. Тело оказыватся сильнее - и чужая рука сдавливает кожу. Неужели? Теперь что, ты мне вкатишь прощальный укол героина, и мы благополучно разойдемся. Плевать, что я только что говорил брату, что я вернусь домой - смысл этих слов остался далеко на периферии сознания, и я уже не способе в них вникать. Да, я говорил что-то. Там вроде бы было про возращение домой, но это не точно - блаженного конца ты ждёшь как благодати. Будет ли это смерть, оргазм, анестетик - неважно. Главное, чтобы это закончилось - до скулежа. Иголка буравит вену, протыкая - вещество оказывается внутри. Да, нужно подождать. Я углубляюсь в собственные ощущения - хотя, куда глубже!? Стою на коленях. С закрытыми глазами. С перекошенным телом. Ныряй в темноту, что уже давно поселилась внутри себя - как вглубь Марианской впадины, захлебываясь черной водой, когда с минуты на минуты давление пластов воды вокруг превратит голову с алое пятно, расплющит и раздавит. Но ты ныряешь глубже, пропахивая телом то горячие, то холодные (!) течения. Инъекция вступает в свое действие - как будто кто-то резко опустил все тумблеры на драм-машине - дыхание замедляется, сердцебиение успокаивается. Всё бы хорошо, если бы не было так стремно - после разгоряченного действия афродизиака, когда тело, действительно, разгорячилось, выводя и пульс, и дыхание на максимум, заставляя кровь приливать к одному органу, то сейчас внезапная остановка кажется внезапным препятствием - ударом в грудь, и не отъехать бы. Человеческое сердце - мотор, но у всего есть свой пробег - предел прочности. Вот, Ашер - сученыш, ему никак не нравится.
Удерживаемая до этого момента Янгом рука получает свободу - цепляюсь за пояс джинс. Чужие пальцы вплетаются в волосы - треплют ласково по холке. Сука. Я не реагирую на внешние раздражители - поэтому не скалюсь. Но этот жест собачника - похвали собаку за правильно выполненную команду - узнаю. Сейчас ещё дадут вкусняшку. Очень хочется ненавидеть, скалиться, орать, ругаться матом, но... сейчас уже нет. Хочется тишины. Впрочем ты знаешь один факт - вся тишина наступит только после того, как ты сдохнешь. А до тех пор изволь бороться - терпеть, царапаться, выгрызать, стремись достигнуть вершины, которая кажется недостижимой. Иначе - нельзя. Чужие руки ослябляют удавку. Чужие руки распутывают узлы на руке. Тело получает условную свободу - спина остается недвижимой, голова тоже. Чужие пальцы обхватывают другую руку - мы вроде бы так не договаривались - а договаривались ли мы вообще? - и снова игла рвёт вену, выблевывая содержимое шприца. Учитывая, как мне до этого претила мысль инъекций - спидболовые наркоманы самые страшные люди. У них нет цели слезть, у них есть цель - сдохнуть, а это куда более любопытная задача. Я вроде хочу начать говорить, а потом забиваю  - какая разница, что уже ввели - подожди пять минут, и ты узнаешь.
Тебе помогают подняться - как блять учтиво - помогают застегнуться. Ноги - руки / руки - ноги / голова / туловище - все части тела кажутся, как минимум, разрозненными, как максимум - чужими. И тебе кажется, что этот порядок вещей уже не изменится - догоняется второе вещество, замедляя и без этого замедленный сердечный ритм.  Голова становится ватной - словно ты перебрал с хер пойми чем, крепко вырубился на двадцать часов, и вроде бы проснулся, но все никак не можешь проснуться в своем теле. Поэтому кажется, что голова вроде бы и твоя, но вроде бы принадлежит каким-то другим силам. А руки, ноги - ну, они хотя бы есть. Издалека, из ваты доносится цокот каблуков - неспешный. Нет, это не то, что было якобы ночью, когда эти же цокающие каблуки принесли фотографию мертвых близких - сегодня каблуки звучат по-другому. Чужие руки - уже не мужские - беспристрастно прикасаются. Заставляют влезть в футболку, в куртку - ощущение ткани на теле почти что непривычно. Одежда. Вроде она заканчивается - это практически царский жест - вернуть в том же виде, в котором забирали. Вернуть ли? Это ухмылка, это насмешка - мол, я так могу. Мол, я так хочу. Меня хватают за руки и куда-то ведут - в движениях нет никакой спешки, есть размеренность, есть спокойствие. Есть абсолютное равнодушие. Мое сознание путается в бесконечной цепи коридоров, поворотов, подъемов - оно запуталось уже в комнате - отупев, как нож, которому необходима заточка. Кажется, мне необходима заточка под ребра, но это не точно. Длинная сеть коридоров заканчивается - я чувствую свежий воздух. Свежий, мать его, воздух - становится полегче. Но состояние ежа в тумане, которого мутит и плохо слушаются руки, ноги, губы не проходит. Мутит. Янг оказывается совсем близко - шепчет на ухо о том, что путь свободен. Открывай глаза и съебывай.
Я крепко сжимаю в руках телефон и ключи - крепко, настолько крепко, что кажется, что сейчас имущество захрустит, по факту - ключи чуть ли не падают на землю - убираю это в карман куртки. Открывать глаза тяжело. Думатьт тоже тяжело. Открываю - передо мной проводник. Возможно. Глаза мои тупо смотрят прямо - седативы глушат, надевая шоры на глаза любого, кто их принимает. Я слишком спокоен. Я слишком прибит. Я слишком готов лечь прямо сейчас на пол - сердце уже не готово перегонять весь этот объем крови по организму. Сердце устало. Я тоже. Меня передают из рук на руки. И мы уходим. Главное, не оглядывайся и не смотри, иначе превратишься в соляной столп, наблюдая за тем, как поливается серным дождем проклятое богом место.
Когда мы покидаем внутренний двор, то бутылка воды выпадывает из пальцев - лопается при ударе, окрашивая асфальт в мокрый. Человек рядом со мной ржёт - смех долетает замедленно. Я вроде бы чувствую, что что-то не то, но не понимаю. Я спотыкаюсь. Я иду. Я сгибаюсь в три погибели. Я догадываюсь, что похож на наркомана, которого ведут под дозой куда-либо - я знаю об этом. Но я не наркоман (!) - докажи это всем синякам на венах, но там же не дорожки. Я знаю город, но не узнаю где я. Даже с кварталом, в котором я живу возникают трудности - парк кажется чужим. Меня оставляют на скамейке - сейчас я спокойно лягу и усну. В принципе, это и происходит. Неужели все закончилось?
- К у у у р т! - перед глазами возникает испуганное лицо Микки, который трясет меня как грушу - так тяжело было выбраться из забытия, словно карабкаешься по какой-то отвесной стене без дополнительных засечек и страховки - там, на дне, история гораздо приятнее. А темнота удобнее. Но меня выдирают. Чужие пальцы скользят по шее, словно проверяют жив ли я вообще. Взгляд затуманен и плохо фокусируется, однако испуганное лицо Микки выхватывает: - Что произошло? - смысл бояться сейчас, когда уже все произошло? Речь в моем исполнении выглядит, скорее, рудиментом, чем чем-либо необходимым. Я чувствую, что мне нужно поспать. Точнее, я ничего больше не могу - отключаюсь. Меня отводят домой, я вырубаюсь на несколько часов. Уже потом будет душ. Распознавание себя в текущих координатах - время, дата, часовой пояс. Микки объясняет, почему меня не начали искать сразу, фырчит, что недоволен моим поведением и поведением других людей. А я просто молчу. Радуясь возможности сидеть на полу на жопе, курить любимые сигареты и жрать какой-то там бутерброд, все остальное кажется блевотным. В глазах Микки вопросов явно боьше, чем у меня ответов. Я не хочу ничего рассказывать, я не очень хочу говорить. Но надо. - Итак, от порностудии убираем барыг, в квартале три на три. Вообще с шестой улицы убираем барыг на пятую. На это неделя - кого увижу не там, пристрелю лично, - хищный оскал и безэмоциональный взгляд, Микки, ты же умный парень, не спрашвай меня ни о чем. Голос, кажется, хриплым. Следы от удавки на шее подсказывают почему. Следы от пальцы на шее также это подтверждают. Ньюфаундленд черной тушей лежит у меня в ногах, брат залипает у себя в комнате в комп. Наша беседа с Микки переходит в насущное русло.
С одной стороны, я думаю о том, что слава богу, что барыга был порублен руками триады. Останься бы он живых - вся месть вылилась бы на него и не только. Теперь уже только мертвые знают, что случилось той ночью, что повлекло за собой всю цепь событий. Оставим это в той ночи. Я принимаю решение временно носить водолазки с длинным воротом и на неделю уехать сначала в Чикаго, потом в Балтимор.

10. 05. 2019.

Количество баров в Филадельфии явно превышает больше двух. Возможность встретить все знакомые и не знакомые рожи в одном баре всегда стремиться практически к единицы. События, произошедшие в середине апреля, перестали быть чем-то из ряда вон выходящим - они канули в лету. Все понесли из этого определенный урок, ну, если говорить, конечно, про Ашера и компанию барыг. Да и он следил на тем, чтобы указанные условия соблюдались - кому-то врезал по зубам за попытку перечить. В принципе все крайне быстро согласились с поставленными условиями - Ашер где-то был - и вернулся оттуда несколько отрешенный. Сначала чертовски злой, но после злость выкрутили на минимум, остался только холодный расчет, сидящий в мозгу только одного человека. Спустя месяц все вроде бы вернулось на прежние свои круги, но... мы никогда не бываем такими, какими были до? Впрочем это не мешает возвращаться, начиная привычный распорядок дел.
Когда парни зовут меня в бар, выпить-покурить, поболтать-посплетничать, я сначала отказываюсь, а потом понимаю, что в завязке около месяца - надо   нарушать. Надо выбиратья из этой своей скорлупы. Бар встречает обилием людей, знакомыми официантками и почти уже родным столиком на шестерых.
- Ты что ли? Ну, что твой болт-то работает? - хихикает за спиной азиатская морда. Да, я видел, как он оживился, когда мы вошли в бар. Вероятно, пара лишних бокалов спиртного, и язык псины Янга развязывается, но не в нужную для его хозяина сторону. Зато это крайне выгодно для меня. Я чувствую за своей спиной какое-то мельтешение и шумное дыхание. Но не спешу оборачиваться, словно это не про меня - я медленно закуриваю, наблюдая за тем, как парни напрягаются. Горячий рыжий Каин уже на подлёте: - Ашер, что ему надо? - я пожимаю плечами, выдыхая сигаретный дым.
- Ты им не рассказывал что ли, где был и как стоял на коленях перед Янгом? - возможно, если бы история эта произошла на две недели пораньше, то... я бы побледнел, изменился в лице. А сейчас я был спокоен и доволен, как самая лютая тварь - такого шанса я и не ждал. Да я даже не думал об этом, но если тебе судьба дает его в руки, то нужно его пользовать. Я сижу все также неподвижно, не собираясь поворачиваться. Пацан, видимо, много водки выпил - говорят, у азиатов не хватает каких-то генов, поэтому они крайне восприимчивы к алкоголю - парни смотрят на меня удивленно, я пожимаю плечами, мол, может, и было. Но видимо, за спиной у меня разворачивается куда более интересная картина, потому что все взгляды устремлены туда. - Курт, давай мы ему ёбнем, - я мягко улыбаюсь, легким поворотом головы, показывая, мол, секунду. Не сейчас.
- Ну, что собака, ты усвоил свой урок? - Ли ржёт над ухом, по-братски хватая меня за плечо - пацан, ты не охуел ли часом? Или Янг своим подчиненным вкалывает средство, нахуй отбивающее чувство самосохранения? Коул без предупреждения сносит Юшенга с ног - сбивает, подскакивая и роняя парня на пол. - Выбросите его за пределы бара, не бить, - пока я ухмыляюсь. О такой подачке судьбы я мог, вероятно, мечтать. Хотя не мечтал - потому что отомстить мне никто не даст, это повлечёт за собой войну, открыто развязывать войну я тоже не буду. Поэтому я уже смирился с тем, что произошло. Однако... как оказалось - рано.
Действия собаки Янга привели к тому, что мои руки внезапно оказались развязаны. И теперь я сам не знал, к чему меня приведёт происходящее.

12. 05. 2019.

Чем занимается Янг в свободное от происходящего время мы выяснили ещё тогда, перед первым его визитом в притон. Так как человек был важный, то, естественно, охрана окружала его всегда, не оставляя особых лазеек для захватов. Но ничего не бывает совершенного. Человеческое тело слишком хрупко, чтобы было возможным его полностью защитить, иначе все были бы бессмертными. Мне оставалось лишь вспомнить то, что не было забыто - взмах волшебной палочки - и по всему городу появляются нужные глаза и уши, смотрят, анализируют, выбирают необходимую информацию.
Тот факт, что в воскресенье Янг выехал за город, говорил о том, что Юшенг предпочел не рассказывать хозяину о том, как круто он провел пятницу. А это значит, что несколько машин выдвинулось в предлагаемый район действий. Я абсолютно понимал Янга в жажде скорости - нужно было лишь предположить район, где он находится. Впрочем, на третий раз синей субару везёт - нужный мотоциклист замечен на севере. На светофоре машина держится поодаль и сворачивает в пригород куда-то по своим делам. А дальше дело техники - впереди есть несколько крутых поворотов. На одном из них джип выруливает с боковой дороги на полной скорости, якобы хреново вписывая в поворот, по сути подрезая мотоциклиста - и водитель вроде бы успевает выровнять колеса, но траектория мотоцикла неумолимо меняется. Джип угоняет за поворот, чтобы развернуться - в случае чего отправляясь на добивание.

Джип подобно хищной кошке резко тормозит за поворотом, бесшумно разворачиваясь - шины шумят по асфальту. Если мотоциклист не потерял равновесия, то придётся брать разгон, тараня в лоб двухколесное транспортное средство - не убивать - приказ, практически рыком отданный. Иначе вся задумка провалится с треском, а вместо противостояния выйдет дуракое побощие. Джип выезжает из-за поворота - ближние фары выцепляют дымящийся мотоцикл, а также водителя, что валялся неподалеку. Шевеление рук обозначает, что всадник все-таки, скорее, жив, чем мёртв. Машина останавливается в трех метрах от лежащего на земле человека - скорее всего, крепко приложился головой о землю, возможно, что-то сломал, возможно, процарапал себе один из боков, в зависимости от того, на который упал. Ничего, заживёт. Из машины выскакивают двое человек - лица закрыты балаклавами, капюшоны натянуты на голову. Один из них - Коул, кажется, он должен был взять вместе с собой Рэйна. Пригородные дороги в это время пустые и бесконечные как степи - встречных или попутных машин за все это время практически не было встречено, и это крайне сейчас играет на руку. Коул подходит к лежащему человеку, убирая в сторону шлем, внимательно изучая его лицо - это тот, кто нам нужен. Человек вроде бы пытается что-то сделать, но в следующее мгновение в бедро входит небольшой разряд тока - электрошокер выдает синюю искру - достаточно для того, чтобы оставить без сознания нормальную такую девушку - непонятно, как на это отреагирует Янг - лишь бы не отъехал на фоне имеющихся травм, однако это в любом случае будет неприятно, заставляя организм на определенное количество времени сконцентрироваться на этой боли. Пока чужой организм офигевает, в запястья человека вгрызается стяжка, на голову человека надевается мешок. Карманы проверяются на предмет наличия ценных вещей - телефон, деньги, все это уходит в чужие карманы. Ноги также стягиваются стяжками - человека вбрасывают в машину. Тем временем все, что можеть быть как-то связано с аварией на дороге - бережно грузится в багажник джимпа. Мотоцикл - под сжигание.
Ашер не находится в предвкушении. Он вообще озабочен тем, как максимально прибыльно провести эту ночь - как только Янга привезут на место, у барыг будет еще часа два, после этого все должны уйти в подполье - ну, естественно, по домам. Главное, не привлекать к себе внимание и не разговаривать с лицами азиатской внешности - да, с Ли можно, да, ведь он трудится у нас уже давно - что вы дурите мне голову. Дело не в том, что Ашер боялся, просто он крайне не хотел рисковать людьми - это несмотря на то, что барыга - это крайне распростарненная профессия, сегодня есть, завтра их еще больше. Но зачем уж такой тварью-то быть? Тварью я ощущаю себя в тот момент, когда мне звонит Джесс, и взахлеб ревет о том, что кто-то снова умер. Да, пока мальчики дерутся и выясняют кто кого, девочек кто-то убивает. Я закрываю глаза, слушая сквозь сигаретный дым чужие слезы - она просит, она умоляет и она боится. Боится что это не просто косячная партия. А кто-то вышел на охоту. Мне сообщают, что первый птиц пойман.
Тем временем в другом районе города Юшенг выходит из одного из баров. Не самая твёрдая походка свидетельствует о том, что процентное соотношение алкоголя в крови, скорее всего, уже превысило адекватные нормы - неужели верные собаки Янга, что так похожи на каменные изваяния и глиняных воинов из одной знаменитой императорской гробницы, грешат алкоголизмом? Неужели начальник довёл - эта мысль вызывает усмешку на лице молодого парня, что следует за Юшенгом по улице - капюшон, надвинутый на глаза, арафатка, скрывающая большую часть лица - крысы умеют скалиться, а самое главное, любят это делать. Юноша следует за другим - у них вроде не самая большая разница в возрасте, но преследуемый, кажется, выглядит гораздо старше - неужели всё-таки порнобизнес настолько нервная вещь. Юшенга преследуют тенью, достаточно умело, но и без особого желания скрыться - парень слишком пьян, чтобы заметить. Они приходят один квартал, другой - становится очевидно, что Юшенг возвращается домой. Кажется, домой ему сегодня уже не суждено вернуться - парень набирает скорость, ускоряя шаг. - Закурить не будет? - В следующий проулок между домами они заходят вместе, парень толкает Юшенга в тесные объятия силовой бригады, которой руководил рыжий Каин. Парни, как на подбор - ходят в качалку, развлекаются на турниках, бегают полумарафон, активно участвуют в погромах, в свободное от жизни время агитируют за зож - сбивают Юшенга с ног. Мыски тяжёлых ботинок врезаются под рёбра, ломают кости, вгрызаются кровоподтеками в суставы - [этого] бить можно. Вот парни и отрываются. Когда тело перестаёт подавать какие-либо признаки жизни - дёргаться, например, напротив проулка останавливается джип - руки тела сковывают наручниками за спиной, на голову надевается мешок, скидывая его на пол машины.
Одно тело доставлено по расписанию - его утаскивают внутрь здания, в подвал, чтобы остыл. Сырой бетонный пол быстро выводит лишние промилле из организма. Так получилось, но вся злость теперь обращена к Юшенгу, пока везут его хозяина, Юшенгом уединяется один из парней, превращая тело человеческое в отбивную. Чтобы окончательно протрезвел на последок окатить водой. Вытащить в нужный момент.
Я захожу в комнату - прямоугольная коробка без окон, с двумя дверьми - ровно по двери за каждым стулом. Впрочем стулья уже заняты, а это значит, что двери плотно прикрыты. Комната залита белесым холодным светом, что слепит глаза, обжигая люминисценцией. Стулья заняты нашими сегодняшними гостями, прям как в театре, только я уже на сцене. Основные зрители находятся вокруг комнаты, готовые в случае чего прийти на помощь. А все актёры сосредоточены здесь - в комнате 7 х 3 метра. Вся эта история напоминает какую-то сказочную - Маша и три медведя или кто-то подобного рода. Вот и сейчас у меня есть две куклы, и сейчас я буду в них играть - от театральности честно тянуло блевать. Прям сейчас - два пальца в рот. Потому что я из обычной семьи - уровень ниже среднего, ближе к границе нищеты. Нет времени на попытки, нет времени объяснять. Хватай и беги. Отнимай и беги. Сделай своим и бери. В моем случае - ещё на дороге приставить пистолет к виску и пристрелить как собаку. Да, будут последствия. Да, будет грызня - в каждую недовольную пасть по пуле, либо сдохнуть, если количество пастей будет больше, чем заготовленных кусков металла. С другой стороны, меня оставили в живых и вероятно, я должен отплатить тем же - поставить на место, доказать, что я силён. Это как в хоккее, когда одна команда навязывает другой свою игру, но это не означает, что я не смогу сыграть в эту игру. Смогу, но сможете ли вы потом выйти сухими из воды? Я делаю глубокий вдох и вхожу в прохладную комнату - глухой стук подошв по бетону, дверь закрывается за мной со стуком. Дрессировщик вышел на арену. Ну, что, Янг, ты готов?
Мне интересно, что сейчас происходит в голове у Янга - раскроить череп, аккуратно снять скальп, пробурить несколько дырок, чтобы затем пилой снять верхнюю крышку черепа, потрогать пальцами мягкий желеобразный мозг и ничего не добиться в поисках мыслей. Страшно ли ему? Кого он ожидает увидеть перед собой? Готов ли он умереть? Хотя я не знаю, мне кажется, люди постоянно путешествующие по грани всегда к этому готовы, подрабатывая на полставки Хароном, эти люди должны понимать, что бессмертных не существует: сегодня - ты, а завтра - тебя. Я делаю один шаг, другой, наблюдая за тем, как тёмные тканевые мешки, надетые на две головы, начинают шевелиться - как мыши в амбаре. Я провожу рукой по лицу, от тех суток, проведённых в подвале порностудии, во мне осталась вселенская усталость. И я бы с радостью вышел отсюда, оставив здесь то, что принёс с собой, предлагая людям самолично перегрызть друг другу глотки. Но я обязан. Я обязан сделать то, зачем мы здесь все сегодня собрались - если человек преподаёт мне урок, а сам не соблюдает его, то человек заслуживает такого же урока. Я прохожу на середину комнаты, укладывая на стол пистолет с глушителем - дулом к стене. Лёгкий стол, алюминиевые ножки, фанерная столешница, обязательно прикручен к полу. Как и стулья, на которых сидят уважаемые гости - лёгкие, металлические, с подлокотниками. Каждому из них до стола ровно метр, до пистолета ещё плюс сантиметров тридцать. Я знаю, что сейчас никто из них не дотянется - ноги, руки прикреплены стяжками к стулу. Туловище привязано в области торса, той же самой верёвкой, что опоясывает шею - начнёшь дёргаться, есть риск себя задушить. Нет, не такой, как в подвалах порностудии, ведь мы же не садисты, всё-таки. У каждого на голове чёрный мешок.
Я вытягиваю руку, чтобы коснуться мешка на голове Янга. Итак, барабанная дробь - сейчас будет смертельный номер, и дрессировщик вложит свою голову в пасть тигра.
- Привет, Янг, - одновременно я стягиваю мешок, заставляя сидящего человека щуриться от внезапного света. Подобно фокуснику, достаю кролика из шляпы - черные волосы рассыпаются на лбу, закрывают глаза. Я убираю руку в карман, встречаясь с по началу потерянным чужим взглядом. - да, давно не виделись. Я отхожу в сторону - Кейн выглядит, откровенно говоря, не очень, но это уже не мои проблемы - кожанка, шлем и мотоциклетные боты остались в прошлой жизни, передо мной сидел босой человек в джинсах и футболке. Человек был невероятно бледен. Впрочем румянец, прилив жизненной энергии и прочие аспектные человеческой жизни обязательно вернуться к этому человеку, возможно.  Есть подозрение, что в голове у этого шумит очередной штормовой прибой - но ты не переживай, деточка, я дам тебе таблеточку. Убираю вторую руку в карман, становясь похож на какого-то крайне отбитого старшеклассника. Ну, это если внимательно не разглядывать руки, лицо - все мы стареем. - ты вероятно думаешь, что я плохо усвоил урок, который ты мне преподал. Я оттягиваю ворот водолазки, показывая синяки на шее - на самом деле, эти следы оставила уже Диксон. А след от одной удавки удачно наложился на след от другой, и мне кажется, что рано или поздно, в какой-нибудь прекрасный день, я обязателньо останусь без трахеи. Суть от этого всего не меняется : - я помню. - глухо чеканю.
- твоя собака посмела гавкать на меня на моей же территории, во-первых, мне казалось, что все, что было между нами оно там и осталось, - усмешка кривит лицо. На самом деле, полностью я эту историю так никому и не рассказал, что со мной было и почему с тех пор мы обходим порностудию всеми окольными тропами. При том, что после встречи с Юшенгом я мог крайне выгодно продать эту историю, в очередной раз выдавая себя за великомученика. Просто мне это уже как минимум надоело - я не страдалец и не мессия, если слишком часто об этом орать, не дай бог появятся последователи - я делаю то, что должен, и иногда я за это плачу. Поэтому парни так и не узнали на что так, намекал твой прихвостень, однако загадок это оставило много. Зато я искренне развязал всем руки - ведь всем давно хотелось надрать азиатам задницу. Ну, как только двум - но хотя бы так. - во вторых, мне казалось, что своих подчинённым ты учишь тому же, что и посторонних. Видимо, нет.- снова делаю логическую паузу, замирая. Сегодня на арене цирка новый конферансье, и все-таки определенная доля злорадства присутствует, поэтому дышится мне крайне легко. А зря. Из-за этого я говорил много, но пока еще был холоден и методичен.
Я считаю, что свою собаку ты должен воспитывать сам, - я киваю на пистолет. Конечно, ты можешь погеройствовать и убить меня, но тогда никто отсюда не выйдет живым. - тонкий намек на то, что если Кейн будет себя хорошо вести, то мы разойдемся также полюбовно. Поверь, у меня нет в рукавах джокеров с зубастыми вагинами и даже пиковых дам с тридцатисантиметровыми членами. А может, и зря. А может, клин клином вышибает и на человека нужно воздействовать его же методами. Только, Янг, каково тебе оказаться на дне? Ты чувствуешь это бесконечное дыхание бетонного подвала? Ты хочешь оказаться на одном уровне со своей шавкой, ведь вы одной крови?
Человек, сидящий напротив Янга, все слышит, но ничего не может сказать - рот его плотно замотан скотчем. Я считаю, что называть его собакой в этой ситуации вполне уместно. На голове человека - чёрный мешок, на руках - рукавицы, одежда тёмная, вывалянная в грязи, мокрая. Будь моя воля, я бы поместил этого человека сразу в мусорный пакет, но сейчас я создаю иллюзию выбора. Интересно, Янг узнает одного из своих верных псов или ему будут нужны подсказки? Повисает тишина - за пределами комнаты ни звука, на самом деле, здесь человек десять - для подстраховки. Позаимствовали у чистильщиков двухэтажный коттедж с просторным подвалом - мы находимся километрах в двадцати от города. В притоне сегодня пусто, притон сегодня закрыт - на всякий случай. Потому что хватит тупых смертей.
- мне снять мешок или сразу вложить в твою руку пистолет? - я невероятно учтив, почти добр. Остаётся надеяться, что Кейн поймёт этот жест широкой воли.