Брезгливо: от грохота, эхом поглотившего все происходящее, от ненужной, излишней фальши, которую здесь называют зрелищностью, от дергающегося будто в конвульсивном припадке трупа, сотрясаемого влетающими в не сопротивляющуюся плоть пуль, от звона, наступившего вслед за этим. Вывеси труп на городскую площадь возле парка с киосками сладкой ваты и надувными шарами. Пусть все посмотрят.
Или — это просто намек?
Брезгливо: я наклоняю голову в бок, без эмоций взглядом на грязные кровяные подтеки по ту сторону.
Чужой голос из-за спины. Простые и очевидные желания, оформленные в короткие фразы.
Но я понимаю их.
Тем же днем, как Курта вывели из стен студии, стряхнули с его куртки иллюзорную пыль подземных этажей, я четко и ясно обозначил тему-табу: я запретил разговаривать на эту тему, я запретил даже думать лишний раз о том, что произошло, всем, кто был к этому причастен. Но если от Ли с того момента я не услышал ни слова, ни жеста, напоминающего о присутствии Курта в одном из белых помещений черного здания, если Сон Су умерила свой запал, наконец-то переключившись на вверенные ей обязанности без попытки напомнить или подколоть [или выразить, хотя бы, в привычной ей манере недовольство — так быстро в ее глазах кончилась эта «забава»], то кто-то не услышал. Не понял, чем это может обернуться. Я держу голову прямо, по-своему горделиво: да, сработал человеческий фактор. Сыграла молодость, безрассудство и дерзость. Ли открыл загон этой псарни и один из воспитанников оказался в достаточной степени гнилым, чтобы позволить себе ослушаться приказа и тем самым подставить нас всех. Нет. Конкретно меня. Пожалуй, смерть он действительно заслужил — но эта мразь теперь показывает зубы.
Способность отстоять собственную правоту и идти своим путем — да, конечно, в теории звучит не так уж и сложно, бери и делай, взял и отстоял, однако на практике все в одно мгновение обращается в бесконечную грызню за право быть первым, за регалии быть сильным, за себя, за других, и вот мы здесь. Вот одна гнилая фигура, срезавшая под ноль шаткое взаимопонимание. Все гораздо сложнее. Абсолютной свободы, как и абсолютного права, нет никого в этом мире, однако существует идеал, близкий к этому понятию. Такой соблазнительный и манящий. Гнаться за ним — положить всю свою жизнь, пока не споткнешься, не ляжешь упрямым лбом на рельсы под мчащийся поезд. Всего одна — и даже не твоя — оплошность, и можно бесконечно искать виноватых, подбирать оправдания и громкие фразы взглядом в пол, но ничего не изменится. Невозможно уследить за всем. Невозможно проконтролировать каждого: множится количество людей, смотрящих за теми, кто смотрит за кем-то, теряются ровные нити контроля, завязываются неряшливыми узлами, не разрубить, не разрезать.
Из-за человека, избавленного от необходимости бежать и дергаться, решать и фильтровать речь, мразь вырывает на мгновение выпущенный из рук повод и начинает строить эшафот.
Чтобы не рвануться в сторону, когда чужие руки вдруг прикасаются к шее, к голове, вцепляются намертво в волосы — приходится приложить усилия. Приходится — чтобы сохранять лицо и не показывать беспокойства в ожидании животного броска. Но я сжимаю зубы и выступившие желваки выдают напряженное состояние. Под по-профессионально внимательным взглядом — можно почувствовать его прикосновение так же отчетливо, как тянущую в сторону руку — не вырываться, не метаться из стороны в сторону, не пытаться освободиться, что бы не происходило.
А ведь я позволил тебе не смотреть на то, что происходит.
Я выдыхаю резко, сквозь зубы, с шипением, и инстинктивное движение ведет тело прочь от острой — распирающей — чужеродной боли, пока разум пытается предугадать. Выбрать верный из миллиона вариантов. В висках повело, как с тяжелого похмелья. Неприятно. Настораживающе, раскачиваясь перед чем-то.
Для дикаря боль — мерило его самоценности. Но мы же не дикари...
Легкое чувство удушья — не захотел повторяться? — отступает, забирая с собой стягивающие тело жилы веревок, как оказалось, неплохо поддерживающих спину в ровном положении, и, качнувшись неосознанно вперед, я наваливаюсь спиной обратно на спинку стула.
Звонкая цепь времени распадается.
Расцепляется звено за звеном.
Смотрит обезображенное лицо с потеками крови напротив, словно провожает безжизненным взглядом выходящего из помещения человека.

Стук.

Шорох.

Время.

Будь оно проклято.

Сколько прошло времени?
В гулкой тишине на грани ощущений погранично со слухом и зрениям из острого света неприятно тянет, прикасается к небрежно выступившей капле крови сыто чавкающий звук за ухом, поднимаясь из давно забытого, сознанием отринутого кошмара, растянувшегося на долгие ночи, и тянет воздух, выгрызает из-под кожи беззубыми деснами — не верь — самодовольный смак невидимого обезображенного рта, подбирающего дымный воздух, и крохотные их глаза блестят из резкой тени шариками разорванных четок, намотанных на горло под проволочный трос — этого нет — выедает безликая пасть пороховницу вытолченых костей из нефритовой подставки — душно — содранные ногти падают на залитый молочной белой водой бетонный пол, собираясь по дну окровавленной мутной чешуей, зеленоватой от плесени и горькой ржавчины, которой в этом мире в достатке и замирают бумажными кораблями, по весне пущенными, по весне измятыми на ровной безмятежной глади бензиновых луж; я неосознанно стараюсь поднять босые ноги от влажного пола, вверх вплотную к пластиковым стяжкам, бесконечно длинным опорам стула, поджать под себя — похоже на болезнь — от сырости, от падальщиков — успокойся.
Первое желание — наклониться к подлокотнику и зубами, черт возьми, собственными зубами перегрызть стяжки.
Держи себя в руках.
Тебе не кажется, что это тупо?
Что ты обманут таким же человеком как и ты?
Первый вдох — хрипло, сквозь сжатые зубы и окаменевшую челюсть. Дается с трудом — я понимаю, что все это время не дышал, в спазматической глухоте забыв о простой человеческой потребности — размыкается неохотно давящее чувство над грудной клеткой — я словно со стороны слышу, вижу, как сам нервно сглотнул ледяную вязкую слюну — поднимается на вдохе, еще раз, еще, из-под ледяной воды наверх, кто-то за руку, за загривок тянет, и влажные от испарины волосы налипли на лоб неприятным, ложным ощущением, смахнуть, стереть — словно со стороны: резкое / бесконечно медленное, через масляное пространство / движение головой, чтобы избавиться от завесивших глаза смоляных прядей  — и мелкая дрожь по рукам, сжатым в кулаки так, что длинные ногти глубокими бороздами в кожу ладоней.
Темным мехом пробегает стороной крыса, заинтересованно поднимаясь на задние лапы, водит носом по запахам, звукам, и мелким шагом быстрых лап движется дальше — б е з у м н о   б ы с т р о — время растягивается, грозя в любое мгновение вновь ускориться до предела, и понимание того, сколько минут — секунд? — часов прошло на самом деле смазывается в неразборчивые числы уже после первого скачка. Я понимаю, что легко, даже радостно готов поверить в то, что прошло несколько суток или всего пара секунд с того момента, как за спиной Курта закрылась дверь, и стараюсь не думать об этом вовсе, чтобы не дать себе… сорваться? Испытать страх? Позволить задохнуться?
Первый приступ паники — и бесконечное количество мыслей. Организм бьет тревогу. Организм — не привыкший, но знающий, смутно от молодых безрассудных лет помнящий что-то неуловимо похожее и знакомое, так строптиво и старательно пытается включить сирену, ударить по тормозам, достучаться, отрезвить, и хочется обхватить голову руками, чтобы помочь себе, помочь этому человеку, но вместо этого я могу только с — это оказывается действительно сложно — усилием разжать кулаки и стиснуть пальцами гладкие подлокотники стула.
Ты думаешь, кто-то будет тебя искать?
Это поздний фильм для взрослых, не закрывай глаза.
Нет. Я запрокидываю голову назад до тянущей боли в шее и зажмуриваюсь что есть сил. Не верь этому.
Голый крысиный хвост плавно огибает глубокую металлом вспоротую борозду на шее безжизненного тела, тонким хлыстом заводит под края развернутой раны, бередит тонкой полупрозрачной шерстью кровяную корку, едва заметно пачкая плешивый ворс и тянет на себя, повторяя замерший в разложении пролом — крыса слишком увлечена, крысиный голый череп тянется забраться в открытый рот того, кто был и звался человеком, юркнуть под залитую свежей кровью, бессильно опавшую нижнюю челюсть и погрузиться в поиски, выискивая по полости в поисках мягкого, вздутого языка. Нет. Черт возьми. Гребанная крыса только запрыгнула на бессильно расставленные колени трупа, лишившиеся мускульной поддержки, это все в твоей голове. Ее череп покрыт кожей и шерстью. Она движется  н о р м а л ь н о — это только в твоей голове чья-то невидимая рука ускоряет старую пленку. Только в твоей голове кровавые разводы превращаются в глубокие мясные разрезы, разрубившие кости — вспоминай — в помещении звучали выстрелы, один за другим, оглушающе громко и резко над самым ухом — здесь не было ножей — здесь не было стальной петли, медленно затягивающейся под тягой винта на твоем — перестань — на чужом горле.
Что касается твоей щеки в мире, полном безоглядного мрака клоаки, живого, в отличие от тебя, и жадно дышащего мириадами распухших алых глоток? Я ловлю себя на звуке: то ли хрип, то ли плохо сдерживаемая ругань сквозь стиснутые зубы отпугивает неохотно вставшую вновь на четыре лапы тварь. Тебя отравили. В этом месте нет никого, кроме меня, помойных тварей и остывающего тела. Верно?
Верно, воображение революции твоего сердца вместе с чувством реальности затопляется, падает, грязно выбывает.
Каково тебе чувствовать себя выебанным жизнью? По новому кругу, по чертовому колесу?
Это бунт внутри самого себя: и я / не я, ведь кто-то со стороны / бунтую, сопротивляюсь, противлюсь, отвергая простую истину в том, что нельзя ухватить за хвост болтающегося поводка то, что исходно никогда и никому не принадлежало. И устраивать этот бунт я могу столько, сколько позволит время и самообладание, но к результату никакому не приведет.
Очень быстро — попытки выкрутить запястья, чтобы освободиться.
Очень медленно — движение глаз под опущенными веками и нарастающий жар, как при высокой температуре, как от болезни, и кто-то возьмет за локоть, отведет в спокойное место, даст лечь. Я встряхиваю головой, снова и снова сбрасывая неостановимо наползающие ощущения, и стараюсь не смотреть на пол, медленно стекающий к голым стенам, чтобы окончательно не потеряться в том, что есть на самом деле, а что рисует погрузившийся в трип бестолковый мозг — держи себя на виду, пока ты еще здесь. Я сижу на стуле. Я привязан к стулу и свобода от упавших — у т о н у в ш и х — веревок исключительно видимая, не настоящая. Я убил еще одного человека. Меня зовут Кейн Янг и я в каком-то гребанном низкосортном аду, со зрачками в полглаза и нездоровым температурным ознобом. Все. Больше ничего нет.
Поднимая скользкими телами отходящую слоями кожу, они забираются в мышечные волокна, ловя крупицы отмирающего белка, которым щедро делится это тело. Кожа шевелится от их движения.
Н Е Т.
В злом бессилии я дергаюсь, не испытывая ложных надежд по поводу тонкого пластика — конечно, не разорвется — и это помогает успокоиться.
Помогает, отчасти, собраться.
Иди на хрен, Курт. Иди на хрен.
Мертвые образы вновь повсюду. Они прямо у меня за спиной, вот-вот найдут меня.
Медленный вдох. Медленный выдох. Побелевшие пальцы, сжавшие подлокотники — я все еще сижу, запрокинув голову и закрыв глаза, чтобы как можно меньше контактировать с внешним миром, чтобы темнота под глазами, рисующая каждому случайному звуку, каждому донесшемуся запаху новую окраску, неосознанную визуализацию, осталась единственным, с чем приходилось бороться, чтобы не стало хуже — держи это в своей голове — не стало безумным настолько — нарастает. собирается. усиливается— что в это можно будет искренне поверить.

В этом сжавшимся до острой точки мире нет никого и ничего, кроме медленно и неотвратимо остывающего — разлагающегося — человеческого пустого тела и крыс, бесконечного множества крыс, серыми блеклыми спинами сбившихся поближе к угасающему теплу не разведенного костра, никого и ничего, кроме мириада крохотных желтых зубов острее бритвенных лезвий, и вот жадная, голодная пасть в розовой пене надкусывает кромкой резцов сладкое глазное яблоко и сочится по шерсти и нитяному серебру усов вязкое, белое, мутное, и пьют одна за другой сухие глотки разжиженное лакомство словно последнее причастие с благоговением манны небесной, смертью освященной жадно и спешно, чтобы не отняли, чтобы не согнала в сторону чья-то трепещущая тень, и в стрекоте напряженных тел слышится ни с чем не сравнимое удовольствие, когда на по-бумажному тонкий язык падает последняя капля, гулко отражаясь отзвуком в стремительно опустевшей глазнице. Кислой испариной проступает на висках чужеродное желание сбежать, закрыть глаза, отвернуться, но — некуда. Несколько часов назад перестала помогать смазанная боль от впившихся в кожу ногтей. Несколько секунд назад перестала спасать ледяная судорога, охватившая щиколотки — стекший пол обнажает раздробленные кости и голые обломки старых черепов, насмешливо разбросанных в окружении вырванных с ошметками свежего мяса моляров, покойно колеблющихся по краю замершей в стекле воды. Бесконечно быструю вечность взаперти вдруг окончательно перестали собираться мысли — только слепое бездумное повторение одного и того же в бесплодных, но постоянных, неотступных попытках держаться, пока запущенное на разлагающем повторе жало иглы, вдоволь напившись крови, отступает, оставляя после себя свербящее и колкое напоминание глубоко под кожей, под заледеневшими венами, чтобы сделать новый вдох и повториться снова — только то, что привязанные руки словно гвоздями прибило к подлокотникам стула, не дает мне разодрать, разорвать собственную шею, собственное горло пальцами в кровь, в лоскуты и кровяные горячие брызги.
Организм верит в то, что умирает. Отмирают одна за другой конечности — холодеют руки. Отнимаются ноги. Уже не почувствовать, не пошевелить, и с каждой секундой кажется — с каждым годом, разнесенным на клочки ворошащимися крысиными телами — что отсекает темной волной дюйм за дюймом нарастающей паники, выкрученной мозгом до максимальной громкости, сереют мышцы там, под кожей, прошедшие всю агонию смертельного холода — духота и жар кажутся насмешливо-далекими, словно не было — было — когда-то безумно давно, и застывают кости в искусственной неестественной позе, замедляя сердечный бешеный ритм; опускаются веки, не позволяя последним чувством самосохранения засохнуть глазному яблоку — и быть пожраным крысиными шипастыми глотками — запавшему будто от затянувшихся судорог. Организм, погруженный в обман, готов принять все это расщепление на живую. Здесь слишком холодно. Я умираю от удушающей жары. От сырости, не дающей спасение ни живому, не мертвому. Хочется крикнуть — может быть, в шутку — чтобы выключили отопление,
повернули вентиль,
пустили ток.
Я не знаю — не могу быть уверен до конца — душит жара или колотит, заставляя дрожать всем телом, чудовищный ледяной озноб. Я запарился от жары, готовый продать последнее за возможность уронить голову в ресторанное ведерко со льдом под дорогое шампанское или шагнуть с широко распахнутыми объятиями в погребальный костер, чтобы хоть немного согреться. В неровном свете, пробивающемся от давно и уже устало коротящих проводов где-то под потолком, разошлись края глубокой раны, открывшей под собой позвоночник с дрожащим, испуганным блеском старых спаек. Но я еще могу поймать себя на том, что соображаю все тяжелее. Все меньше.
Еще немного и прекратится, пытаясь из последних сил заработать в награду вновь и вновь спазматическими рывками отказывающая дыхательная и сердечная деятельность, пока еще не окончательно погрузившись в глубинное соляное марево мозг не обратился в мясистое вещество, собравшееся в дальнем углу надежного своего панциря, неспособное реагировать на раздражители, не способное существовать и только бестолково пульсировать, предвкушая собственную скорую и неминуемую гибель — продолжающееся и повторяющееся предчувствие, что счет идет уже на секунду и вскоре не будет возможности ничего исправить. Так, словно она была хоть когда-то. Какие-то затухающие обмены веществ еще происходят, но это больше напоминает пляску повешенного с неплотно захлестнувшей петлей на шее, чем серьезную попытку статься реанимированным. Вот, уже. Можно посмотреть со стороны.
     
Субботней ночью она надевает удручающе глянцевые туфли на высоком каблуке и каждый раз его цвет — что та лотерея без выигрыша, текучий оттенок по полированному мыску под перекатом стопы, поди, угадай хамелеонную игру светотени в танцующих шагах; субботней ночью она виснет на моем плече по дороге в очередной клуб и щебечет на китайском так, словно не было всех тех проступков и превышений, за которые ее давно уже стоило пустить по кругу среди самых низкосортных солдат тоталитарного теневого сообщества — в раскрашенных жидким светом стенах я пью в закрытой зоне, пока она танцует с людьми, чьи лица забываются ближе к утру. Субботней ночью мы оба пьем, много, весело, с высоты прожитых лет шагая в сторону беззаботной молодости — ни к чему не обязывающий и ни с чем не связывающий толком отдых в клубе как нельзя кстати в конце рабочей недели и я не против, когда она садится на мои колени, рискуя залить обоих выпивкой из опасно накренившегося в изящной руке бокала. Субботней ночью мы отправляемся на прогулку по ночному городу и я держу руку поднятой так, чтобы она в своих стеклянных туфлях могла прогуляться по бордюру, покачивая обрывком дорогого платья в свободных пальцах. Не женщина и не жена. Не мать и даже не незамысловато-приятная компания на вечер. Ровные и ненормальные чувства. Субботней ночью она разводит длинные ноги в стороны, придерживая бедра руками, и с черного подола на сырую землю падают тонкие змеи с бельмами голодных глаз.

Субботней ночью...
Вздрогнув всем телом, я словно поднимаюсь с огромной глубины, рискуя захлебнуться в той же степени, как и потерять сознание от неожиданного прилива кислорода, но то единственное, что меняется — количество цвета перед отвыкшими от света глазами. Ведет в голове до приступа тошноты. Твоя голова сама решила перезагрузиться. Я делаю глубокий и жадный вдох, ощущая воздух непривычно прозрачным и свежим. Ты выпустил из рук поводок. Жмурюсь, чтобы снова предпринять попытку собраться со зрением. Не переставай объяснять себе, где ты, кто ты и что происходит. Мысли в голове звучат совсем чужим, незнакомым голосом. Не отсюда. Не здесь. Я опускаю голову, все еще ощущая щемящий страх не увидеть рук, но запястья послушно приподнимаются, насколько позволяют никуда не девшиеся стяжки, все в порядке, ты просто позволил панике захлестнуть тебя. И будь рад тому, что тебя лишили возможности ударить виском в край опустевшего стола и прекратить все это.
Из-под толщи застывшей воды я с трудом различаю шаги — обернуться — к р и к н у т ь — застыть. Как пьяный, не соображающий, кто и зачем держит распухшую от бредней голову, я только слабо напрягаю шею, прежде чем невидимая рука заставляет наклониться вперед. Никаких звуков. Никакой человеческой речи. Ты боишься? Я неохотно делаю вдох, чувствуя, как сознание заволакивает новым туманом. Или боятся тебя?

Что-то меняется.
Неуловимо поначалу, но все яснее: передо мной больше нет бездыханного тела и не копошатся, бесконтрольно множась под воздействием какого-то дерьма в крови, сотни, тысячи крыс, с трудом поддающийся контролю взгляд с тяжестью поднимается от пола — теперь чертовски далекого — выше; мазнул по выбеленной строительной пылью стене, по деревянному стыку в повышенной резкости, по неровно потекшим буквам с выпавшими вместе со старой краской фрагментами, ухватился с ленцой и неохотой за смысл, который неизвестный решил вложить в размашистые росчерки — остановись, это не ты — и все еще практически не разделяя нестоящее с порожденным искусственно, останавливается на стоящем напротив человеке. Его я узнаю. Со злым презрением, с плохо скрываемой ненавистью и отвращением одновременно — во мне достаточно осталось еще меня самого, чтобы безошибочно вспомнить только что так зло проговариваемое про себя имя. Так ладно и легко соприкасающееся со спокойным, уверенным лицом. Злая молодая поросль, Курт Ашер. Не зная, сколько времени прошло и действительно ли закрылась за его спиной дверь в каменный мешок, а не в светлую стерильную комнату, я все еще — уже? — достаточно соображаю. И не испытываю особого восторга от новой встречи, начинающейся с темноты.
В помещении есть люди. Другие люди, в масках, закрывающих лица, и это я понимаю быстрее чем даже то, что всем весом повис на связанных запястьях, как в ледяных объятьях мясного цеха. Какого черта ты творишь?..
Какого черта.   
— Если собираешься трепаться, то да, — пересохшими губами я изображаю кривую, невеселую улыбку, и сил уходит на это столько, что подбивает под колени — вместо того, чтобы продолжить фразу и выдать что-нибудь знаменательное во втором варианте, я могу только тяжело качнуть головой из стороны в сторону, демонстрируя критическое нежелание принимать сейчас подачки: сейчас, когда ногами едва могу дотянуться до пола, а руки выкручивает вверх под весом собственного тела; я не в дикой пустыне и это этого величавого жеста  — возможно — не зависит моя жизнь, и можно еще заставить себя перетерпеть чудовищную трескающуюся сухость во рту, под языком, в горле на всей протяженности гортани; если не акцентировать на этом внимание лишний раз; если не давать себе судорожно и бестолково сглотнуть, когда человек скручивает пластиковую крышку и подносит бутылочное горло к губам. Я не замечаю, как, насколько громко и насколько внятно пытаюсь говорить, и знаю только, что до невозможного тяжело сфокусировать плавающий взгляд, не способный зацепиться надолго ни за что хоть мало-мальски важное кроме того, что успел выхватить за первые секунды. Я не замечаю, что на самом деле говорю очень медленно, собираясь с мыслями и еще дольше — со словами, и в знакомом с детства языке вдруг пробивается старый акцент. Не слышу своего голоса, произносящего слова с долгими паузами между.
Ты привел своих собак позабавиться?
Тогда зачем перестроил и перекроил этот эшафот?
Просто так — но не напрячься под взглядами скрывающихся людей уже невозможно. В спонтанной неизвестности, охотно сменяющей ракурсы, как фривольная девица модные платья, не чувствовать под собой твердую почву и не видеть в действиях другого человека знакомой мотивации, возможно, чуть более волнительно, чем можно было притвориться. Практически общение с Сон Су. Никогда не знаешь, хочет укусить или плюнуть.
В самом деле, стоило прийти в чувство только ради того, чтобы отдать Курту должное: нашивку бой-скаута за самое распланированное и красиво организованное от и до похищение он, несомненно, заработал в этом году, на голову обогнав всех своих потенциальных конкурентов за эту регалию. Все те засады, которые устраивали люди из «Вошинво», пока ни в какое сравнение не шли с этими декорациями. Нет. Не стояли даже близко.
Я пытаюсь устоять на месте, чувствуя, как качается почти лишенное опоры тело, но только обхватываю короткую часть веревок пальцами, чтобы облегчить навалившуюся на запястья тяжесть.
Мелкий. Самонадеянный. Ублюдок.
А на что он, в самом деле, рассчитывает? Сквозь дребезжание в затылке неохотно пробирается мысль: ему не нужны ни извинения, ни согласие, ни безоговорочное принятие. И можно было бы провести параллель, но все нет желания. Я вымотался, играясь с собственным мозгом в заранее проигрышную войну за страхи и самообладание.
— Не можешь один? — слово. пауза. слово. Медленно. Кто-то незнакомый снова меняет скорость происходящего, заставляя меня разговаривать словно из-под глубокой анестезии, грозящей превратиться в непролазный наркоз. Хриплый вдох — поднять голову, чтобы не исподволь, а сверху вниз смотреть. Да. Я признаю: тебе удалось застать меня врасплох. Пальцы стискивают веревку. Слабо. Не серьезно. В пересохшем горле слишком быстро не остается слов и, пожалуй, собственная самонадеянность играет ничуть не меньшую по подлости шутку.

I'll use you as a warning sign
t h a t   i f   y o u   t a l k   e n o u g h   s e n s e   then
you'll lose your mind
[indent]Верить словам человека, построившего театр на колесах.
[indent]Верить своим людям — синонимично что себе самому.
[indent]Твердо зная то, что по именам могу назвать причастных людей, я с легкой издевкой изгибаю бровь — я не верю тебе, Курт Ашер, потому что те глаза, что увидели тебя на коленях с прижавшимся к животу членом, закрылись навсегда от моей руки по твоему желанию. Нельзя уследить за всеми? Бесспорно. Но «мои люди» не отребье, побирающееся на помойках и чужом наказании, мои люди — ты приносил в своей жизни клятвы, нарушение которых будет стоит тебе всего? не «может», будет без единого сомнения — на собственной шкуре не раз и не два испытывали гораздо более худшие вещи, чем ты пытаешься продемонстрировать сейчас. Потому что «мои люди», Курт, это тоже «я». А ты готов сказать то же самое хотя бы про тех, кто здесь сидит?
[indent]Медленно и неохотно проясняющийся взгляд все четче собирает визуальные образы, и двоящиеся фигуры людей в черной одежде постепенно начинают собираться до реального — нет. нет, я все еще не могу быть уверен — количества. Молчаливые зрители. Что ты решил им показать, мальчик? Или — какую роль они должны сыграть в твоей демонстрации?
[indent]Едва ли удается принять на веру утверждение о том, что возможное отсутствие свидетелей неожиданно развяжет ему руки до такой степени, что грань между строго отмеренным убийством и кровавой вакханалией станет незаметной вовсе, но память услужливо суетится, стараясь запомнить — может быть все действительно так и есть.
[indent]Может быть, все действительно настолько просто.
[indent]Может быть.
[indent]Неприязненная попытка отвернуться при фатальной невозможности двинуться с места — ничуть не хуже стула держат самые банальные веревки — у б е р и   р у к и — оставляет отказ без внимания. Забегает в пластик бутылки собравшийся пузырем воздух. Льется по сомкнутым губам, но сознание верещит, сознание ропщет, заставляя открыть рот в угоду потребностям организма, возведшим не смертельную потребность в воде до абсолюта. Пей гребанную желанную воду, как в последний раз, пей, пока есть такая возможность, и не выебывайся горделивыми замашками. Это ты хочешь мне сказать? Я давлюсь, откашливаясь в плечо. Смрадная трясина гордыни. Отдышаться. Сплюнуть кислый привкус на пол.
[indent]Лично притащишь. Вот как.
[indent]Но верить себе я привык больше, чем чужим словам, и потому оставляю без ответа элегантный выпад. То ли шутка. То ли издевка.
[indent]Почему бы не позвать охрану и не пустить тебя по кругу в той белой комнате?
[indent]Есть что-то восторгающее в этой наглости.
[indent]Почему бы не просто пристрелить тебя за твои слова в той белой ванной?
[indent]Воздух вокруг прошит, простеган напряжением, но теперь — пожалуй, только моим.
[indent]И от того вопрос застает врасплох, на мгновение раскрывая в памяти порядком поблекшие картины давно прошедшего детства, давно отвергнутой беззаботной юности, никогда таковой не являвшейся на проверку, и словно в те давние времена до дрожи знакомый голос Дэмина, так ладно складывающийся с голосом американской шавки, где-то там, в темной комнате, бархатно погрузившейся в теплую летнюю ночь, вопросы его простые и легкие так, что можно не задумываться подолгу над ответом, рука на плече как-то особенно тяжелая, стертая, сбитая, бесконечно черные смеющиеся глаза и разговоры, тянущиеся без малейшего желания прервать их до самого утра — вот, что было тогда, и сунувшееся в дверную щель любопытное лицо сестры, едва успевшей распаковать чемоданы после очередного долгого перелета, не может помешать бесхитростным мальчишеским разговорам о любимом и нелюбимом, об интересном и скучном, об учебе, может быть, или о новых знакомствах под гнетом невидимой, но всегда, с самого раннего возраста всеми ими ощущающейся силы. Я спотыкаюсь о собственные мысли, когда пытаюсь собраться с ответом — зудит в затылке не к месту пробравшаяся честность и выпалить как на духу короткую фразу «с рождения» мешает обманчивое ее присутствие. Нет, этот город мне не родной. Несмотря на то, что мне было ровно ноль лет в тот момент, как слабые детские легкие вдохнули воздух американской мечты, по традициям семьи они отправили мать рожать в Гонконг и теперь — черт возьми — что-то мешает, не дает усмехнуться в ответ, как каверна в нецелом зубе, зацепка, досаждающая на протяжении всего светового дня, да что за бредни!
[indent]Сколько еще это дерьмо будет мешать мне? — я встряхиваю головой так, что обросшие волосы вновь закрывают влажной завесью глаза, вновь липнут ко лбу, стирая отвратительное ощущение от чьего-то скользкого взгляда, но на несколько секунд от резкого движения становится легче думать. Легче контактировать с самим собой, потонувшем в яде нового века. Я поднимаю лицо вверх, отвечая без визуального контакта. Потому что иди на хрен.
[indent]— Почти с рождения, — высекается акцент, возвращая гладкую английскую речь. Возможность совладать с собственным голосом дает право ответить по-светски ровно. Спокойно, без хрипов и свистов с кислым привкусом на корне языка: почти с рождения, и это далеко не самая ценная информация, которую он может спросить. Я практически уверен в этом. Я практически жду — рядовая разминка на без изысков построенном наспех детекторе лжи в любой момент породит то, на что я действительно — не надуманно, не запутавшись в ворохе лиц и болезненном воспоминании, вдруг поднявшимся во весь свой полный рост, а только потому, что тоже, пусть и иными дорогами, прекрасно знаю свое «место» и пределы своей «свободы» — не смогу ответить, — а ты? — мне практически удается добавить в тон заинтересованности. Вновь ведет в сторону шаткое положение; я сильнее сжимаю веревки, словно это поможет хоть как-то оставаться на месте, но расслабляю пальцы в обратной попытке коснуться уверенно пола — в любую сторону, все эти действия практически не приносят результата и закрадывается шальная нездоровая идея бросить попытки вытягиваться во весь рост и позволить потолочному креплению вырвать суставы к чертовой матери. Но, конечно, не этого ведь хотят собравшиеся зрители. Нет, совершенно точно — кто станет добровольно отказывать себе в возможности посмотреть, как извивается и борется за крупицы комфорта человек; но возможно годы, проведенные во всех казавшихся бредовыми медитациях и восточных упражнениях хотя бы теперь принесут хоть какую-то пользу? Это было бы самым абсурдным, но так на удивление правильно потраченным временем. С неосознанным расчетом на далекое и непредсказуемое будущее. Д а л е к о е. Фантомное «будущее» успело свернуться до размеров одного только очевидного «настоящего», но даже в нем каждая капающая чьей-то кровью секунда туманна, не уловить направление, не ухватиться за подсказку в мигом мелькнувшем отражении.
 
[indent]Ради чего?
 
[indent]Теперь я могу улыбнуться. Сквозь вновь неизменно, безотказно поднявшую ненависть улыбнуться широко и зло в спокойное лицо напротив.
[indent]Пустота, мальчик. Пустота оставляет глубокие и никогда не заживающие шрамы. Пустота оставляет черные провалы на руках, которые ты прячешь в бессилии, пустота ничего не отбирает, ничего не отдает, но поглощает с головой быстрее, чем успеваешь почувствовать ее тончайшее присутствие, она оставляет затаившуюся боль там, где сам ты никогда не сможешь ее обнаружить, сколько бы ни рылся в себе бессонными ночами и какими бы сложными вопросами не нагружал разбитую мигренью голову, ей плевать на усилия и жалкие потуги в бесплодных попытках разобраться и расставить обратно по местам — она проснется сама, затаившись до строго определенного времени, прорвется из-за каких-то совсем слегка раздражающих мелочей и глупостей, от холодной и ветреной осени посреди старых пожухлых листьев, от не к месту брошенного слова или от хамоватого мальчишки, смотрящего снизу вверх, но вдруг сумевшего не взобраться, а вскочить на несколько ступеней выше.
[indent]— Мне плевать.
[indent]Мне так сказали. Мне приказали, дали поводок, толкнули беззлобно в спину без права оступиться или обернуться, чтобы узнать, чья воля то была.
[indent]Смешок: я прикидываюсь дураком, наглухо тупым дельцом, ни в какую цену не ставящим ни чужие, ни собственную жизни, я расправляю плечи и развожу в стороны локти, приподнимаясь на руках от пола — визгливо ноет подкравшаяся боль, остервенело вгрызающаяся в начинающие деревенеть мышцы — правда ведь похоже на попытку вырваться? — и после короткой паузы, выдохнув, когда натяжение, разрезающее запястье, уже привычно возвращается на место, расслабляюсь снова, ведомой тянущей в полу веревкой.
[indent]— Это решили за меня, — это решили еще до того, как я родился.
[indent]Видишь? Я такая же псина, как и ты. Почему же ты не ликуешь? Почему не радуешься тому, где и над кем сейчас стоишь?
[indent]В этой улыбке нет больше презрения — открыто и откровенно демонстрируется только злость и выпаренная до колкого льда ненависть.
[indent]Да что с тобой не так, мальчик?
[indent]В чем, на самом деле, вся суть? Может быть, в чем-то совсем другом: не в том жизненном пути, который научил меня не размениваться на такие правильные человеческие установки, как безоговорочная ненависть или непримиримое желание уничтожить, не в каменном своде внутренних порядков, законов и берегов, которые приходится видеть отчетливее, чем собственное отражение в зеркале по-утру, может быть дело сейчас в тебе — в каком-то шатком, но несгибаемом стержне, в отчаянной звериной наглости и дерзости, которая так безгранично раздражает, которая так и напрашивается на желание сломать. Сдавить пальцами в самом центре и с оглушительным хрустом переломить надвое. Заставить замолчать. Втоптать в грязь и понять вдруг неожиданно для самого себя, что интерес пропал. А затем — начать все с начала. Глаза прозрачные как начисто вымытое стекло и мысли плавают вокруг головы угольными живыми тенями. Но они подождут.
[indent]— А твоим шавкам нравится пялиться, — наконец, на вопрос о присутствии. Повернутый вентиль. Выправленный провод, — meiguo xiaochou, — разведенный костер.
[indent]А я снова и снова пытаюсь разобраться в нем. Как разгадывать китайскую головоломку, поворачивая то тем краем, то этим, и несостоятельность в решении была бы удручающей, не испытывая я подобного же — как прощупывает, уже познакомившись с нужной реакцией на определенный раздражитель, как добавляет в вопрос слово-триггер, вспоминая детей, и вертит потемневший металл под светом, выискивая, как подступиться. Нет. Никаких подсказок.

Светская беседа плавно подходит к концу. Неужто смог заметить камеру? Не поверю, так обиделся на шутку от Сон Су? Она всегда была такой стервой, что не описать словами, так что было бы чему удивляться. Я вот давно перестал обращать на нее внимание — но сейчас был бы рад увидеть ее самое мерзкое на всем белом свете выражение холеного лица и услышать насмешливый голос последней праведницы.
Ее сквозящие интонации, но точно не этот знакомый, родной голос, поднятый знакомой до зубовного скрежета фразой. Этот голос бьет по нервам звонке и острее всякого ножа, и в памяти и в чувствах, своих ли настоящих или навязанных другими, я бесцельно хожу кругами и слабые движения сомнамбула только белым росчерком заметны в перештопаном воздухе, пока не запинаюсь на третьем круге — готовый захлебываться истерикой от нахлынувшего, близкого, до исступления доводящего без видимой причины. Нет ничего более отвращающего и странного, чем вспомнившиеся не к месту картины юных лет. Нет ничего более мерзкого, чем тот же самый спокойный взгляд, что был у давно и навсегда закрывшего глаза человека. Лицо оплавленных свечей и стальных чернилами окропленных маков. Безумие с легким привкусом горечи, дополна напитое паникой, на самой грани с нервным срывом абсолютным, уничтожающим, всепоглощающем, всепрощающим. Ослепительно. Почему у тебя такой же взгляд, мальчик? И почему мне так противно от этого, как не было прежде?..
Мне приходится осаживать себя, приходится вставать на горло бестолковой памяти и мерно начитывать в уме меру вещей. У-вэй. Здесь и сейчас. После долгих лет воспитания в себе понятия дао, выходить в созерцательную пассивность.
— Да.
Удается, пусть с оттяжкой.
Короткий и лишенный эмоций ответ.
Жить — слишком дорого. А вот смерть — очень дешевое развлечение.
Все, что я могу сказать — если когда-то им хватило сил на то, чтобы решить, как, кем и когда я стану, то разве не нелепым будет надеяться, что кто-то там давным-давно не спланировал и мою смерть? Если они спланировали всю мою жизнь, то разве не могли они написать черным росчерком и ее окончание? Залитые красными всполохами улицы Китая. Залитые кровью и ненавистью, прокаженные, истерзанные войной и ложной справедливостью, традиции, воспитание, слепая вера из поколение в поколение — я должен быть таким.
Но, знаешь, лет в двадцать я крепко сидел на наркоте. Возможно, в таком состоянии тебе самому бывать не приходилось, но кому-то из твоих постоянных покупателей — пожалуй, повсеместно. А я, если постараюсь, то смогу найти эту ломку до боли похожей на те, что в конечном счете успешно привели меня в закрытую наглухо клинику и никто, ни одна древняя тварь из рядов нашей туго сплетенной паутины, до сих пор не знает об этом.
С другой стороны, именно Гонконг вырос на торговле наркотиками и подсадил на иглу большую часть мира. Мне ли выражать недовольство, испытывая на себе все возможности, что дали тебе в сырцах те люди?
Я сжимаю зубы — прикосновения к шее в том же самом месте не оставляют места для мотивирующих вопросов «что ты делаешь» или, может быть, «какого хрена тебе нужно», профессиональное касание в одном шаге от медицинского уровня выбивает из-под тонкой кожи удобную вену, и я на несколько секунд закрываю глаза, в этот раз действительно стараясь перетерпеть и не двинуться с места, когда тонкая игла находит уколом цель.
Отсекается как по щелчку колотившая долгие годы — часы — нездоровая аритмийная испарина. Все, все, спокойно. Мы наяву. Это конечная станция.
Медленно усиливается тянущая запястья боль. Бесконтрольно. Тяжело. С непонятным, из ниоткуда накатившим усилием я запрокидываю голову, чтобы увидеть все те же самые руки, все те же самые — свои — пальцы, с недобрым ощущением понимая, что не держат. Не сжимаются так, как пытается диктовать мозг. Что это? Все на своих местах, но веревки вгрызаются в мясо, не давая тяжелеющему телу повторить только что с блестящим успехом провернутый трюк даже близко. Какую хуйню ты закинул? Пожалуй, нет ничего удивительного в том, что человек, уже много лет неотступно вращающийся в кругах наркоторговцев, барыг и поставщиков, выбрал самый привычный себе инструмент, но — присутствие в оставшемся за ширмой сочащихся мутным светом стен пистолета приносила с собой куда как большее спокойствие, чем очередной извлеченный из бездонного кармана шприц. Молчаливая беседа тет-а-тет с едва заметно подергивающимся трупом была гораздо более знакомой — в чем-то, возможно, привычной — и даже в какой-то степени умиротворяющей, чем взгляды людей без лиц.
— Вообще... — тихий, хриплый смех и едва ворочающийся в словно под глубокой анестезией в кресле заправского стоматолога рту мешает выговаривать слова четко, но я держу голову в достаточной степени, чтобы пусть медленная, пусть откровенно заторможенная речь звучала членораздельно и ясно без спонтанных прыжков с английского на никому не понятный в этом помещении китайский, — я бы сейчас предпочел пересесть с иглы, — нелепая шутка из паутины всемирной сети выглядит как нельзя подходящей к месту и упустить возможность ввернуть ее в лучших традициях шпионских боевиков, где очередной Джеймс Бонд кисло отшучивается во время механических пыток на цветной пленке Casino Royale в полный экран, — на чье-нибудь лицо.
Я все еще вижу веревки, желающие проникнуть глубже, под кожу, сквозь кости, но боль притупляется — все меньше ее с каждой секундой. С каждым ударом сердца и прогоном большого кровеносного круга.
Чувствую. Отклоняя голову в сторону от горячего дыхания, прекрасно чувствую. В этом должен быть определенный талант: не дать человеку отключиться окончательно или бесповоротно отъехать на дорогу перерождения, определенный опыт и незаурядные умения рассчитать все так, чтобы держать на постоянном перепутье без права шагнуть в ту или иную сторону. Мне никогда не было все это интересно, работа подвальных врачей всегда проходила стороной, стоило ей начать касаться медикаментозных воздействий — я знаю, как сделать так, чтобы человек не умер от потери крови, иссеченный разрезами под локтями и коленями, я знаю, как свершается легендарная казнь тысячью порезов, но, черт возьми, это действительно уровень и я мог бы даже высказать свою признательность за такой опытный подход, не будь настолько занят.
— Но у тебя оно так себе.
Слишком спокойное. Слишком уверенное в себе. Разве ты не более спесив, чем я?
Разве я могу не хотеть сбить тебя хоть на йоту с мысли, бросаясь, что плевками, тычками, уколами?
Как из-под толстого одеяла прикосновение к телу плавно без единого стыка перетекает в мгновенное облегчение от отошедший на другой план тупой приглушенной боли, неохотно складываясь в реальную картину происходящего, подвязывая и оставшийся высоко над головой крюк, и чужие руки, снявшие с него по неизвестной причине, словно преодолен какой-то неясный рубеж. Пройдена очередная отметка и кто-то ставит красную галочку в разлинованную тетрадь напротив не выдающегося свершения.
Ноги касаются пола — толку от того ничуть не больше, чем дотягиваться только пальцами — ноги кажутся тяжелыми, ватными, себе не принадлежащими, не переступить, не напрячь мышцы, чтобы устоять, и я заваливаюсь вперед, словно пол под ногами потерял форму, успевая выставить перед собой руки, чтобы не рухнуть в полный рост, но чужие руки не дают упасть, чужие руки помогают коснуться пола безболезненно и в гораздо меньшей степени травматично, чем удалось бы мне своими силами. Можно встать на колени. Н е   н а   к о л е н и   п е р е д   т о б о й,  с у к а. Можно завалиться на бок в телесном бессилии. Н е т. С трудом оттолкнувшись связанными руками от пола, я перекатываюсь на спину и поднимаю руки вверх, чтобы, потеряв возможность нормально управляться с богатым набором мускулов, гулко удариться сжатыми кулаками у себя над головой, закидывая в мнимо-расслабленной позе короткого отдыха. Локтями и коленями вверх; лицом вверх, потому что хрен тебе, а не ткнуться лицом вниз и молчать, подбирая слюни и розовую пену с отнимающейся челюсти. Я провожаю взглядом отходящего в сторону Курта, пока не теряю его из виду, и поднимаю взгляд к потолку, теперь кажущемуся таким далеким. Совсем не важно. Не дергает нервным импульсом — и это должно настораживать, должно повышать плотность нервного напряжения вокруг и внутри, но щелкает вхолостую, что тот выстрел, и мнется на месте ни туда, ни обратно.
— Скажи, — соображать трудно. Слишком легко в голове, слишком спокойно, н е п р а в д о п о д о б н о, клонит в сон до самой грани, не до конца, словно в тяжелой маятной бессоннице пытаешься закрыть наконец-то глаза, но мешает что-то, не пускает, не дает провалиться в темное спасение от усталости и беспокойства минувшего дня: вроде бы все в порядке, вроде бы все   с л и ш к о м  в порядке и невозможно поверить в это, невозможно принять и расслабиться полностью, не пытаясь раз за разом проверять, не забыл ли еще, как дышать, как делать вдох и медленно выдох, и лежишь в сузившемся до дюйма мире спокойствия и некой шальной безмятежности, а все тянет за загривок, заставляет оставаться в сознании, нагоняет мысли, приковывающие к пограничному состоянию бодрствования настойчиво, упорно, состояние полуяви и полусна рисует перед не способными надолго закрыться глазами абсурдные картины медленно погружающейся в ночь комнаты, но ты все еще здесь, лишь на половину остановившийся мозг все еще цепляется за каждую незначительную деталь и выбраться теперь, возможно, проще, чем пытаться заставить себя наконец отключиться. Я смотрю в потолок чужой сцены и медленно, тяжело моргаю, высчитывая каждую секунду до очередного вдоха; не забывай, что это рефлекс; не зацикливайся на том, что мешает успокоиться лучше всякого заряда бодрости; не напрягайся. Блять, нет! Нет, нет, черт тебя дери, я  н е   х о ч у  быть спокойным, быть расслабленным, быть мирным, я  н е   х о ч у  чтобы ты снова лез ко мне в голову со своими безотказными игрушками, я  н е   с о б и р а ю с ь  марионеткой плясать под твою дудку, и пока я еще могу сказать себе это — подобного не произойдет, — а братишку своего так же воспитывал? — с неподдельным вроде бы интересом; но если ты решил переходить на личности, Курт, если ты обронил — случайно ли, специально, но тот самый триггер, что легко выводит меня из себя второй раз без осечки, то чем я, в конечном счете, хуже и разве могу оставить тебя в полном спокойствии и ровном состоянии духа — нет. Бросая меня из крайности в крайность ты, дешевый поставщик дерьма по стеклянным ампулам, тоже сухим не останешься. Меня бесит твое спокойствие. Меня бесит, что ты держишь ситуацию под полным контролем в тот момент, как я так жалко и так старательно пытаюсь чувствовать хотя бы собственный — блять — язык и не давать ему запасть в горло, чтобы не задохнуться без чьей-то посторонней помощи.

Напускная добродушность в миле от доброты.
В расфокусе взгляда снова появляется опостылевшее лицо, фатально отрицательная реакция на касание — не замечаю — и отстраненное понимание, что ничего не закончилось, не будет поворотного момента в этой сцене, ложится что-то легковесное за краем зрения. Вряд ли это карандаш или ручка. Совсем невероятно — окажись это волшебный шприц, который разом, одним махом выведет из организма всю запущенную в него отраву без остатка, но хотя бы в том, что это очередной шприц с неопознанный содержимым, я могу быть до конца уверен. Хоть ставки делать в подпольном громком казино: что-то еще, набранное, готовое вдарить по мозгам, и, зависнув отупевшим от анестезирующего давления взглядом в одну абстрактную точку, я отрешенно задумываюсь о своевременности знакомства с пентоталом натрия, павулоном и хлоридом калия на закуску. Беспардонный хлопок по щеке выводит из ступора, вынуждая поднять взгляд и попытаться сконцентрироваться. Не спи, — насмешливо двоится в голове. Не давай себе отъехать. Продолжай балансировать между реальным и искусственным, насколько хватит сил. Погружаясь на глубину, зачем-то успевай всплыть и сделать глоток перед новым нырком. Выводит своевременно, точно по расписанию, чтобы тяжелый взгляд смог наткнуться на оказавшуюся правильной догадку, помутнеть на секунду в качающей заторможенности, но вернуться, зацепиться за слова и обещания. Баш на баш. Честность за честность. Как мило. У меня нет сил подвергать слова Курта сомнениям, как нет сил выражать согласие или доверие — колебание на жестко зафиксированной частоте не оставляет возможности извернуться метким ответом и напоминает о том, что пущенные по вене препараты всасываются в кровь намного быстрее, чем сейчас хотелось бы. Не спи, — долгий глухой шум, как от идущего в адские чертоги метро. Насколько это последний? Я криво усмехаюсь краем губ, не чувствуя, как срабатывают мимические мышцы, не пытаясь даже убрать руку из-под чужих пальцев, ничего бесполезней не придумать ведь, и как по одному несчастному кадру в секунду взгляд смещается к сгибу локтя. Раз — пальцы растирают кожу. Два — наметанный за годы практики глаз находит вену. Три — прижимается игла. Четыре — даже сквозь заглушенные психотропным дерьмом чувства я испытываю панику. Животный не рафинированный страх, от которого широко в неверии распахиваются глаза.
Это знакомо.
В кое-то веки, так до боли, так отвратительно и остервенело до дрожи, так тянет и выкручивает почти полностью онемевшие с дуру мышцы — так  з н а к о м о — что я практически вою сквозь сжатые зубы, наконец-то до одурелого остро на этот — последний? — раз понимая  ч т о   э т о, что не убежать, не отвертеться, не вырваться,  ч т о с первых секунд до первого удара сердца, до того, как игла покидает вену, до того, как начинает жечь глаза и медленным упорством соскабливать налет человечности, и единственное, о чем я успеваю подумать — т о л ь к о   н е   э т о. Только не снова. Н е т. Нет. Нет! Я не слышу собственного голоса, до боли упираясь затылком в пол.
Мелодично трескучий костровой шепот в раз расплавленного до талой взвеси сознания ломится неподъемной черной падалью на плечи, сжимает под сведенными лопатками и кажется вот-вот взорвется в расцветающий дребезжащими узорами багрянец, туйоновой тягой выжигая к чертям даже самые далекие мысли и метания, что удалось еще сохранять от бездонной пасти позабытого, но вскинувшегося на жатву чудовища, и чужие голоса врываются методичным набатом в могильную тишину ставшего просторным гробом собственного сознания, пыль злости в котором единым мигом обернулась мягким белым саваном; лица пересмешников из камня далеко на периферии зрения глумливо кривятся и чье-то сродни пьяному веселье все выше поднимает мусорный вихрь ветхой реальности и тошный запах гниющей древесины — я со стоном заваливаюсь на бок, пытаясь подтянуть к груди колени, но ноги неподвижны, не слушаются все до последней мышцы, только ногти на скрюченных ладонях царапают впустую воздух — я жадно втягиваю воздух, стараясь отвлечься, пока не поглотило, не пробило до каждой клетки, где фонтанирует в синих росчерках ледяного пламени лава, попадая едкими каплями на холодную до мертвенности кожу, грозя неизменно обратить ее в сухой черный, растрескавшийся, ветхий покров — это не тело, это не разум, подсознание бесконтрольно сходит с колеи здравого смысла как по щелчку в затопленной тишиной комнате, а ведь так весело и ладно крутились его латунные шестерни всего несколько часов — я потерял счет времени чуть раньше, чем успел это заметить — как привычно чья-то рука вкалывала в вену барбитурат на паленой воде, оставляя закрытые пятнами татуировок отметины, как лопалась засохшая кровь бурой коркой, как кто-то говорил, подставляя ладонь под бессильно клонящуюся к плечу голову — давно забытое, старательно выжженное ощущение накатывает будто родное, привычное, зачем-то отринутое совсем другим человеком — бесконечный сумбурный поток информации в неясных доселе образах, полных одного только знания, горькой судорогой сводящего сомкнутые намертво челюсти и ледяным комом встающего в горле так, что не вдохнуть, не выдохнуть, что-то, скрывающее нетронутое хранилище воспоминаний — чьи они? свои? чужие? — и безмолвие ярости с надсадным звоном: самым краем сознания касаясь болезненной содрагающейся памяти, я пытаюсь избавиться от нагнетающего кровь жара, подступившего к самой коже изнутри, окрасившего в цвет разложения и поражения под потемневшими веками, как вчера, как час назад, как кто-то лежит среди обломков своей машины на никогда не существовавшем на картах девяностом шоссе, окровавленный, умирающий после той аварии на скорости в девяносто миль в час, с торчащим между ребер обломком пластиковой трубы, оживающий... с протяжным сипением, практически стоном — может быть, действительно:
— Закрой пасть.
В шатко опрокинувшемся мире — то ли ругань, то ли просьбы, то ли угрозы, то ли хрип. Я мысленно ломаю руки. Самому себе — и колкая реакция на брошенную ответной подачей мерзость находит только слабый отклик, стремящийся затеряться в анабиозной пустоте, охватывающей все и большее, с запасом, на многие мили насквозь. Нет. Иди на хрен. Находит. Пробивается. Вскрывает на живое под плотным куполом лопнувшей сукровицы. Я упрямо стараюсь подняться, упираясь связанными руками в пол, пытаюсь сесть, сосредоточенный на этом действии, как сапер, пытающийся решить непреложный вопрос «жить самому» или «умереть всем» перед выпотрошенными внутренностями боевого заряда в десятке одинаковых проводов, тяжело, будто со скрипом: мразь смеет касаться своим грязным языком тех, кто не заслуживает подобного смрада. И вроде бы — б е ш е н с т в о. Сладко на вкус и кружит хмельно голову. Истечение после долгого ожидания и одновременно с тем незримая петля, что сдавливает шею — я даже не пытаюсь на него напасть. Не пытаюсь ударить, не чувствуя больше онемевших рук. Я могу только смотреть исподлобья зло — практически  ч у в с т в у я  как зрачки сужаются в бесконечно острую точку от того самого героина, что уже раз едва не загнал в железные стены камеры крематория. Героин. Мать твою, ты  с е р ь е з н о ?! Слишком быстро и слишком глубоко. Быстрый и резкий толчок в спину и головой в ледяную черную воду.
Я полу-сижу, упираясь в пол мелко безостановочно вздрагивающими руками, единственной опорой и точкой соприкосновения с самоконтролем, давно уже отнятым, вывернутым наизнанку, и не чувствую под ладонями ничего, ни тепла, ни холода, только сопротивление того, что не дает рухнуть обратно и приложиться виском со всего размаха. И не могу сдвинуться ни на дюйм дальше. Ни вверх. Ни вниз.
Чуть больше доза. Всего один шприц, всего один куб, подогретый на согнутой ложке билет в один конец, но я все еще хоть как-то, хоть немного владел собой. Да — невыразимое и не находящее выхода желание, жизненная пагубная потребность в намерении наказать за наглость, за все беспардонные касания, потребовать расплаты за дерзость, отчаянную и неоправданную, было превыше возможности остановиться, не разгонять сильнее кровь, не давая помощи наркотику в безраздельном властвовании над головой и телом.
— Ты все равно, — глуховатый безжизненный смешок; не держат мышцы; кажется, я прокусываю губы до крови, чтобы удержаться, но не замечаю этого, не обращаю внимания на далекое мгновенное ощущение, — отсосал бы на камеру лучше...
Похоже на страшный затянувшийся сон. Безэмоциональный винт старой заржавелой гарроты затягивается там, за деревянной подпоркой, гнутый в петлю проволочный металл обдирает кожу под кадыком, но руки не нащупывают ничего, кроме собственного ставшего ненавистным воспаленного горла, почему-то предательски переставшего пускать такой необходимый и свежий воздух в легкие, пока не начнут закатываться глаза в кровавой пелене, пока не пойдет последний перегон остатков кислорода, и даже тогда палач не остановится, даст лишь краткую передышку, слишком издевательскую и приторно-правильную, чтобы не дать умереть раньше времени, все слова сменяются молчанием и отчаянными попытками протолкнуть сквозь горло хоть сколько-нибудь, хоть крупицу, хоть вкус на язык, сломать себя и податливые хрящи, расцарапать кожу скорее, яростнее, и несколько препарированных под чьим-то взглядом секунд дышать жадно, наслаждаясь каждым глотком. Героин. Ломает запястья, желая уложить на место, но я не двигаюсь. В шаткой устойчивости, с побелевшими пальцами, сгорбленной спиной и сведенными лопатками — становится холодно настолько, что пробивает нешуточный озноб — наркоман откинется спиной на стену, расслабленно позволяя вожделенному наркотику петь по нотам свою долгую песню — становится холодно и подступавший жар напоминает теперь далекую галлюцинацию, шутку нервной системы, выброшенную под самый занавес — выламывает локти, стаскивает вниз, прибивая невозможностью — н е ж е л а н и е м — двигаться. Шарашит в вернувшейся аритмии сердце, постепенно замедляя такт. Медленней. Еще медленней. Я зависаю, прикованный взглядом к чужому лицу, но далекая от ощущений судорога приводит в чувство — на впившихся в пол руках сжимаются, медленно подбирая пальцы, кулаки. Отходят в сторону недвижимые соглядатаи, не спешащие присоединиться к веселью хозяина положения. С трудом поднимается грудная клетка, через силу, неохотно — вдох. Забытый выдох, воздуха нет. Нет.
— ...чем любая шлюха. Так...
И вот еще вчера екало в груди надсадно и гулко, какие-то волнения, рабочая суматоха, принятые на холодную голову решения, давила поздней ночью ленивая загрудинная боль с классической отдачей под левую лопатку, хрустели под плотными мотоциклетными перчатками нещадно фаланги пальцев, дребезжала после неудачного падения в спортивном комплексе коленная чашка и вдруг — тишина и мерные глубины. Как белым утром после череды повторяющихся пробуждений белые мыши, серые черти, черные крысы растаскивают по зубу все «до». Теперь под руку — под локоть, сохранивший ощущение тяжести от прикосновения — ведут только вперед и ни шагу назад атрофия, астма, асфиксия, атония.
— ...поделись этим со своей qinaide.

Того времени не было: выжгли, убрали подальше в надежные сейфы документы, справки и выписки, того времени не существовало, щелкнула и выпала кость из натянутых четок — слишком сильный удар по репутации был купирован после первого срыва и проведенное время в клинике обозначилось безликим «отдыхом» и «академическим отпуском» от дел триады в Гонконге и методичным выстраиванием статуса в Филадельфии. Этого не было. Не со мной — так следовало говорить. Следовало не помнить, никогда не поднимать, никогда не возвращаться обратно. Просто забудь об этом и двигайся дальше, никогда не позволяя себе оступиться настолько же нелепо. Помни о том, куда дорога закрыта.
Но то время  б ы л о.  Ютилось в памяти.
И вскрылось в самый, конечно, удачный момент. Все может произойти, и все происходит. Постоянно. Из костного мозга вываренных мосолов, в фантасмагорической правоте выдрессированная правота разума гласит нараспев естественную гениальность, развитую гениальность, собранную, сложенную, взращенную с упорством сумасшедшего, тяжелый грех вместе с ней неотступно в перетянутых вываренными бинтами раздробленных запястьях только что с дыбы; агония задушенного крика и есть тишина, есть непримиримое согласие внутри, и агония тишины есть — с рыком срываться, отдаваясь без остатка дочиста, досуха, в прочной звериной сцепке с кем-то там, чем-то там, с убийственной страстью желающего жадно и пьяно дышать оседающей в легких гарью и выживать упрямо только ради того, чтобы бесхитростно почувствовать до самого изнаночного шва боль потерь и разочарований от выпущенных из рук возможностей, и это — т р а н с — когда-то в густой крови из разбитого носа, сочащейся бурно и весело наружу, стекающей внутрь по горлу опаляющим жарким током, в надсадном рвущим глотку кашле распадающихся, сокращающихся вхолостую легких, на которых из каждых — всего два, работали сорок лет, не подводили практически ни разу — медленно приходит осознание себя в пространстве и роняет вновь, заботливо подставляя подножку натянутой через гулкое помещение проволокой. Ощущение своего тела, тела чужого и незнакомого. Как старых обесцвеченных до темноты фотографии с подрезанным краем, с сигаретными ожогами, засветами пленки и пыльным не стираемым налетом, накопленных насыщенными событиями днями одна за другой, одна под другой. Все в красном мареве лопнувших сосудов слезящиеся бесконтрольно глаза.
Тогда с каждым днем становилось все только хуже.
И больше ничто не помогало. Ни секс, ни наркотики, ни боль, — ничто.
Он бы не нашел это сам. Не нарыл бы собачьим чутким носом, не смог бы спросить, выведать, собрать по уклончиво указывающим фактам, Курт никогда бы и ни за что — как и всякий иной человек на этом свете — не смог бы узнать, но это произошло. Сложились обстоятельства так, что перед глазами опытного наркодиллера расцвела во весь дух неприглядная в своем откровении картина: вот человек, который не так бел и чист, как всегда неотступно от принципов демонстрирует, вот человек — жалок в надежде выкарабкаться и бесплодных стараниях, прост и открыт — тебе удалось залезть в голову, быть может, слишком неожиданно для самого себя. А может быть, это то, чего ты хотел. Всковырнуть, расколоть перезрелый орех легким щелчком пальцев над твердой кожурой.
Тогда было действительно многое.
Шлюхи — американские с острыми стрелками по верхнему веку, китайские с лицами под древние белоснежные маски. Бордели — просторные комнаты с почасовой оплатой и темные с узкими коридорами и тяжелыми портьерами в золотой цветочный узор. Притоны — по-магазинному быстрые обмены одного на другое в порядке живой очереди и расслабленные залы, заставленные дымящими курильницами. Загулы. «Отдых». В памяти чередой не ответы, только шаткие предположения вариантов на поставленный вопрос, но ни за один тонкий хвост не ухватиться, не подцепить, в тяжелом прерывистом дыхании кроется неподъемная смертельная усталость, накопившаяся от бесплодных попыток сложить стремительно разбивающийся на мелкие осколки мир перед мутными глазами, такой блеклый, линялый старой тряпкой мир, где даже воздух несет непереносимой вонью, но вместо прогресса, вместо сложения только все дальше и дальше разбросанные, разворошенные куски, словно маленький ребенок растерял кусочки паззла, раскидав их по всему заснувшему дому, — год... — голос дробится. Каждое слово с шумным придыханием, стекающим на неразборчивое сипение. Сомнительная исповедь. Собирая и разбирая. Каждый раз теряя все больше и больше фрагментов, пока в конец не станет невозможным восстановить хотя бы часть картины — я мог бы сказать, что ощущаю самого себя тем паззлом, высыпанным из уютной картонной коробки и растащенным по помещению кусками битой посуды, которую вроде бы пытался кто-то заинтересованный в том склеить, вроде бы собрать, да все не правильно: и безраздельно каждое в себе ощущается теперь разбитым, изгаженным, искореженным, — или... — разбитая грудная клетка, упрямо поднимающаяся на вдох и опадающая после слишком затянувшейся паузы, — боль... — ...но. Мне больно, физически выламывает суставы, скрежещет по сухожилиям, сводит мышцы и хочется подобраться, сжаться комком воющего изнеможения, но тело отказывается подчиняться, сопротивляется тому, чтобы двинуться хоть самую малость — я далеко не сразу понимаю, что снова валяюсь на полу, мечусь, пытаясь перекатываться из стороны в сторону в полном анабиозе: я двигаюсь только в своей голове. Там, в реальном мире, в настоящем, твердом, надежном, только короткие и обрывистые движения недо-судорог, не изменяющие положения тела. Сломанное дыхание, подчиняющееся только если помнить о механических действиях. Кажутся обломанными зубы, как у злого пса, так самоубийствено и старательно стремившегося перегрызть неподступные железные звенья собственной цепи. И только одно на самом деле стойкое, открытое и откровенное ощущение — мерзости, — ше... — в первую очередь, к самому себе.
Боль-ше.
Больше всего я боялся, что привычный образ жизни, манера, которую создавал годами, бережно поддерживал, подкармливал вечно голодных серебряных рыб, будет нарушен, истоптан кем-то другим. Случилось. Битое стекло, бесшумно пересыпающееся при каждом тяжелом движении головы между пытающихся стиснуть виски ладоней, устойчивое неотступное чувство — отпусти, расслабься, и голова взорвется, вдребезги разлетится к чертовой матери, и в странном полубреду я не могу отнять рук, тыльной стороной прижатых к горячему лбу, пока сознания не перекрывает снова, уже на чем-то другом, на чем-то старом — новом — зацикленном — держащем на плаву — следующий перекат. Следующий круг персонального ада. Страх продлевает жизнь. Страх поддерживает стабильность.
Воспетый философами и священниками глубинный ритуальный страх, искренний и чистый, как снег и подлая шакалья боязнь с кривыми вонючими зубами, и иррациональное марево, колотящееся в черепе с каждым ударом сердца.
Терпение переливается легко сверху вниз, как вода в клепсидре.
Боль-ше я не задаюсь банальным вопросом о том, почему бы Курту и в самом деле меня не убить. Вот так, запросто, приставив пистолет к голове и нажав на курок, почему не сделать все дешево и без лишних телодвижений, одним жестом поставив на карту все, что есть, было и могло бы быть — рискнуть, как в самом лучшем казино, и посмотреть в живом кино, как изменится привычная действительность. Какой человек придет на смену. Как быстро утонет в кровавой войне двух титанических сил один, по сути, не такой уж и большой промышленный город, притаившийся на побережье в тени Нью-Йорка, как скоро подорвутся ищейки, наплодив на улицах сплошной синий цвет и размеренное мерцание красных и голубых огней под каждым окном, стуком в каждую — казавшуюся доселе безопасной — дверь, и куда лихим падением трассы повернет эта дорога, стоит только один раз легонько толкнуть полированную до блеска плашку домино. Грязь. Все станет грязью, все стечет в багровый закат. Дурак или безумец давно бы сделал этот незамысловатый шаг в жирную скользкую землю. Дурак или безумец — я ловлю возле себя движение приближающегося человека, абсолютно пропустив стороной тот момент, когда он отходил.
Терпение? Почти кончилось. Чужое, терпкое, кофейное.
Он не дурак. И вовсе не безумен. Он прекрасно знает то дело, по которому движется, и от этого знания становится еще постылей, еще тошней.
Я отключаюсь. Я могу дать себе в этом отчет на белой бумаге под росписью — отключаются одно за другим чувства и рефлексы. Линяют, мертвея, цвета, обращая мир с бестолковую черно-белую мозаику и искажая потрескавшиеся контуры образов, иссекая разделяющие глубокие черные полосы между какими-то людьми, какими-то расплавленными жестами, со стороны кажущимися надуманно-медленными. Они движутся нормально. В ровном течении времени, где только я словно завис на одном месте и даже моргаю с невыразимой тяжестью. Мутнеют и теряются звуки. Нет вкуса. Нет запаха. Есть на острой кромке чужое имя. Вспышкой зажигалки около кожи. Свистом плети. Тяжестью, навалившейся на плечи.
Уродливое гнездо, свитое местью, темнота завесой по зрению с краев, как расщедрившимся в руках фотографа глубоким виньетированием, в которой копошатся хищные твари.
Сквозь бесконечно глубокие паузы пробиваются негромкие слова и я хватаюсь за них так же жадно, как истончающийся воздух, вырываю себя из удушливой тесной клетки, надтреснутой колбой осветительной лампы держащей в прозрачных, чуть закопченных стенах: «...на тебе клеймо». Сытый, довольный и похабный блеск предмета в чужой руке, с механическим щелчком выбрасывающего тонкое лезвие; полумрак, укутывающий постыдную тайну. Заглушенное препаратами движение — дернуться — только бессильно податься в сторону, анестезийная, будто не своя, будто не отсюда боль стекает теплой каплей под пояс, — уб... — оставляя глубокое тянущее ощущение и выкрученный на максимум треск вспарываемой кожи, под направленным микрофоном с завесой шумодавителя, кристально-чистый и отчетливый звук кажется мне гораздо более ярким, чем теряющееся в выступившей крови лезвие, — ...людок, — только слегка колыхнулся воздух. Вязкий, липкий. Психическое расстройство с преобладанием двигательных нарушений. Из крика только облако розового пара, зависающее над ссохшимися синюшными губами.
Я открываю глаза. В колеблющейся завесе — долгое ровное полотно пола, в который упираются побелевшие руки, подставкой ставшие упрямому лбу. Когда смог перевернуться, оставляя незащищенной спину, чему так противился совсем — недавно? или очень давно? — блекло и тускло покоятся оброненные капли крови. Колени подняты к груди и я почти стою на четвереньках — если бы мог выпрямить конечности, а не подбирать под себя в ожидании нового тупого спазма, вырваться из которого во много раз сложнее, чем укрыться от некой боли извне. Для дикаря боль...
Но мы не дикари. И эта псина, в конечном счете, тоже.
Зубы накусывают онемевший язык, головой вниз — не задохнуться, но приливающая кровь давит ничуть не меньшей силой. Я жду ножа, вспарывающего вдоль позвоночника, но вместо этого слышу только зациклившийся в голове тончайший треск. Тварь. Это ведь просто яд. Примитивный, собранный на закрытых плантациях, вываренный в подземных тоннелях, это черная отрава, пропитавшая кровь, выкрасившая кроваво-красным цветом серебристый ихор, — это... — все так же: сухо, с болезненным — д о в о л ь н ы м. ты ведь скучал по этому чувству, распирающему вены? — придыханием, — тебе пло... — я жду, что встанет сердце. Я жду, что каждый удар станет последним, но ничего не происходит. Ничего не меняется в этой колбу. В ледяном жару мартеновской печи то ли наркотик колотит тело без остановки, то ли попытка сохранять хоть такую позу высасывает из оскудневших мышц масляные крупицы, — хо... дается...

Я не понимаю, от чего колотит сильней.
От наркотика, вольготно устроившегося в новой стадии поглощения.
Или от отвращения — нестерпимого, невыразимого, когда кажущаяся раскаленной ладонь опускается на спину.
От  о м е р з е н и я.
Бьет в висок злостью и ненавистью — не смей прикасаться ко мне, шавка! — но тяжесть чужой руки не стряхнуть, не сбросить заторможенными движениями, сцепившийся нерв под лопатками единственное, чего можно добиться, и медленное прикосновение растягивается выше; мозг цепляется за него, как за случайно мелькнувший в мутной воде обрывок провода, тащит к себе что-то живое, горячее в этом смертельном холоде, каким бы убогим и мерзким оно ни было — хоть что-то, напоминающее о том, что тело не отмерло разом, что способно чувствовать что-то извне. С болезненным стоном вдавливает в пол, заставляя сильнее уткнуться в подставленные ребрами кулаки. Все, что может разум — стремиться избавиться. Все, чего хочет тело — не отпускать то единственное, что держит на плаву. Даже если провод в воде распугивает латунных рыб нескончаемым ворохом испепеляющих искр, если это поможет, если это спасет...
Скручивает тошнотворный позыв, принося с собой абсурдную ясность: будь здесь. Кто-то чужой в тебе просто хочет больше. Больше дозу, чтобы вернуться в каббалу, намотавшись на раскаленное колесо внутренностями от одной прозрачной ампулы до другой, кто-то другой смеется в темноте, подсказывая когда-то выученные маршруты, пройтись по которым можно с закрытыми глазами в полном забытьи, безошибочно натыкаясь пальцами на руку дающего, кто-то другой — будь собой — не давай ему стать главнее. Не давай ему поверить в то, что это дерьмо в крови хоть когда-то тебе помогало.
Не смей прикасаться ко мне.
Унизительная неспособность сопротивляться вжимает в пол сильнее чужого веса. Еще один шприц. Еще один приступ — разве я многого прошу? Еще один гребанный раз, 200 километров в час по бесконечной трассе в бетонным отбойником в конце, еще каких-то сраных жалких двадцать грамм по ноющей вене!
Зрачки в точку. Я с хрипом запрокидываю голову вслед за тянущей вверх хваткой и крепко закрываю глаза, сжимая веки.
Голос слово за словом проталкивается сквозь ропчащую пелену.
«Выбирайся».
Не дай этому дерьму поглотить тебя — вот, что говорит этот человек. Вот, что я безумно устал безуспешно повторять себе.
Сколько времени нужно отвести человеку, чтобы дать ему удивительную в своей неповторимости возможность достигнуть апогея своего страха и без остатка одним рубящим шагом поддаться оцепенению, заботливо заключающему в самую близкую, самую добровольную тюрьму навсегда остановившегося в развитии сознания? Я прекрасно знал ответ на этот вопрос — я, потирающий задумчиво пальцами внутреннюю сторону сгиба локтя, я, делающий надрез на чьем-то локте по обратную сторону так, чтобы скальпель без сопротивления вспорол нервяной мешок, но сейчас кажется невозможным собраться. Вытащить из распухшей головы хоть одно толковое слово. Мировая история негодует, заламывая помпезно руки: где, как не в красных комнатах и закоулках бесконечных улиц жили на протяжении многих веков люди, не имеющие конкуренции в изощренности пыток? Мировая история ревет, возвращаясь к удушливому в своей отвратительности и низости шепоту, обжигающему скулу.
   
Недосягаемо далеко прозвучавшее — кому-то — указание оставляет наедине с медленно стекающими мыслями. С подрагивающими бурыми каплями на полу, подрагивающими в расшатанном зрении. Потом — тикает вырванный с мясом невидимый часовой механизм — чье-то короткое и точное прикосновение к шее, видимо подошло время проверить пульс и опровергнуть недоверие к угнетенному дыханию. Потом — собирающая в себя малейшие отзвуки тишина, сдавливающая со всех сторон. Потом — я подтягиваю руки ниже, чтобы впиться зубами в кость.
Если бесконтрольно долго и необдуманно ясно смотреть в глаза собственному страху, находясь под самым потолком здравого смысла и до самых гланд захлебнувшись слепым пожаром, рано или поздно бродячие люди и шальные птицы в соляных перьях на твоем камерном необитаемом вроде бы острове начнут приносить с собой только бесконечную угрозу, вытягивать по крупице — от них лопнут голосовые связки и жилы на шее, прорывая кожу наружу, на вольное синее солнце, рано или поздно останутся глубокими провалами глаза и повиснут на нервах круглые глазные яблоки, спазмами из глотки изрезанный тем взглядом человек выблюет в крови и желчи спазмами ливер, от прокуренных долгими годами легких до метров влажных в сальном сизом блеске кишок.
Сбой сердца и остановка пульса.
Три, два, один.
Уже поздно будет задаваться вопросами. Поздно спрашивать у покойника, бередя взглядом вывалившийся в пыль и песок раздутый желудок, попирая ногой в лакированном ботинке печень или, может быть, истекающий гнилостным соком желчный пузырь — что же ты наделал?
Это закончится. Повторяющееся прикосновение к шее кажется чуть более ощутимым. Более заметным. Отпустит. Отпустит? Сквозь сквозную дыру в затылке пробивается мысль о том, что пытки, устроенные собственными руками, могли не заканчиваться очень долго. Слишком долго. Черт возьми, бесконечно — и от этого не становится ни легче, ни проще, что бы там ни говорили знатные специалисты со своих уютных кресел. От этого становится только хуже: преуспев в чем-то, ты далеко не сразу готов принять, что кто-то другой может быть в этом деле столь же хорош.
Под горящими веками я вижу и слышу стекло, взрывающееся внутрь с тяжелым, похожим на кашель треском — я задыхаюсь кашлем, пока кто-то приподнимает за плечи и не сильно встряхивает — кривые стрелы осколков, летящие в ничем не прикрытый живот беременной жены и лицо маленького ребенка, завесить все окна дырявой черной пленкой, закрыть взвешенное кружево невесомых клоков тумана. Никто не отдавал приказа сдаваться. Так?

Толчок в бок опрокидывает навзничь; на костяшке указательного пальца остался кровоподтек с характерными отметинами укусов.
Сколько прошло времени? Я слышал, как уходил Курт, но сбился на третьей секунде, когда пытался ухватиться за время. Какие сегодня туфли надела женщина, кривя перед зеркалом цианозные губы, полные мировой скорби? Потерянное пространство могло закольцовываться и в неделю, и в несколько часов.
Вытянутые над головой руки по старой памяти выдают спазматическую судорогу — кажется на секунду, что снова растягивает импровизированная дыба — качается над головой ледяной мясной крюк — так знакомо? — и первой реакцией тела становится попытка сжаться обратно.
Я с трудом открываю глаза, чтобы не увидеть ровным счетом ничего нового. Попробуй дышать носом вместо того, чтобы глотать воздух, как выброшенная на пристань рыба. Расчерченный светом и тенью пол придавливает щеку и кажется, словно лежит сверху пресловутой плитой — голова настолько тяжелая, что легко подвергается подобному тактильному обману. Я вздрагиваю, чувствуя подступающее вновь отвращение.
— Нет, — невозможно увидеть, но стойкое ощущение — у п и в а й с я   э т и м — неотступно скребет короткими тупыми когтями по загривку, оставляя грязью черные росчерки без намека на прикосновение, за острым перепутьем томный омут человеческого глухого и гулкого равнодушия, монолитные стены многоэтажных крепостей, лица смутно знакомых людей в изуродованных не подконтрольными изменениями гримасах, которых никогда не было, чьи-то растертые мелом фантазии, не нашедшие выхода в мир и, должно быть, именно там прошлое, которого никогда не было — н а с л а ж д а й с я — пока скрежещет оскал вдоль хребта. Я не вижу, но слишком хорошо чувствую выражение его лица. Отвратительное. Сытое, что блеск мелькнувшего над кожей ножа, сохранившее в себе, намертво запечатлевшее тот самый кадр из белой комнаты, что услужливо повторила развернутая на мониторе частного ноутбука запись, — Курт, — но только кажется, что дышать становится легче. Неродной, искореженный, чужеродный от самой сути своей голос доносится словно издалека, не громче полуночного шороха за стеной, из-под темной и плотной завесы в гасящей нездоровое дребезжание гнилой мягкости, и понимание того, что теперь собственная речь звучит именно так, ровно настолько — сипло словно от истошного крика сорванному горлу, глухо от невозможности напрягать еще сильнее отказавшиеся прилагать хоть на йоту больше усилий связки в стремлении собирать звуки из разрозненного под черепом бормотания, совсем не большее, чем сдавленное хрипение на долгих словах, с трудом складывающихся в разборчивое произношение — осознание этого приходит заметно позже, чем я выдавливаю из истошно сопротивляющегося каждому движению тела, скованный в нем, погруженный в каменеющую смолу смеющегося золота со звенящего острия иглы, позволяя повиснуть долгой размеренной паузе после первой фразы — и в насмешку добавляя тем самым вшивой несерьезной весомости одному только слову; с трудом проглатывая сухое ощущение отекшей гортани, я хочу, может быть, приподняться, бросить снизу вверх такой уместный уничижающий взгляд человека, не готового, не желающего мириться с унижениями, не способного по природе своей быть настолько смешанным с грязью, но осознанно сдвигаю прочь это нелепое стремление. Все, что я смогу сейчас сделать, это гулко и значимо приложиться головой об пол, стоит только начать поднимать голову на окостеневшей шее вверх. Лучше уж и в самом деле ничего, чем так, и я заставляю себя не двигаться — как будто бы это было так уж сложно, — не жалею, — бессилие: развернувшаяся линялым хвостом в ожогах и струпьях, казавшаяся разумной и сознательной борьба за право повелевать собственным телом закончилась, неизбежно обратившись упрямым сопротивлением против себя самого, оледенела в стылую изморось и еле двигалась нижняя челюсть, как при инсульте, — потому что, — на каждое слово приходится делать вдох; надсадно, давящим в груди чувством остервенело вопит что-то изнутри, что не хватает воздуха, что пройдена некая критическая отметка, и если не цепляться за него каждую доступную секунду, то не останется вовсе и сможет отключиться, наконец, истерзанный мозг — это звучит как предложение со стороны сдавшейся части — как неплохое предложение закончить барахтаться и трепыхаться — но я не могу. Не могу себе — нет, ему, самодовольной мрази с блядскими глазами цвета багрового застывшего озера — позволить такого удовольствия, как священный в своей спасительности обморок и старательно продолжаю дышать, считая каждый глоток, — только так, — речь очевидно кажется записанной на старую пленку, неряшливо вставленную в изживший свое время магнитофон, и звучит, лишенная выражения, но насытившаяся скрежетом помех и перебоев, вот-вот намотается на пластиковое колесо и вспыхнет, оседая хлопьями коллоидного графита, — я смогу, — это звучит так уверенно, что я сам на мгновение верю. Так похоже на правду, если бы вместо очередного сиплого вдоха прозвучал бравадный, бесстрашный смех. Но звучит только сцеженным шепотом со свистящим хрипом и в чем-то слишком самонадеянно может быть, звучит, повисая выдохом возле потрескавшихся губ — ноль градусов по шкале Цельсия, когда только-только начинаешь выдыхать в искрящийся воздух белое — и неохотно повторяется в ноющих от истощения линялых мыслях и нервах, — смогу...
«Отомстить».
Казавшийся при первой встречи совсем ребенком, мальчишкой — скрипит на зубах слово-присказка — он не за миловидное лицо получил свою крысиную фабрику. Но даже признай я это вслух — ничего не изменится. Нет волшебной таблетки, которая заставит перестать напрягаться спину будто в попытке зачем-то поднять нечеловеческий вес, не расслабит скрюченные в колотом льду пальцы, не уберет давящее в шею металлическим штырем отрицание вот так, по волшебному щелчку пальцев. Я пытаюсь придумать себе другую реальность — забыть о наркотике, забыть о манящем чувстве тонкого шприца, погружающего под кожу скошенную иглу. Я пытаюсь на секунду оказаться в том мире, где грязная тайна останется запрятанным глубоко в шкаф скелетом, но она слишком близко, слишком старательно отнимает скорость сердечного ритма, чтобы можно было просто так отмахнуться. Мне нужно больше — свербящее в голове — я силюсь затолкать подальше, пока не началась настоящая ломка. Иначе...
Злое шипение сквозь зубы: иначе с ней я действительно не смогу справиться. Если сейчас это дерьмо победит, то дальше будет нечего и брыкаться.
— Отплатить.

С т е н ы   д у ш а т. Один слишком глубокий вдох через силу и реальность больше не та мягкая ватная стена для подступающей по всем направлениям приторного гнойного воздуха, что вгрызается самоуверенностью в фатальную раздробленность белыми тонкими руками, ловкими черными лапками снующих без разбора и цели насекомых, интерпетирует без заминки в оба конца с однозначным решением по любимой формуле, над которой до сих пор катятся бесконечные подожженные колеса, пыхтят жестяные трубы вместо жил, капает раскаленное до пышущего белым маревом масло ровно в рассеченное глубокой ссадиной темя и все его провода, все строчки, осколки забиты шумом, таким бесконечно и бесконтрольно правильным далеким шумом, обманчивыми тенями кривых оскалов в хваленой своей стабильности; легкий укол в боку и сукровица лениво сочится сквозь трещины только успевшей окрепнуть бурой корки на ровно высеченных краях распоротой кожи. Так просто принять подачку. Так просто упасть лбом в сырую землю, в каменный, деревянный, потрескавшийся пол и умолять не своим, не живым голосом, выпрашивать без тени стыда то, что так необходимо, то, что сделает все лучше, пожалуйста, прошу, умоляю — так просто преклонить голову перед теми руками, что даруют мнимое спасение. Так просто забыть, что и я даровал кому-то спокойствие и удовольствие теми же самыми руками, что скребут сейчас, заведенные за голову, по полу в попытке ухватиться за ускользающую опору.
С т е н ы  д а в я т. Второй поспешный вдох и будто рассеченным тонким звенящим лезвием поперек мышечных спазмов нет ничего уже ниже колен, голодная темнота в подрагивающих от пульсирующего ритма ощеренных сколами вверх зеркальных обломков уверенно, методично, неотступно заглатывает дюйм за дюймом, не ведая, когда насытится и остановится, что оставит после себя, ребра дробятся под напором широко распахнутого под добычей беззубого рта щепками во все стороны белыми, чистыми, изнутри вывернутыми, долгим подъемом с непролазного океанического дна, кричи белыми обмороженными деснами, чтобы услышали, стучись со дна заполняющегося холодом каменного мешка, вспоминай напоследок лица и слова, беспутные действия, лишние в памяти, и попытайся наслаждаться тем медленным умиранием. Отдайся ему. Согласись, выстави сгибом локтя под свет — зовет, страждет пульсирующая под тонкой пергаментной кожей вена здоровой темной синевой, прими то, что предлагает человек с бурым отсветом во взгляде, что дает тебе этот мальчишка, прими желанней, чем первую возлюбленную на брачном ложе, и все пройдет. Так соблазнительно? Колотит в висках в предчувствии, нагоняемом звучащим совсем близко голосом: да, — и это обман, это смеющийся самодовольный взгляд, струящийся неразбавленной отравой шепот — да, мне нужно, сейчас, сейчас же!
С т е н ы   д е р ж а т. Стеклянные некрепкие стенки собственного разума — прочно, надежно ставят на место. Может быть, когда-то удар по пристрастиям был настолько болезненным, что теперь в холодную испарину бросает от одного только воспоминания, лишь стороной связанного с тем, что в действительности происходило за запертыми дверьми и завешенными вываренно-белыми жалюзи решетками на узких, как бойницы, окнах? В голове от одного этого резких взмахом стеклянное крошево стервенеющего презрения к человеку, привязанному к больничной жесткой кровати, истекает страницами чьей-то чужой истории, раздражая нервные окончания, волнами воплей счастливого ужаса: «станет легче».
Кому хочется сильнее, чтобы начал вдруг лизать дающую спасение руку: ему или тебе?
Реальность — плотное, некрепкое одеяние из нервной ткани, сброшенное под стеганым вкривь и вкось одеялом быстро рассасывающегося тепла, случайно выхваченного, истомой прошедшегося вдоль позвоночника, сознательная анестезия неспешно возвращает свое, неловко упущенное на какое-то мгновение, и игриво сплетаясь с шепчущим голосом тянет, тянет за собой, как за руку берет и дорогу указывает — забудь, забудь обо всем, вот твое удовольствие, вот потерянная жизнь, которую для кого-то собирал и выстраивал, позволь себе отдохнуть, как с долгой дороги, ведь так устал, так невозможно находить в себе силы сопротивляться, силы дышать, позволь кому-то сделать так, что больше никогда ничего не станет настолько же значимым. Реальность — исполненная иносказания, состояние надлома сознания, когда заботливо проиллюстрированный сизыми дымными тенями мрак медленно вползает внутрь, затекает остывающей жижей, принося с собой горький запах сигарет, чувство голода, череду незнакомых лиц, в которые усилием приходится вглядываться, блестящая монтажная последовательность мелькает неразрывно. Выгорающая сетчатка. Почти метастазы.
Нет ничего проще, чем ответить согласием. Сделать выбор, такой очевидный и понятный.
Но тянет обратно на место утлый уголок подсознания, совершенно непригодный для жизни, и не дает — ничего.
Ни туда, ни обратно. Ни произнести слово, ни сбросить вдавившийся в кожу палец.
Реальность — издевательски долгое мгновение, когда начинаю верить в то, что эта минута, этот эллиптический индекс, в котором все возможное и невозможное сливаются воедино, никогда не закончится и — одновременно с тем — закончатся, стоит только кивнуть.
   
Несерьезное в своей медленности движение: приподнимается от пола запястье, подтягивая на узле веревки за собой второе, распрямляются со скрипом давно разломанного механизма пальцы, едва прикасаясь к чужой руке смертным холодом, обломанными за все это время ногтями царапая кожу на секунду, так не надежно, что едва ли породит хоть самую малость беспокойства, но все же — я ставлю с трудом выпрямившиеся пальцы под закатанным рукавом Курта. Не надавливаю, как мог бы в попытке повторить сжимающее прикосновение. Не хватаюсь, как хотел бы, до белого треска перед глазами выламывая неподатливую кость из оплетки мяса и кожи. Я просто ставлю кончики оледенелых пальцев на его руку и бесстрастный взгляд зависает на несколько мгновений между.
Потяни за рычажок.
Недопустимо — сводит скулы от отвращения — б л и з к о. Кожа как и в первую встречу светлая, почти полупрозрачная, мало солнца, мало жизни, и пусть не выжигают белым светом потолочные лампы, стремясь вытянуть наружу малейший изъян, кожа, которую так легко раскрасить нескончаемым узором меток, до алого ярких, до синего тянущих, изламывающих, пересеченных кривыми дорогами старых поблекших шрамов, как сдержался тогда и не выхлестал по обтянутой ожоговыми рубцами спине за наглость и слишком отчаянно смелый взгляд, как вдруг в руки себя взял, не создал поверх молодого еще тела тактильную азбуку боли для слепых и никчемных — об этом я, возможно, могу пожалеть. Не о том, что не убил. Но о том, что был, пожалуй, слишком мягок. Вот только существенно ли это сейчас? Имеют ли смысл возвращения в прошлое, пусть даже живое еще, дышащее, близкое? Я кривлюсь, насколько может онемевшая мимика.
Нажми на кнопочку.
Окружающая темнота и стылая утренней звездой серость красок ни за что не отступит и холод темной ее воды не отпустит судорогой скованные ноги. Хомуты этой гулкой реальностью гнутся, будто тонкая проволока, с тончайшим скрипом поддаваясь под тяжелыми прикосновениями, просятся на свободу.
Вдави пластиковый поршень.
За острым перепутьем все тот же спокойный и томный омут человеческого равнодушия, но теперь я знаю ответ.
И только отпускает спазмом горло, только сиплый вдох позволяет проснуться от кажущегося вечным бреда, в беспардонном беззвучии вдруг ставшей совершенно немой комнаты:
   
— Woof.
   
В звенящей тишине неожиданно отчетливо и ясно.
Предельно четко.
Белой нитью сомкнутые губы вздрагивают, порождая кривую прединсультную усмешку одним краем — но в это краткое выражение вложено до последней капли все, что я думаю о непрекращающемся тявканье у самого уха, как отношусь к облезлой псине, норовящей пристроиться сверху на тонких колких лапах, как щелкает, роняя горячую слюну, вхолостую, не сумев своевременно вцепиться в открытый загривок. Как бы хуево я себя не чувствовал — н е_ч у в с т в о в а л, да? — и сколько бы сил не пришлось вложить в одно только конкретное звуковое подражание, это стоило того; как и стоили усилия, потраченные на взгляд с шатким, талым выражением, в чем-то смеющийся и подначивающий, в чем-то по-прежнему источающий презрение к происходящему — я отказываюсь выбирать, наплевав на то, что во всех подобных случаях решение остается за казино. В конечном счете, если подыхать — то точно не от ебаной наркоты, валяясь с синим, вывалившим из опухшего рта языком в зловонной луже собственной рвоты, от последнего эпилептического припадка пошедшей носом, да с глазами, закатившимися под бледно-розовой пеной дешевой жидкой крови; если и подыхать, пусть лежа, пусть униженно, то точно не от наркоты — и я отдаю отчет себе в том, что изощренность американских расправ пусть и на порядок уступает восточным, но в одном сходится острым углом. У казни всегда есть окончание. И если сейчас Курт решил действительно поиграться в палача, то пусть потрудится сам решить, насколько просто будет избавляться от искореженного судорогами трупа или стирать с пола мгновенно, глубоко въедающуюся кровь в месиве керамических черепных осколков и жирной сероватой массы — я могу рассказать тебе, как важно заранее подготовить «рабочее место», чтобы не прятать взгляд в сторону, стараясь оправдаться перед уборщиками из частной клининговой службы, или не стоять обреченно задницей к верху в бесплодных попытках привести все окружение в исходный порядок. Я могу рассказать, но едва ли ты станешь меня сейчас слушать. В конце концов, все те возможности для разговоров и ответов, что оставил погрузивший в свои вязкие объятия героин, тесно сплетшийся с транквилизатором категории «строго по рецепту», были теперь настолько ограничены, что я и сам бы, пожалуй, не стал себя слушать.
Заканчивай тявкать, — тихо посмеиваясь, я срываюсь на надсадный кашель, но — черт возьми — не давай поблажек самому себе, если хочешь устоять на своем месте. Я могу смеяться ему в лицо, с превосходством знания — весомого и непреложного, что если было плохо, то станет хуже, и не спасет уже ни бешено закипающая меж пальцев сталь, ни злые окрики, ни попытки отшутится, ни застывший вместо крови в жилах яд, медленный яд горечи саморазложения. Вынести можно абсолютно все, привыкнуть можно к абсолютно ко всему. Так стоит ли давать себе возможность привыкать к чему-то настолько простому? Стоит ли верить, даже если сам начинаешь себя обманывать, порождая все эти полубезумные бредни? В долгой, протяжной судороге я подгребаю к себе связанные руки, пытаюсь к груди прижать, хоть куда-то день, совладать с дыханием.

Исчезает тепло чужого тела; пальцы безвольно повисают в воздухе, оставленные без опоры — вновь собираются в сжатую кулаком ладонь. Надежда — пустыня зубцов на стеблях, бестелесная ярость. Уверенность без оснований — забившаяся в отлаженный механизм кривая и погнутая шестеренка.
Возвращается; погашенным светом, заломанными руками, мусором и блестящими осколками, по шее отвратительно четким ощущением неохотно сбавившего активность успокоительного до той степени, что происходящее перестает казаться пропущенным через добрую сотню фильтров и прослоек, но оставившего на месте гулкое онемение кожи, мяса, глубже, до костей, до мозга в полостях; возвращается с пальцами, стискивающими влажные волосы. Разбей мне голову, как старый орех. Чужая рука вжимает в пол и я пытаюсь издать смешок, вместо которого — неразборчивый хрип. Или не хватит сил? Кто-то невидимый передавил горло, стоит, держит. Или нет такой цели? Черт возьми, как бы ни старался, но не выходит у собаки, не получается улыбнуться так, чтобы не выглядело паскудно.
Но беспардонная бравада, звонкая что пощечина насмешка не осталась незамеченной; перекатывая голову на бок, я провожаю взглядом — отрез по ногам, покачивается в морской палубной болтанке пол — сменяющихся в помещении людей и… чувствую спокойствие. Усталость, конечно. Усталость с тяжелыми ледяными плитами по телу обращается невероятным спокойствием смертника, готового к новой пытке с широкой душой, как с давно сбереженной возлюбленной, к боли и тягости, но вместо этого воцаряется линялая тишина, в которой ничего не происходит. Не торопится, не меняется, не колеблется даже.
Эти люди, чьи внимательные взгляды прикованы к происходящему — я не обращаю на них внимание, погруженный в себя. Эта ночь — день — дымное межсезонье восхода и заката — с самого последнего осознанного часа уже не большее, чем скотобойня, фантасмагорически абстрактный экзорцизм с изгнанием аморфных католических дьяволов и демонов из чьего-то, может быть, тела, маятная и далекая постылая погода с непрекращающимися ливнями, сумрачные струпья, мерцающие дрожащей водой лужи под уставшими фонарями, настолько отрешенное, настолько же и близкое, рукой подать и дотянуться. Нет. Нет, на этой планете в этом гребанном мире со всеми его временами, местами, карточными пятнами никого нет даже близко, раскрывается непорочное заболевание всего разумного человечества — фатальное безразборное одиночество, не высчитать, не перевести в ровную статистику. Одиночество в полном окружении,  за глубиной мелких зрачков воспоминание колеблется, не решаясь подступиться, как когда-то очень давно проклинающими фразами вслух надломанным каркающим голосом, когда-то под пыльным мешком собственных недостатков и проступков пульс умирающего с нелепыми принципами. Люди находятся рядом и хранят молчание. Не подходят ближе, но не покидают зону ощущений.
Врачебный консилиум по вопросу о принудительном лечении.
Все они молчат, будто не существуют, звука не издают, но шальной перевернутый мозг заботливо предлагает самое разумное с его стороны: мысленно они перешептываются, все громче и громче, пока не сносит в крик какофонию голосов, побуждающую, подбадривающую: давай, падай, падай.
Умирай поскорей.
Нет?
Даже если уже передумал, перехотел и опомнился, постарайся, ведь тебя не будут ждать вечно, поезд уйдет, пропадет интерес и иссякнут силы, не только тебе сейчас плохо, подумай о тех, кто так заботливо планировал, расставлял и прогнозировал и сделай милость — сдохни.
Какие-то судорожные, проживаемые до последней секунды движения.
Все тянет и тянет на себя, предлагая умиротворение, ускользнувшая возможность поддаться и вымолить последний шприц, словить передоз на самом деле, не для красивого кадра и уж точно не для поздравительной открытки на Новый год, словить аритмию, уже не совместимую с жизнью, выхватить последнюю мысль из череды затухающих образов, как сахарную кость — праздник неловко притихшего в тебе наркомана проходит мимо, вильнув перед самым носом, и остается только трепещущее, полузадушенное желание, схожее с голодом или жаждой, когда можешь еще терпеть, когда видишь возможность избавиться, но все влечет за собой, подминает под себя. Окруженный со всех сторон душным одиночеством, я вновь зацикливаюсь на этом ощущении. Странном. Скомканном. До такого абсурдно, что уже в порядке вещей. Почти родное и почти необходимое.
Каталептический транс вытекает из мрази разлитой в руках перед глазами на потолке между going и down, на человеческом лице открываются мутные — дырами — глаза с проблеском настоящего, соображающего, теперь наконец-то присутствующего, и на попытку проверить в который раз ритмичность пульса я дерганно огрызаюсь.
В четыре руки люди без лиц заставляют выпрямиться, продержаться на ногах, пока над головой крюк практически привычно поддевает свободный перешеек веревки и неожиданно остро — широко распахиваются глаза от боли, которую становится невыносимо просто переждать и перетерпеть — по старым отекам вгрызается вес в запястья и я стискиваю зубы, чтобы не заорать, приведенный в чувство стонущим в каждой мышце терзанием; чтобы не послать на хрен хорошо поставленным английским языком всех разом и каждого лично в этом помещении, пока от каждого случайного, неосторожного движения, покачивания тела, врезается все глубже, все острее. Оглушенный наркотиками, лекарствами, лежащий черт знает сколько без движения в борьбе с одним только дыханием, я, оказывается, успел крепко позабыть это чувство — что, оказывается, в теле еще слишком много частей и сочленений, которые могут нещадно болеть — г о р е т ь — стоит только к ним прикоснуться или вывести на воздействие, есть нервы, которые натягиваются струнами, есть нервы, которые вибрируют от нахлынувшего напряжения, есть голова еще на плечах, не срезанная, не срубленная, не откатившаяся и тяжелая, словно налили неохотно застывшего металла в полости черепа, есть нечто гораздо большее и реальное, чем болтанка пола или чужие руки на шее. Вот оно, все твое, бери полной охапкой, даже если не хотел — препараты сдвинули в сторону все последствия падения с мотоцикла на полной скорости, убрали боль, стерли температуры и тактильные различия, чтобы отступить в самый неподходящий момент и выставить на передний план вместе с удушливым чувством тошноты. Подавись собой и сдохни. Рот наполняется горечью, тянет за кадыком.
Можно говорить и кричать. Можно дергаться и угрожать. Все, что только захочешь — я стараюсь не поддаться искушению и не воспользоваться вернувшимися возможностями, но шальное слово, косой быстрый взгляд, завязывается вялая перепалка, приносящая с собой чужое раздражение и поднимающая вновь, еще раз, опять, не забывай, не успевай соскучиться, собственное бессилие. Возвращается на место гул, как он фонящих над головой проводов. Балансируй, ты ведь уже успел выучить, как.
Ты не должен совершать резких движений и громко кричать, но это легко, легче, чем кажется на первый взгляд — кататонический ступор мыслительных процессов привычно скрутит вены, не давая протолкнуть кровь, да и голос давно уже сорван сиплым дышащим хрипом, холод и аллюзии, концепция разделения среди мозгоскребов и любителей смотреть на моральных уродов, с каждым годом рождающихся и развивающихся во все более извращенных формах. Неспособность забивать себя посторонними мыслями вдруг ощущается нестерпимо ясно и в адекватное состояние не удается вернуться сразу, даже когда к рукам начинают стекаться болевые импульсы — осознавая в первую минуту только боль и ничего кроме нее, я силюсь поднять голову. Вступить в перепалку. Броситься злой фразой на кантонском наречии, непонятном даже большинству из моих людей, только лишь бы чем-то зацепиться во вновь обретенном пространстве и затем — уже выдохнувшись, встретить взглядом спокойного и собранного человека, вернувшегося на сцену перед финальными овациями. Пустые руки. Спокойный взгляд. Терпкий запах сигарет на грани ощущений невзирая на близость. Может, игла, а может — из-за пояса пистолет; и от чего-то мне не все равно. Но попытки предугадать и предсказать отключаются одним мигом.
«Доброй ночи». Стрекот у самого уха. Дернувшаяся в сторону голова.
Если бы я мог думать, я был бы благодарен.
     
Зеркальные темные очки — пожалуй, единственное, что может достаточно надежно скрыть чудовищно глубокие черные синяки под покрасневшими глазами, и последние несколько дней я стараюсь не снимать их даже в помещении, если только не остаюсь наедине с самим собой и как бы ни было это со стороны странно, подозрительно, непривычно для встречающихся за время рабочих часов людей, никто не осмеливается задавать наводящих вопросов, с полной отдачей отрабатывая молчанием свои зарплаты; если бы надвинутые поближе к переносице пластиковые стекла могли с тем же успехом снимать надсадно скребущую в затылке тяжелую боль или избавлять от не желающей отступать сухости во рту, из-за которой приходится таскать с собой бутылку воды каждый раз, когда требуется покинуть кабинет, запертый наглухо, с завешенными окнами, с отключенным вызовом внутренней связи, то стоило бы немедленно запатентовать такое невероятное изобретение — но, нет, очки только давят металлическими дужками, стискивают готовые растрескаться от внутренних устало проходящих спазмов виски, и в конце концов я запираюсь в кабинете окончательно с цепной тварью в кроваво-красных туфлях по ту сторону тяжелой двери.
Несколько дней, несколько недель — стирается прожитое сомнамбула время, раздувшееся от идиотских скрипящих мыслей, на находящих выражения, и, не желая покидать край беспробудной темноты, я запираюсь уже дома, работа не клеится, и даже присутствие Лауры стало непримиримо напрягающим: рыжеволосой верткой девице пришлось всерьез поднапрячься, чтобы спонтанно нагрянувшей ночью спешно подыскать себе жилье и приложить немало усилий, чтобы не задавать вопросы касательно моего внешнего вида, самочувствия или настроения.
Сигарета за сигаретой у готового во всю громкость разродиться сигналом срочного вызова телефона. Меня постоянно преследуют неприятности с тысячами различных и непохожих одна на другую причин, между собой не связанных, но уже как с крохотную вечность составляющих чарующую систематичность. Сигарета за сигаретой с редкими перерывами — подняться — выкрутить воду в душе до максимума, холодом или практически кипятком стирая, вымарывая приставшее липким следом ощущение. Выпить воды. Выпить водки, с болезненным уколом в запястьях опереться на белую раковину взглядом глаза в глаза со своим отражением, видевшим, бесспорно, лучшие времена и приятные состояния. Нет синяков. Нет следов от побоев или отметин от «пыток» — максимально корректно, чисто, аккуратно, только руки болят после незаконченной дыбы и виден еще по краю лба след от удара. Шлем хороший, погасил большую часть возможных последствий.
Дилер опытный, не оставил после себя кричащих улик.
В окно за спиной светит склизкое солнце.
Метадон и бутерат в крови — последнее, о чем хочется задумываться, но первое, что приходит в голову, когда в парке ладонями ко лбу с хрипом / стоном / подняться за кем-то вслед, едва отдавая себе отчет в происходящем; ангельская пыль в дымом пропахших руках, повторяющиеся образы, не желающие отпускать полюбившееся лакомство, все это — смахнуть, стряхнуть. Но несколько дней спустя я все еще ловлю себя на том, что царапаю приведенными в порядок ногтями шею или сгиб локтя, чтобы окончательно выдрать оставшееся присутствие. Сухой порох и наждак в горле не собираются просто так оставлять меня без своего учтивого внимания, старательно напоминая об оплошности, которая могла стоить жизни. Что было бы, ответь — пистолет? Что было бы, согласись — героин?
Слепота, глухота, акт бездействия. Пустая магистраль в обе стороны, вспышки света. Слепота, глухота, онемение. Делай, что хочешь, но постарайся найти способ поскорее избавиться от стойкого ощущения, что тебя только что поимели в мозг.
Я пытаюсь собраться, вернуться, выплыть быстрее, чем на самом деле могу — усталость и боль сменяются ломкой, плавно переходящей полное отсутствие существовать здесь и сейчас и невероятно сильное желание перемотать время вперед на сутки, двое, может быть трое или сколько вообще может понадобиться организму на восстановление, а мозгу — на безоговорочное принятие того факта, что никогда в здравом уме не будет никакого больше героина, старые привычки с длинными грешными тенями снова запереть за металлической дверцей и не прикасаться, не смотреть даже в ту сторону. Тяжелый отходняк на коленях перед унитазом — тяжелее, чем до лечения — тяжелее, чем если бы просто расслабился и не пытался выбраться к работе поскорее, словно ничего не произошло и просто затянувшийся внеплановый отпуск выдался не таким уж удачным.
Но держаться в стороне было сродни преступлению для законопослушного человека. Сродни бездействию для врача. Сродни измене — перед глазами скачут в лихорадке буквы, когда я пытаюсь разобраться в документах, в ушах сквозь звон звучат голоса, когда я пытаюсь держать трубку мобильника поближе, подавляя желание выкинуть ее к чертовой матери из окна. Нельзя выпускать из рук, чтобы не споткнуться о необратимое.
Они практически успели развязать новый акт войны за время моего отсутствия даже имея на руках четко расписанное руководство к действию в подобных ситуациях, но сейчас подобные попытки Тао встать во главе были только в плюс: в противном случае из Гонконга сюда уже направлялся бы человек от триады и кто знает, к чему привели бы его решения и не терпящие отлагательств действия; то, что Тао резко и без вопросов впрягся в это тугое, что ножом режь, напряжение — определенно пошло на пользу всем. Я отвечаю короткими односложными фразами — точно так же как когда чьи-то руки потянули вверх с жесткой сырой скамьи, чей-то голос ответил на входящих вызов с моего мобильника, чья-то ладонь прикоснулась ко лбу в затаенной надежде найти там лихорадку как веский повод к немедленной госпитализации или, на худой конец, передаче в юрисдикцию синих фуражек с наркотестером наготове — и не пускаюсь в подробные рассказы о том что, как, где — если бы знал еще — и по чьей воле происходило все это время. Пускай острые зубы будут направлены в сторону «Вошинво» и мне не придется ни перед кем объясняться, как прогулявшему уроки школьнику. Пусть никто не пытается мстить за меня, как за старшего — я разберусь с этим сам, когда подойдет подходящее время. Не располагающие к дальнейшим расспросам ответы. Ночь, проведенная взаперти в ванной комнате погруженной в тишину квартире. Пусть ловят не тех и не там. Пусть мстят, но по ложной дороге; я хорошо запомнил, Курт — лезвие срезает поверх ровных линий на боку — но и тебя, надеюсь, никогда не начнет подводить обманчивая память.
Единственный, кого я пускаю в квартиру — Ли, но и с тем я не завожу разговора. Позволяю только осмотреть отеки на запястьях, выслушивая нездоровую заботу с ненавязчивым напоминанием обратиться к нашему врачу, дергаю руки прочь: после веревок остались следы и пытаться скрыть их от пытливого внимательного взгляда было по меньшей мере глупо, но у Ли достаточно мозгов в седеющей башке, чтобы не задавать лишних вопросов после того, как один раз получил достаточно весомый ответ в челюсть слева. В очередной раз он светит карманным фонариком — почти как в госпитале — невероятная предусмотрительность за рабочий стаж — мне в глаза, внимательно следя за реакцией зрачков, пока не убирает отбитую ребром ладони руку с тяжелым, много чего кроящем в себе вздохом. Не императорская любовница, не расклеюсь. Старая добрая встреча с наркотиком сильно, серьезно и неоправданно надолго выбила из колеи, но нельзя было зацикливаться на потаенном желании сесть и начать себя жалеть — я расставляю на деревянной доске гладкие камни древней игры, замахиваясь на бесконечно далекое будущее и позволяю охраннику оставить в квартире двоих людей. Ли — не бодигард, в его правлении только охрана студии, не моя, однако перспективы увидеть перекошенное жаждой мести лицо Тао кажутся мне не такими уж и радостными, поэтому полукровки я сторонюсь. Станется с него разжечь факел и ринуться с ним в осиный рой. Ли — в военной выправке каменный молчаливый дракон и это все, что сейчас от него требуется. Импонирует как нельзя кстати подвернувшаяся возможность обмолвиться: вычеркни Юшенга из списка. Парень не вернется к своей матери по ту сторону мирового океана, как бы не старался проскочить по змеиному хребту. Парень, как и все мы, был склонен совершать ошибки, но в этот раз ему повезло чуть меньше, чем мне, поэтому я — вернулся, а он остался. Где-то. И услужливым кивком Ли пропускает стороной возможность уточнить, «где».
Два дня спустя я открываю дверь Сон Су, на пороге снимающую свои каждый раз по цвету новые туфли и бесшумной тенью закрадывающуюся в мою обитель самотерзаний, два дня, три спустя — мягкие руки, лишенные заботы и беспокойства, столь привычно до истомной судороги меж широко разведенных плеч, как и прежде в далекие забытые годы снимают скользящий атлас халата, опуская в темное пространственное нигде возле пола, на ненужное никому расстояние, на растянутое беспамятство от времени, и наконец-то тихо, наконец-то бесконечно безмолвно я сжимаю пальцы на тонкой шее, вжимая в пол / вжимая в прогнувшийся матрас / и пальцы зарываются в волосы, накручивая на кулак / ниже / со злостью, не нашедшей выхода, с отчаянным презрением, и вроде бы смылось все, сошло вместе с бурой коркой под потоком ледяной воды с лейки душа, но осталась гнилая червоточина, не дающая разделаться с тянущими назад мыслями. Влекущее бремя власти, когда ты можешь что-то взять в руки и сжать в ладони, четко ощущая бьющийся колокол сердца по жилам, по артериям внатяг. Я без заботы о мягкости перехватываю ладонь женщины, на короткое мгновение касаюсь губами тыльной стороны, горько и тяжело пахнущей сандалом и мирой; она приносит алкоголь и травку — вышколенная мать милосердия, сплетенная из ивовых сырых веток, испещренная путями черных роящихся насекомых, раскуривает почти-что-опиумную-трубку в темной комнате, подносит ко рту на вытянутой руке, поблескивая маяком на кончике самокрутки. Забыться. Я могу себе это позволить.
Нехуй подставлять спину каждому ублюдку.
Змеится дым и мстительная улыбка разочарованной женщины. Знаешь, мальчик — не я жалею, что в тот день не окончил твое бесправное существование. Су запрокидывает голову в злом шипении.
Ведь чтобы ненавидеть, нужно уважать, не так ли?
А может, даже. Знакомые до остервенения посылы хрустят на зубах.
   
Выбраться из скорлупы не так-то просто — неосознанно придавливая большим пальцем место укола, не оставившего после себя ни следа, и повыше поднимая ворот рубашки, под которым как от змеиного укуса две метки после передерженного у кожи шокера, я возвращаюсь к рабочим обязанностям, благодаря за это только годами вбитую исполнительность и ответственность. Я — и дерьмовый кислый привкус на корне языка.
— Мне охуеть как нужно поговорить с ним!
Глухие голоса из-за закрытой двери. Женские. С надрывными интонациями, угрожающими огромным снежным комом сорваться в плохо контролируемую истерику и ледяными брызгами захлестнуть всех, не успевших укрыться. Мало кто позволяет себе настолько откровенно материться в приемной и я даже отсюда, сквозь стены, закрытую дверь, переход под белым офисным ковром и монитор компьютера могу увидеть, как неприязненно скривилось лицо Сон Су от подобного восклицания, прозвучавшего в опасной близости с неприкрытым хамством; но, видимо, дело действительно того стоило, раз пришлось так разораться.
— Вопрос жизни и смерти!
Звучит так громко, словно кричащая прислонилась ртом к замочной скважине и старательно орет в нее, надеясь, что достучаться до человека по обратную сторону быстрее и проще, чем до хронически сухо и, в исключительном своем таланте наплевательски относиться как к чужим просьбам, так и к откровенным мольбам, недовольно отвечающей Сон Су, лениво покачивающей под рабочим столом изящной ножкой в темно-красной лакированной туфле.
— Блять, мне нужно к нему и немедленно!
У Сон Су одно указание — никого не пускать без предварительного уведомления, и с этой задачей она справляется прекрасно. Пробиться сквозь каменное равнодушие на холеном лице не удавалось еще никому, но, разве что, расцветали огнем черные глаза, когда под каблуком медленно переставало трепыхаться чье-то исполосованное тело — я усмехаюсь, лелея ее секрет так же, как она хранит мои, и с неохотой нажимаю на кнопку интеркома:
— Су, пусти девочку, я слышу ее отсюда.
И даже могу узнать по голосу.
Ксу врывается в кабинет с такой скоростью и страстью, словно только что неслась через весь коридор от стаи голодных собак, а не провела несколько лишних минут наедине с самой доброй, чуткой, заботливой, невероятно обворожительной женщиной этого заведения. Мое мнение о «секретаре» девушка не разделяет и все ее эмоции по поводу контакта с Су читаются без утайки на раскрасневшемся от жаркого одностороннего спора лице; я жестом приглашаю ее сесть. Вопрос жизни и смерти за последнее время поднимался с удручающей частотой в этих стенах и на моем столе заметно прибавилось личных папок с дежурными фотографиями тех, кто больше в эти двери не зайдет, поэтому никаких ложных представлений о легкости предстоящего разговора я не испытывал: просочилось, дошло до своих, и теперь требует непреложного внимания и незамедлительных действий самая отчаянная и бойкая. И, возможно, самая близкая по возрасту к покойным — я понимаю, о чем пойдет речь, и знаю, что Ксу боится теперь не только за своих подруг и знакомых, но и за свою собственную, одну-единственную жизнь.
— Мне нужно поговорить, — формальный не из этого мира поклон с положенными поверх ног ладонями и девушка подходит ближе, порывисто, резко, внося волну гнетущего беспокойства в умиротворенные стены; жмется, будто испугавшись напора, к окну всколыхнувшаяся портьера, — и это очень, очень серьезно, — без разгона беря быка за рога, она делает еще несколько шагов и пальцы впиваются в спинку стула, — я прошу меня выслушать, Янг, — сходи к психоаналитику, он принимает по средам. Только не еби мне мозг. Нулевая расположенность к разговорам сворачивается в тугой ком и я устало киваю, позволяя Ксу творить все, что взбредет в ее хорошенькую голову.
Упрашивать не приходится.
Повторять дважды, о чем-то напоминать, уточнять — она говорит о смертях.
Нет. Нет, она говорит об убийствах.
— Я говорила с сестрой, она подтвердила мои слова, — конечно: она родилась здесь и потому говорит без малейшего намека на китайский чудовищный акцент, от которого так непритворно перекашивает лица местных, чей нежный слух раз за разом оказывается слишком неподготовленным к чирикающему выговору восточных людей; конечно: она усаживается на стул по обратную сторону стола и бьет маленькими кулачками в столешницу, заставляя подскочить собранные в пластиковую коробку скрепки с задорным треском; конечно: она готова продавливать свою идею до победного конца и жаркий блеск черных глаз под насупленными тонкими бровями не даст мне никакого права просто отмахнуться от неожиданных требований самопровозглашенного парламентера за общее благо и мир во всем мире; я коротко киваю, позволяя Ксу продолжать, но упреждающее движение ладонью заставляет ее сбавить обороты и снизить тон, — я не знаю, это какой-то маньяк, псих или, черт его знает, может их даже несколько и это какая-то запланированная «чистка», — по сути своей, Ксу не глупая девчонка — глупой может позволить себе шлюха, но актриса, стремящаяся к почестям звезды пусть даже исключительного рейтингового жанра, не смеет рассчитывать на такую блажь. А вот ее сестра — пожалуй, да. Не зря работает проституткой, — девочка, которая пришла в себя, смогла что-то вспомнить и… — в задумчивости она привычным жестом начинает покусывать нижнюю губу, — в общем, моя сестра слышала о таком же мужчине. На актера похож еще, — элегантный пальчик в свежем маникюре быстро тычет в экран мобильника, — вот на этого. Не фоторобот, конечно, — я с усталостью наблюдаю за ее беспокойством и не могу сказать, что разделяю этого волнения полностью, но — актрисы начали умирать. Дохнуть, как не успевшие спрятаться в теплые норы мухи по осени, закрывая глаза от какого-то дерьма, забористо пущенного по вене, и пусть молодые еще, пусть не успевшие начать приносить мне достаточного количества денег за каждую единицу продукта, но все-таки перспективные и способные вырасти во что-то большее и во много раз более ценное. Были подозрения и я не пытался кривить перед самим собой душой: один конкретный человек мгновенно встал в полный рост самым очевидным виновником происходящего. Одна, мать его, щетинистая мразь в окружении иголок и препаратов казалась мне самой подходящей кандидатурой, но — девушка разворачивает телефон ко мне экраном — не был даже близко похож на того, куда указывали дрожащие женские руки. Подельник? Подставная фигура? Обычный, без хитросплетений, доставщик удовольствия? Один из прихвостней, очередная шавка крысиного волка? Я задумчиво барабаню по столу пальцами, провожая открытую на экране фотографию молодого актера молчаливым кивком, — в общем, — глубокий вдох; приподнимается грудь под черной блузкой. Если лишена таланта быть прекрасной и желанной, иди в монахини, — нам нужна помощь, — то ли презрительно, то ли и в самом деле удивленно, я вскидываю бровь, — пожалуйста, Янг, выслушай меня, — я слушаю, ты ведь говоришь сейчас и до сих пор не вылетела за дверь, — Мэй договорилась с Джесс и она поговорит, — пауза. Супер. Огромное количество женских имен — то, чего мне сейчас действительно не хватает в довесок к головной боли от потерь сотрудниц студии, — с Куртом, — щелчок; ломается пополам простой карандаш, до этого спокойно покачивавшийся между пальцами, — с Куртом Ашером, — она вскидывает вверх руки, призывая молчать, но я одним взглядом способен испепелить в ней сквозную дыру, опаленную волной поднявшейся ненавистью с сочащимися желтым ядом каплями презрения и отвращения, —  там в притоне тоже мрут девочки, да, они проститутки, кто-то колется, но умирают точно так же, все симптомы совершенно идентичные, — что мне стоит сейчас: ударить тебя по лицу за то, что произнесла это имя? Что мне стоит сейчас: сдержаться и не подавать виду. Чтобы единственная стычка с наркопритоном вдруг не породила излишние откровения про белую комнату и серый подвал в судорогах света; я со скрипом опускаю и поднимаю обратно голову в повторяющимся как у деревянного болванчика кивке, — и они сейчас, я уверена, тоже его ищут, — у кого сильнее горит хвост, тут пусть и скачет кругами. На хуй Курта Ашера, пусть разбирается со своими шлюхами сам, — и есть уже некоторые догадки, — на хуй догадки: я все еще уверен в том, что он хоть как-то, да приложил к этому всему руку. Не успокоился, закусил удила и теперь гадит издали, думая, что находится в безопасности, — Янг, — обращение выводит из злого ступора и я тяжело поднимаю взгляд на Ксу, навалившуюся грудью на стол со своей стороны, — для них это тоже серьезный удар. И для нас — я только что потеряла подругу! Янг, вам нужно поговорить, обсудить все это, — заткнись. Просто заткнись, закрой свой рот, выйди из кабинета — мне  н е   н у ж н о   н и   о   ч е м  с ним разговаривать, нечего обсуждать, не о чем договариваться; плещет уязвленное самолюбие стылой яростью уколами на кончиках пальцев, медленно подбирающихся в кулак, — мирно. Джесс поговорит со своей стороны, я пришла к тебе и прошу за всех нас, за всех девочек, Янг…
Воздух со свистом падает в легкие.
Заткнись. Я не желаю больше ничего слушать.
— Выйди и закрой за собой дверь.
Ксу не пытается спорить и пререкаться, хватает тонкой лапкой телефон и выскальзывает из кабинета быстрее, чем я успеваю подогнать ее резким злым окриком — щелкает собачка замка, вставая на место. По коридору стук каблуков тяжело, недовольно и в чем-то обиженно; Су провожает девушку спокойным взглядом с едва проклюнувшимся на дне зрачком любопытством.
   
— У тебя руки в крови.
— Я знаю.
В белой хирургической комнате с тела привязанного к стулу человека медленно стекает сгущенная препаратами кровь. Сочится неохотно сквозь множественные порезы, что человек жив, дышит, покачиваются от движения грудной клетки пальцы на срезанных сухожилиях.
— И лицо.
— Хорошо.
Узкий разрез глаз потерялся на лице, обратившемся в кроваво-синее месиво за время, проведенное под белой потолочной лампой. Чернеют знакомые иероглифы над запястьями, напоминая отдаленно кого-то.
— И волосы.
— Замечательно.
С завидным умением обманывая себя, легко войти в затяжной гиблый раж, заставляя кого-то другого, совсем постороннего пылать и плавиться, рыдать и пятиться, загребать руками подвижки к спасению, беззубым ртом пытаться дать ответы на вопросы — даже теперь, когда мне становится совершенно безразличным все сказанное. Разорить, разбить, распять. Заигравшись с американцами, я совершил непозволительную вольность и теперь сколько еще потребуется времени на то, чтобы расставить все по своим местам после яростного вмешательства «правой руки». Но я не желаю выходить из этого круга. Возможно, мне все-таки нравится остервенело бегать за собственным хвостом.
   
Работа должна быть выполнена, как бы хреново ты себя не чувствовал — бывают должности, на которых не имеешь права ни морального, ни физического, позволить себе отлежаться несколько дней на «больничном» или вдруг без предупреждения для всех «взять отпуск», пропадая абсолютно со всех радаров, и необходимость с усилием вставать в накатанную колею не брезгует напомнить об этом.
— И что будешь делать?
Ее бесконечно легкие ладони ничуть не изменились за долгие годы. Не потеплели, не остыли ни на градус — ровная комнатная температура живого трупа, ночного кошмара, незаметно просочившегося в реальный мир, и только острая чешуя нет-нет, да блескнет в изломе света, напоминая об ирреальности заботы, исходящей от тонких пальцев. Не огрубели, не смягчились, и в микротрещинах уколов слышатся звуки далеких проклятий и, может быть, чудится горелый запах плоти, прочно засевший под длинными ногтями в черном лаке. Что-то совершенное. Идеальное. Выточенное из каррарского мрамора искусным резчиком, которому по утру в конце работы обрубают обе руки — чтобы никогда и никто не смог повторить такое великолепие.
Я запрокидываю голову назад, позволяя ей обнять ладонями лицо.
— Без понятия.
Я слышу, как ее губы трогает улыбка; я не хочу видеть ее отравленного выражения.
— Да перестань. Все ты знаешь, — игривое прикосновение к шее, плавное течение — острыми краями ногтей под ворот рубашки, — тебя все еще бесит этот мальчишка? — я роняю скупой смешок: «мальчишка». Он всего на несколько лет меня младше и, в чем-то, во много раз меня опытней, — ты ведь уже решил.
Что я решил? Примирить гордыню и ненависть, одеться парадно с иголочки и двинуться на мировые переговоры? Безудержно хочется не то материться, не то смеяться, и Сон Су прекрасно чувствует мое настроение. Мое откровенное нежелание хоть как-то контактировать с американскими шавками.
Женщины.
После подачки, подсунутой под ворота студии, я ненавижу его еще сильнее — и даже если казалось, что глубже уже некуда, отчетливо выжигающее здравый смысл желание вломиться в притон, разъебать, выебать самодовольную шавку заковывает в непроницаемый панцирь; новый, почти что с конвейера, байк с фирменным шильдиком BMW неохотно, с треском пластика падает на полированный бок от сильного удара ногой. Хорошо, что никто этого не видит. Хорошо, что Ли, прячущий под воротом форменной куртки медленно стекающий с кожи синяк, как никто умеет молчать. Передергивая неприязненно плечами, я отдаю этот мотоцикл Фенгу, пусть хоть катает сам, хоть разнесет в пыль, насрать — и, возвращаясь в кабинет, несколькими щелчками из кабинета постоянного покупателя с невероятной заботой со стороны производителя заказываю последнюю из вышедших модель. Но все же — принял. Реверанс засчитан, ублюдок.
Я медленно приоткрываю глаза, принимая из ее руки стакан с горьким янтарем алкоголя в холодную ладонь, сколько времени прошло с болезненного утра, встретившего выкручивающей по новой суставы ломки, сколько было выпито воды и спирта, а я все еще пью, может быть, виски, может быть коньяк, вермут, дешевое пиво по двадцать центов за полный стакан, неразбавленный спирт, уксус, шипящую в белой пене кислоту, но предпочитаю не разговаривать об этом. Поднимаю налитые свинцовым грузом веки и в то мгновение снова чувствую, как по виску холодным потом сходит застоялая головная боль — тебе ведь понравилось снова притронуться к запретному?
— Придется, — всегда есть такое слово — «надо». Хочется, не хочется, колется, не колется, но некоторые поступки действительно приходится совершать, даже если для первого шага предстоит наступить каблуком на собственное горло, — нужно подыскать какое-нибудь местечко потише, с местной охраной — чтобы нельзя было подкупить или заменить на «своих» людей. Рамки, правила, вот это вот все, как у итальянцев, — я покачиваю наполовину пустым стаканом в руке. Есть вещи, которые необходимо решать, как бы ни было тошно самому это признавать. Су права, я действительно успел уже выстроить план дальнейших действий и постарался поглубже затолкать ярые подозрения, направленные острым лезвием мясного тесака в сторону Курта, и теперь именно мне предстоит сделать первый располагающий к разговорам жест: освободившись после работы, Ксу побежит докладываться сестре, а та, в свою очередь, поспешит отчитаться перед подругой или, может быть, не афишируемой любовницей, что все «урегулировано» и нужно только потрудиться поднять задницу с места и явиться в обозначенное место к определенному времени. Чертовски просто: не брать с собой ни оружия, ни сопровождения.
Наполняя воздух хорошо различимым аммиачным запахом умирающей стоялой крови, Сон Су плавно проводит ладонями поверх татуировок, опускается ниже, задерживая пальцы на кипенно-белом пластыре, закрывающем постыдную отметину. Разлитый в стеклянных стенках напиток потемнел, едва заметно колыхаясь от неосознанного движения рукой. Черная мышка тошно точит на душе. Душно.
— И если Мэй ничего не напутает, то уже завтра будем сидеть как белые люди, — женщина издевательски хмыкает, не скрывая в полумраке проскользнувшую усмешку, — и разговаривать о насущном. Но, блять, скажи мне, — острые ногти замирают на пряжке брюк, — сами справиться не могли? — докуренная до фильтра сигарета с тихим шипением упала в бледные опивки на дне стакана. На внутренней парковке студии стоит черный до блеска S1000RR, ставший успешной, но все еще не обкатанной заменой разбитому байку и гребанной подачке, даже со скрипом не тянущей на извинения — не знаю, прикасался ли не испытывающий особого трепета к двухколесному транспорту Тао к новой игрушке, но я видеть не мог подобное напоминание о нелепой засаде посреди трассы и старался игнорировать сам факт его существования. Но ведь постарались, нашли где-то ту же самую расцветку, вытащили из какого-то очередного подполья покраску не с завода, прикатили, светясь белыми глазами из-под масок в камеры. Крысы.
Я знаю ответ на вопрос, который Сон Су заботливо пропускает мимо ушей и плавным движением опускается на колени — не могли. В конечном счете непрекращающаяся, вязкая, как мазут, война с «Вошинво» перетягивала на себя большее внимание, чем предполагалось в самом начале, и каждая мелкая стычка несла за собой поистине колоссальные потери времени, сил и человеческих рук, обломанных в чьей-то чужой борьбе, но пока нам удавалось держать все в больничном порядке нормы. Пока злая возня за право быть первым и волю оставаться главным проходила незамеченной для американцев, все было под контролем. Зрела скорая поездка в Гонконг, начинали издалека накусывать стопы угли чужого недовольства, но пока — пока я все могу контролировать. Я могу управлять этой ситуацией, пусть даже она строптиво не дается в руки и тянет на себя вожжи, требуя все больше и больше внимания; за постоянными взглядами за спину само собой ушло внимание от проблем, касающихся непосредственно студии без учета всех ее подвалов и залитых белым светом переходов, и вот на смерти актрис обращает первая внимание одна из них, а не я и даже не кто-то из охраны, накрученной, озлобленной, готовой броситься на любого постороннего, сунувшего свой нос на их территорию, но так безалаберно пропустившей очередной укус этой земли. С другой стороны, к каждой актрисе не приставишь охрану. Каждую не запрешь в отдельной комнате без доступа к наркотикам и иным радостям жизни, только-только начинающей обрастать хоть каким-то достатком — в конечном счете и выбор сниматься в этих фильмах, и выбор ширнуться перед телевизором томным вечером, дело сугубо добровольное. Я запускаю пальцы в черным шелком рассыпавшиеся по белым плечам волосы Сон Су. Ничего. Со всем разберемся. Я со всем разберусь.
   
— Пойдем, пойдем, — нетерпеливое подпрыгивание раздражает. Ксу теребит край платья, все смотрит на часы, нервно дергая запястьем к самому носу, и не знает, какими еще словами начать меня поторапливать — а я не тороплюсь, нет, мне совершенно некуда торопиться и совершенно незачем проявлять британскую пунктуальность, показываясь на месте с запасом в час. Но ее не успокаивает молчание, ее беспокойство нарастает — скорее выпорхнуть из квартиры, собирая острыми каблучками одну за другой ступеньки пролета до лифта, и потом мучительно долго пристукивать, ожидая, когда наконец-то можно будет продолжить свой бег к припаркованному возле подъезда лексусу.
Но я не тороплюсь.
Стараясь не дать вновь прострелить острому отвращению, медленно отлепляю от кожи пластырь, чтобы коснуться пальцами розоватого следа — уродливого, будто куском вырванного, сам ведь стоял ночью перед зеркалом, скальпелем срезал поверх только начавшего собираться рубца, чтобы ничего не осталось, ничто не напоминало, потом может быть сойдет окончательно, может быть удастся закрыть чернильным пятном татуировки, но сейчас мнимое спокойствие придавала даже эта неровно легшая после среза кожа, поглотившая под собой издевку.
Я не тороплюсь, застегивая черную рубашку под черным пиджаком, и практически перестаю обращать внимание на женскую суматоху. «Без сопровождающих», значилось во взаимном приглашении, пока в последний момент не раздался раскалывающий умиротворение женский звонкий голосок и не внеслись финальные правки — никого из охраны, ничего из средств самообороны, но обе девушки, организовавшие по сути всю встречу, обязательно должны присутствовать и контролировать процесс, по их мнению способный пойти по пизде от одного только неверно растолкованного взгляда. Но все-таки в приличное место собрались идти, верно? Серебрятся запонки на отворотах; в приличное — вот и Ксу вырядилась как на званый ужин, платье красное, волосы в пучок под острую шпильку с китайской подвеской «на удачу», и это вызывает во мне только саркастическую улыбку.
Нужно выглядеть  х о р о ш о  и в этом она вне всякого сомнения права: не должно ни следа остаться от того человека, что метался по квартире, борясь с неестественными желаниями организма, получившего намек на возвращение пагубного пристрастия, не должно быть ни единой зацепки. Выглаженная и сидящая по фигуре одежда — только первый шаг к тому, чтобы вести себя достойно. Словно ничего не было. Словно вхолостую прошло, обдав только жаром и то навылет. Стекло, не оставив после себя ничего, кроме легкого, ненавязчивого желания хорошенько с мылом вымыть руки — вот, как должно это выглядеть, и вот, как смотрит из зеркала напротив в полный рост; идея надеть солнечные очки теперь кажется настолько бредовой и никчемный, что я сочувственно усмехаюсь в лицо своему отражению.
В машину Ксу запрыгивает, как сапасающаяся от акулы любительница пляжного отдыха — не дожидаясь, когда только открывший дверь со своей стороны водитель выйдет и галантно предложит ей свою помощь:
— Мы торопимся, — сама хлопает раздраженно дверью, устраиваясь на заднем сиденье, руки по-детски недовольно на груди скрещены, пухлые губы под бесцветным блеском надуты; я с ленивой неспешностью докуриваю снаружи, прежде чем сесть рядом с ней. Несмотря на желание вновь коснуться ладонями руля верного автомобиля, сегодня я вызываю водителя и единственное, что могу себе позволить — посадить его за руль не одной из тачек с парковки, собранных специально на подобные случаи, а за свою собственную. Притихший за последнее время Ли был готов прыгать с карниза и вставать грудью по пулю, но только не позволить мне распорядиться транспортом самостоятельно.
Водитель принимает указание от девушки и выруливает лексус на дорогу; навскидку — мы опоздаем минут на десять, не больше, и наши сегодняшние собеседники не успеют даже пролистать до конца меню.
Место было выбрано с трудом и, естественным образом, не случайно. Доступное и открытое. Потаенное и закрытое. В определенных кругах известное и пусть для большинства жителей города — обычный ресторан уровнем выше среднего с легкими замашками в сторону мишленовских звезд, для людей сведущих — идеальная нейтральна территория прямо здесь, под носом, и даже не нужно брать в аренду яхту или лодку и вести руль в сторону нейтральных вод на всех возможных границах; своя охрана и свои порядки, ненавязчивый досмотр, стоит только изъявить желание пройти в VIP-зал за тяжелыми портьерами — если бы это и в самом деле был VIP-зал, а не точно такой же дублер основного помещения с чуть более приглушенным светом и негромкой музыкой на фоне. Забронированный на четверых столик поджидал на заметном удалении, что, по большому счету, было только моей личной прихотью: все места в этом зале и без моей паранойи о подслушивании и подглядывание были разнесены перегородками.
— Я рада, что ты прислушался, — мышиный тонкий писк над ухом.
Не разделаю твоего восторга.
Дежурная улыбка едва трогает губы: да, я прислушался и еду на встречу, которую вы все так хотите. Да, я принял приглашение, не находя в этом ничего привлекательного. И я надеюсь, что хотя бы ты довольна возможностью лишний раз покрасоваться, пока вокруг тебя умирают люди. Возможно — едва ли — из Ксу может вырасти достойная преемница постулатов Су, и, думая об этом, я взвешиваю по второму кругу свое решение на этот вечер. Взять с собой Ксу вместо верной вышколенной стервы было правильным поступком. В противном случае, в нейтральном заведении с нейтральными стенами и нейтральной музыкой могла действительно пролиться кровь очень определенного человека; я закуриваю, сквозь тонированное окно замечая, что мы практически прибыли к месту точно с запланированным опозданием.

Черные пряди, зачесанные к затылку, услужливо липнут к черепу.
Обтягивающая кости маска лица известью холодной.
Каждый шаг — как вбитый в крышку мореного гроба гвоздь и четки, намотанные на расслабленное запястье, покачиваются в так под рукавом пиджака.
Щелк.
Черная бусина — досмотр на входе, придирчивый и внимательный, не хуже чем в аэропорту с ручным металлоискателем наперевес, контроль во славу всеобщего спокойствия и сохранения так нужного людям нейтралитета, прощупанные карманы и отвороты вплоть до воротника рубашки, вывернутый практически наизнанку женский клатч, пауза при виде острой шпильки, поддерживающей волосы спутницы, но все-таки — проходите вперед, вас ждут те, кто приехал точно к обозначенному времени. Двое.
Щелк.
Белая бусина — при встрече, испустив неслышный вздох облегчения, Ксу улыбается своей знакомой, пока я без заминок изображаю корректный приветственный кивок — ни слова — обоим собеседникам и, пропустив девушку вперед, устраиваюсь на свободном месте.
Щелк.
Черная. Постарайся скрыть поглубже и получше раздражение и презрение.
Черный оникс тихо ударяется о белую полированную кость.
Зеркально черная рубашка, привел себя в порядок — «как иначе», едко звучит в сознании, — и действительно явился, доказывая всю силу женского убеждения; не так уж и похож теперь на злого щенка в поношенных шмотках, не так уж прост и дешев, и можно заметить как буквально на глазах взгношенная болонка становится хитрым голодным лисом. Но я отвожу взгляд в сторону, а девушки начинают выкладывать всю доступную им информацию. Одежда сильно меняет людей. Умение держаться, нести себя — и того сильнее. Влияет окружение и время действия, хороший сон и расположение духа, и кажется даже, что сегодня иначе смотрят темные глаза — не обманывайся. Прикрывшейся вещественным откупом, вставшим, должно быть, в серьезную сумму, это все еще та злая псина напротив, и только усилие не дает мне сжать ладонь в кулак, вместо этого разворачивая перед собой меню. Причесанная, напомаженная, но все еще — уличная тварь, слишком далеко запустившая вымаранные в грязи лапы.
— Что-то было в наркотиках...
Повторение. Повторение. Повторение. Словно с неохотой, я делаю заказ, с показным равнодушием относясь к тому, на что указал затупленный конец столового ножа в моей руке — снова какая-то трава, сплошным рядом здоровая зелень, принесите мне тушеные овощи и побольше сверху кунжута, принесите мне медальоны с кровью и дайте разделочный нож на крепкой деревянной ручке, принесите, будьте любезны, человеческий ливер и я охотно подскажу цель и место, где стоит сделать аккуратный надрез, прежде чем бросить на раскаленную сковороду еще на живую дышащую теплым телесным паром печешь, посыпьте пряностями, чтобы перебить отвратительный вкус, не передержите, отнеситесь внимательно и оставьте на прожарке rare, подайте с лимонными дольками по краю выглаженной черной тарелки, оставьте этот приторный запах свернувшейся по корке крови, оставьте отголосок горелой кожи едва уловимыми нотами, как у хорошего вина, в конечном счете — не стоит утруждаться, принесите мне листья салата в большой керамической миске под влажными каплями и толикой масла, пусть будет нехитрый гарнир с излишним упрощением, но только приложите вилку и нож — я не против проверить на состоятельность древнегреческое представление о том, что все сосредоточие жизни в человеческом организме олицетворено одной мутно-бурой железой. Долгий и ленивый взгляд по страницам меню, пока тяготящее ожидание официанта и тычок в бок со стороны спутницы вечера не заставляют сделать выбор — я указываю ножом, почти без опоры покачивающимся в пальцах, на «мапо тофу» и «олд фешен». Быть сухим и примерным до самых костей трезвенником я никому не обещал и раздавшееся со стороны неодобрительное пыхтение — посмотри на часы, посмотри, этот ублюдок держит марку полного погружения в серьезные дела и берет кофе — вызывает только короткую скупую усмешку; качнувшись меж расслабленных пальцев еще раз, нож медленно ложится на тканевую салфетку по правую руку.
Фотографии улыбающихся, живых еще женщин не вызывают у меня ни малейшего участия; я откидываюсь спиной на невысокую спинку кожаного дивана фирменного темно-красного цвета и, закинув ногу на ногу, сцепляю пальцы в замок поверх — равная степень незаинтересованности касается и первых трех, принадлежащих далекому параллельному миру откровенной самоторговли, и — к долгому тоскливому взгляду Ксу, таящему в себе откровенное непонимание и неодобрение — к последующим. Чего вы ждали? На что вы надеялись?
Неужели и правда кто-то думал, что я начну трястись за каждую девицу, не носящую в хорошенькой голове ни грамма мозгов и ни единого отголоска от чувства самосохранения, брошусь на выручку за своих бестолковых «птенцов», из моих рук получающих зарплату и вольных распоряжаться своими телами и жизнями за пределами студии так, как самим им заблагорассудится? Мне хочется вновь с неприкрытым удивлением изогнуть бровь — вы нужны мне только потому, что приносите деньги, но ни за одну из вас я не собираюсь «впрягаться» больше, чем то обозначено в трудовом договоре, так к чему эти попытки надавить на жалость, вывести на сочувствие, сделать из своей потери нечто большее, чем оно звучит для меня на самом деле? Да, я потерял перспективную актрису и — возможно, только в прогрессии по плану, который набросала на досуге Лола, хорошо подкованная в веяниях трендов — вполне вероятно вместе с ней потерял возможность поднять чуть большую сумму, чем бывает в среднем от просмотров и сопутствующих продаж, однако стоит ли далекая и ничем, строго говоря, не подтвержденная перспектива каких-то активных действий с моей стороны? Настолько наивно — девочки, хорошие мои пташки, словно первый день в этом бизнесе: у вас есть конкуренция. Никто не скрывает факта ее невидимого присутствия, и если вы ну попадаете в одну из специфических категорий, где бесспорно заведете свою клиентуру и верных поклонников, вы — пустышки, и на ваше место неизбежно найдется очередная миловидная мордашка с точно такими же сиськами, с точно такой же задницей, и точно такой же вагиной. Поэтому каждую из фотографий я пропускаю с неизменным выражением незаинтересованности на лице, даже не наклонившись обратно к столу, чтобы рассмотреть на карточках внешние сходства. Не те деньги, чтобы за них переживать — но есть то единственное, что заставляет сидеть на месте посреди этого вычурного балагана. Есть «имидж» и «статус». Есть понятия об условиях работы и безопасности. Есть конкуренция уровнем выше дерущихся девиц — и вот здесь уже молчание и бездействие станут, лишь на все происходящее обратит взгляд общественность, действительно расточительными и едва ли идущими на пользу имени студии.
Переглядываясь с подругой, Ксу недовольно поджимает губы на звонкий хлопок ее ладоней по столу: как и Джесс, больше она ничего не знает, больше ничего не расскажет толкового, хоть и провела возле постели своей коллеги немало бессонных ночей, на утро появляясь в комнате с гримерами и косметологами, неся впереди себя грусть тянущей тоски и огромные темные провалы глаз, — это точно, там что-то было, потому что они все немного... баловались, — я стараюсь не замечать. Не видеть, пропуская сквозь себя, как вот-вот пропадет весь запал и серьезность, как маленькая глупая девчонка разревется во весь голос, размазывая по щекам полосы потекшей туши, как держится из последних сил, скованная у самого сердца бесхитростным животным ужасом, предвкушением скорой смерти, вдруг по какой-то нелепой ошибке пропустившей ее имя в своем списке — ведь Ксу сама «балуется», пусть отчаянно не признается вслух, и ее сестра — тоже, и многие ее подруги, несмотря на поставленный в студии запрет на подобные вещи, так что стоило пополнить число жертв своим телом, медленно остывающим в пустой квартире, что стоило потерять единственную родную кровь и нести с погребальным стоном ослепительно белые цветы к новой фарфоровой урне притихшего розария — я не смотрю в ее сторону, но прекрасно знаю, какие эмоции отражаются на светлом круглом лице. Я игнорирую. Предупреждал? Предупреждал. Знала, к каким последствиям могут привести необдуманные развлечения с собственным телом? Знала, — больше ничего общего, — это звучит неуверенно, взволнованно: а вдруг — нет? Вдруг была еще какая-то причина, не столь очевидная, не настолько заметная? Еда из одного ресторана? Напитки из одного магазина? Пробежавшая по ее лицу серая тень не оставляет сомнений в страхе, который наконец-то собрался в единую картину и остро кольнул в туго стянутый комок нервов: она тоже могла идти той же самой дорогой, что и покойные девушки, она могла есть ту же самую отравленную еду, могла пить вино из бутылки с тонкой иглой проколотой пробкой, могла общаться и обмениваться невесомыми поцелуями с точно теми же случайно встреченными людьми, приглашать в гости кого-то — невзрачный, не вспомнит на утро — и засыпать головой на чьем-то плече, даже не задумываясь ни на секунду, ни на мгновение, что может не открыть их утром. Она понимает это только теперь. Только здесь и сейчас, сидя за погрузившимся в молчание столом переговоров и вдруг — панически, затравленно смотрит на Джесс, то ли в поисках утешения и поддержки, то ли с немым откровением: мы можем быть следующими, мы могли быть предыдущими, мы ничего и никому не смогли бы рассказать, и тонкие пальчики, сжимающие судорожно белую салфетку, начинают бесконтрольно подрагивать; в сторону отходит серьезность и собранность — она просто девчонка, которая страстью полным сердцем хочет, чтобы ее защитили, чтобы спрятали люди сильные, лишенные низменных страхов, чтобы не она, не ее, не ей, пусть разберется кто-нибудь другой, пусть вызовут в школу родителей и ей не придется самой защищать себя от хулиганов, пусть скажет кто-то веское слово, громыхнув над головой тяжелым басом, и тогда она сможет спрятаться, успокоиться, прильнув к невидимой груди, пожалуйста, пусть хоть кто-нибудь позволит ей испытать позабытое чувство безопасности, которой — всего одним воспоминанием, коротким всплеском ощущения — спасите ее, дайте руку поддержки, оградите от горя и несчастья и наплевать, что сама упоенно танцевала на краю бетонного обрыва зеркальным отражением от непроглядно черной воды, наплевать, что не слушала никого, что сама решать хотела, не умея отдавать себе отчет о последствиях. Я чувствую ее взгляд на себе — но не даю никакой поддержки. Никакой помощи. Никакого даже мало-мальского внимания, которое она так силится получить, что начинает неосознанно рвать в нервном приступе салфетку, роняя белые обрывки себе на сведенные вместе колени.
Я думаю, неторопливо ковыряя вилкой соевый творог в тарелке под черным соусом, думаю, наблюдая за тем, как покачивается медитативно лед по талому меду в низком бокале на краю стола, и ее переживания мне нужны сейчас чуть меньше, чем минет здесь и сейчас. Ловить убийцу, вот как? Почему бы этим не заняться полиции? Почему бы не пустить по следу охрану? У меня достаточно своих дел и проблем, чтобы сбросить все это на чьи-то плечи и наблюдать со стороны, но женская неконтролируемая истерика тянет, тянет, требует — это не может быть кто-то другой, даже если его заинтересованность в том выше, даже если больше опыта и желания принять непосредственное участие, это должен быть ты, это должны быть вы — имя хрустит на зубах стеклянным песком, заставляя морщиться и вызывая стойкое желание сплюнуть себе под ноги — объединиться, чтобы поймать современную интерпретацию кожаного фартука и спасти очередную несостоявшуюся Мэри Джейн Келли.   
Сделай хоть что-нибудь. Притворись, что тебе не все равно. Придай себе выражение — насколько может быть противен человек и его наглость, если трясущимися руками вырезаешь из собственного тела позорную метку?..
С одной стороны — самое время подняться со своего места, оттереть руки салфеткой, бросив поверх оставленной еды, и покинуть заведение с закономерным чувством выполненного долга. Ведь выслушал. Ведь не стал перебивать и отпускать едкие комментарии — все честно, отметка при входе в гостевой книге подтвердить страждущим, что я согласился на встречу и даже провел на ней некоторое — д о с т а т о ч н о е — время. Мне некому доказывать какую-то верность и демонстрировать показную заботу, и в том же разрезе, как бордели беспокоятся за свой живой товар или сутенеры бегают с поводком на шее очередной проститутке, я — всего лишь работодатель. Но с другой стороны — он ведь тоже пришел. И с какой поры шлюхи стали заботой наркодиллера?
Медленно переводя взгляд в сторону девушек и попутно смыкая пальцы на стакане с виски, я могу дать одно ублюдочное определение всему происходящему.
Л а т е н т н а я   г у м а н н о с т ь.
Колом в горле стоит. Не выплюнуть, не проглотить.
Я прикасаюсь губами к краю стакана:
— Нам нужно в ее квартиру, — отрешенные интонации вспарывают напряжение словно острым лезвием, разлившееся тихим посторонним звоном и шорохом приглушенной ресторанной музыки; вопросительные женские взгляды искрят — непонимание, плавно сменяющееся догадками, наконец — осмыслением и даже Ксу перестает терзать салфетку, от которой почти ничего не осталось.
Экспертиза с ровным списком обнаруженных в крови веществ ничем не поможет, когда собираешься искать одного человека в огромном каменном мешке: можно попробовать раскрутить цепочку от самого конца до начала, разворачивая, выправляя одно звено за другим, в надежде схватиться за держащую по ту сторону руку, однако я не обладал выдающимися навыками ищейки и не без основания полагал, что и Курт не имеет подобного опыта, чтобы резко поменять профессию. Сбор улик и методичное перечитывание медицинских распечаток сгодится для полицейского расследования, но нам не нужно искать мотивов и перебирать телефонные номера, сверяя их с портретами людей из базы — во многом потому, что никто из присутствующих здесь личного доступа к подобным материалам не имеет. По большому счету, мы не сможем даже «снять» отпечатки пальцев. Это ложный путь. Даже если звучит очень правильно, очень по-киношному.
— Полиция не осматривала ее, — я говорю короткими репликами, оставляя время для желающих подумать самостоятельно, взглянуть на нелицеприятную картину со всех сторон, и голос звучит практически расслаблено — с той легкой толикой злого превосходства, которую не сдержать без усилий над собой, — не сочла квартиру «местом преступления», — медленно выпрямляясь до ровной спины и широко расставленных плеч, я тяну руку за отворот своего пиджака, — все выглядело очень натурально. Естественно, как самоубийство или печальная неосторожность, — на изорванном кадре Ксу широко округляет глаза, резким движением вверх взмахивая длинными ресницами, и пробегает может быть во взгляде неподдельное беспокойство, но вроде бы все проверила, вроде бы проконтролировала, никуда не деться от этого недоверия даже к осмотру на входе, и тоже ведь подлости ждет, придумав сама себе не весть что, — поэтому нам стоит отправиться не в морг, обниматься с трупом, и не в больницу, чтобы пытаться достучаться до едва ворочающей языком коматозницы, — это слово звучит с презрительным свистом. Несмотря на то, что получить доступ в морг действительно была возможность, эта идея показалась мне достаточно нелепой для того, чтобы выразить саркастичное к ней отношение; сидящая рядом девушка вздрагивает, когда из-за отворота, цепляясь кольцом за атласную оторочку, я достаю не затаенно ожидаемый в преддверии всеобщего краха нож, пистолет, вымоченную в яде деревянную шпильку с багровым камнем, а ничем не примечательную связку ключей с игривым брелоком в виде пушистого зверька, качнувшуюся над столом, — стоит заглянуть в гости и все осмотреть, — поиграть в детективов. Примерить трубку и клетчатую шляпу. Эти ключи едва не погибшая — и все еще находящаяся на расщепленной грани между жизнью, смертью и вегетативным существованием на оставшиеся годы — актриса передала одной из своих подруг, как оставляла всегда, чтобы ты присматривала за домашними растениями, и вызнавшая об этой их дружбе Су не стала утаивать ценную информацию, выудила связку, притащила послушно на стол, не пускаясь перед девчонкой в долгие объяснения, зачем ей вдруг это все понадобилось. Может быть, Су выглядит как женщина, которая любит помогать. Может быть, Су искренне любит растения и не может допустить, чтобы чужие орхидеи так бесславно погибли. Может быть, — я поднимаю взгляд от брелока на Курта, замечая встречный. Все тот же глубокий цвет бурого озера под прочной коркой древесной коры и я закрываю все эмоции, чтобы никакое выражение не просочилось дальше взгляда, вынужденно-спокойного, вынужденно-выдержанного, от зрачка до зрачка, — возможно, найдется что-то, и даст наводку, — я кладу ключи на стол, ближе к центру, и Ксу смотрит на них все так же заворожено, но с неприязнью и беспокойством — так примерная хозяйка смотрит на дохлую серую мышь, попавшуюся в кухонную деревянную мышеловку и все еще в предсмертных затихающих судорогах подергивающую тонкими лапками и облезлым хвостом, — конечно — в идеальном случае — стоило бы посмотреть и в других квартирах, — в шлюшьих комнатах, — но прошло уже какое-то время, так что, — расслабленный жест запястьем; отмахнуться, — там мы рискуем ничего не найти.
Совсем другое дело — «по горячим следам», пока не успело еще остыть и попасть в чужие руки.
Как удобно жилось в Гонконге, только задуматься — «свои» успешно «сдали» бы или в самом приятном раскладе вовсе изловили бы психа, маньяка, кем он там себя на самом деле считает, и учинили бы самую простую по исполнению деревенскую расправу, пока происходящего не заметили сильные их маленького мира, но здесь — о, бескрайние просторы территорий и взглядов, можно почти что бесконечно долго творить едва поддающееся описанию дерьмо и блаженно существовать в нем, до поры до времени даже не рискуя быть замеченным, не то что схваченным и пущенным на великий суд Линча. Попробуй выследи.
Я не знаю, что хочу увидеть в квартире несостоявшейся покойницы: написанное от руки признание? Совместную фотографию, точно указывающую на искомого человека? Надо бы раздобыть ее телефон, чтобы проверить, может действительно повезет настолько, и не успев закончить до конца собственную мысль, я лезу в карман за мобильным телефоном:
— Езжай в больницу и найди мне телефон этой идиотки. Ли, мне плевать, если он у ее мамаши в пизде, достань и привези к ресторану, чтобы к тому времени без пароля был, с полным доступом, звонки, сообщения, фотографии — давай, быстро, — на китайском; быстро, отрывисто, слова что звонкая чеканка и Ксу мгновенно пытается навострить уши, чтобы уловить что-то знакомое, с наскоку перевести смысл, ведь она же учила в свое время, еще когда не успели переехать, но диалект кажется ей незнакомой и девушка заметно грустнеет, обмениваясь с Джесс все теми же настороженными взглядами. Сбросив звонок, я кладу телефон на стол, накрываю ладонью, и без пауз перехожу на даже более привычный английский, — и, Курт, — две пары глаз — мгновенно, без промедления, в упор. А вот темный взгляд дилера не сразу откликается на обращение, — одна наша общая знакомая просила передать тебе кое-что, — я улыбаюсь. Очень мягко — до приторного. Очень холодно вместе с тем, не сводя с Курта взгляда, — Ксу, qin'ai, передай конверт, — зависнув на несколько секунд, девушка наконец завозилась, зашуршала чем-то в маленьком клатче, и выудила на свет маленький бумажный квадрат, непрозрачный со всех сторон. Точно под размер CD-диска, — она посчитала, что тебе понравится. И была очень недовольна одним... маленьким недоразумением. Ведь ей пришлось взяться за аптечку, — с тем же спокойствием, с каким говорят о погоде или сводке новостей в провинциальном городке; я вытаскиваю из бледных пальчиков Ксу конверт и, зажав его между указательным и средним, протягиваю через стол Ашеру, — держи. Я думаю, ты знаешь, что на этой записи, — улыбка замирает, вбитая в лицо как по камню, но на секунду — я зло прищуриваю глаза, — маленький секрет.
Подошедший официант прибирает тарелки, уточняет вежливо, не стоит ли повторить напитки, ставит взамен вопроса заказанную раньше чашку кофе. Диск по чистой стороне отмечен ярко-красным поцелуем женских губ — и форму, оставившую отпечаток, трудно перепутать с другой. Да, Курт, есть в этом городе человек, который ненавидит тебя сейчас чуть больше, чем я — и, в отличие от меня, не испытывает ни крупицы уважения к твоей сдержанности, аккуратности и пунктуальной честности. Знал бы ты, как вилась у моих ног эта змея и как страстно хотела потеснить невзрачную девчушку, чтобы прийти вместо нее на эту встречу. Но чем бы тогда все закончилось? Смогли бы мы тогда хоть немного поговорить? Думаю, ресторан в этот момент уже ронял бы сожранную пожаром крышу.
— Но поскольку у меня нет проблем с памятью, — после долгой паузы я откидываюсь обратно на спинку дивана, и руки вновь поверх колена, и взгляд расслабленно чуть сверху, — это единственный экземпляр, — девушки пытаются шушукаться. Переговариваться. Не понимают ведь, о чем речь, о каких секретах и подарках вдруг зашел разговор — совсем на их взгляд не к месту, без малейшей предпосылки, — без копий и повторов. Считай, что это подарок и от меня тоже.
Посмотри на досуге.
Представь, куда это могло отправиться и каким тиражом разойтись — стоит мне позволить себе хоть немного больше мстительности, мелочной и грязной, дать волю эмоциям чуть больше — так ты хотел, снимая пластиковый колпачок со шприца? предлагая солнце героина на конце иглы? — посмотри потом в уединении; но я тоже могу вовремя остановиться. Возможно, даже лучше чем ты — и шрам на боку тому веское подтверждение.

Реальность — одеяние из нервной ткани.
Монотонная пульсация блеклого вечера, рассеченного тонкими до незримости дрожащими нитями — в гуле погруженные глубоко под черную землю проводов повторяется рваным дребезжащим ритмом не находящее выхода напряжение, рассасывается подходящим к завершению вечером плотное, не разрезать, не разорвать напряжение; медленный перебор пальцев по матовой поверхности стола. Сознательная амнезия множества прожитых событий и столкновений и жизней еще не прожитых, бесконтрольный отзвук старых сказок, где всякое свершенное существо может быть хоть тысячу лет, как застывшее насекомое распятыми крыльями в золотой капле смолы или древнее божество с неисчислимой властью, когда захотят, в любую из исполненных иносказания миллисекунд.
Реальность — звонкое состояние надлома сознания.
Когда щедро залитый сизыми тенями мрак медленно и графично вползает внутрь, затекает остывающим месивом, принося с собой череду звериных лиц, когда приходится вглядываться, погружаться каждому в блестящие опаляющим холодом глаза, узнавать знакомые взгляды, выражения губ, разворот бровей, и только мелькает как по заветам блестящая монтажная последовательность. Выгорающие один за другим кадры памяти на сетчатки. Метастаза. Утлый уголок подсознания, по сути своей непригодный для жизни.
Реальность — мгновение.
Когда с короткой и легкой улыбкой: да, подошел. Я удерживаюсь от колкого замечания, ленивым движением ладони вразрез по кофейному воздуху — отдал, выбросил, и никакая подачка в линялой обертке честного, почти что страхового восстановления случайно попавших под раздачу вещей и ценностей, не имеет ни значения, ни толком смысла. Широкий, с одной стороны, жест, вызывающий только новую волну всепоглощающего отвращения; вновь практически беззвучный перебор пальцами по дереву — я улыбаюсь в ответ, изгрызенный ненавистью, и вместе с каждым прикосновением к теплой поверхности отбивается все новый сценарий, забирающий свое, приносящий успокоение, становящийся пусть надуманным и излишним, но таким прозаичным в своей простоте отмщением; я улыбаюсь, прикрывая глаза на несколько секунд, пока конверт скрывается в чужих руках, подальше от любопытных взглядов, от быстрых языков, слухов, пересудов — перетряхивает от заевшего в подсознании повторения.
Здесь нет зеркал, нет зеркальных поверхностей, чтобы убедиться в выточенности выбранного выражения. Матовый отсвет от деревянных плашек декоративных перегородок, ломаный пластик и тонированный металл сложной клеткой удерживает человеческие эмоции, не позволяя выплеснуться наружу в исключительно миролюбивом месте. Сохранение подобающего лица и манеры поведения передается по кругу из чаши в чашу. Тени смеются высоко над головой.
В последние дни было много времени для того, чтобы заняться делами, и критически мало времени для того, чтобы погружаться в посторонние размышления, и все это сложилось исключительно во благо, яркие, в чем-то яростные, с трудом поддающиеся контролю эмоции потухли лениво переползающими из края в край полпредами узаконенного хаоса; подбитая спесь восстанавливалась удручающе медленно, с пола поднимаясь засохшими чернильными хлопьями, наращивая подорванную чешую самооценки. Уважение. Эфемерное качество, приходящее всегда со стороны. Неуловимое, нестабильное, как приходит, так и уходит — люди, по природе своей, очень стремительно и отчаянно все портят, и такие некрепкие конструкции разрушаются легче легкого, стоит выбить нужную опору. Здесь все зависит от вычисления физиологической дозы.
В тот вечер прошло добрых двадцать минут, бесконечная половина часа, прежде чем жжеными смолами разлившаяся женщина медленно, как-то слишком механически тяжело подняла лицо от стола и замерла, застыв в стылом кондиционированном воздухе, упираясь неосознанным взглядом в деревянные фигурки, ровно выстроившиеся на подоконнике. Не вижу зла. Намокшие от слез паутинные нити черных волос прочертили на белой щеке несколько беспорядочных штрихов, плотно пристав к потрескавшейся скорлупе. Не слышу зла. Едва уловимая аура только начинающего закипать гнева ощущалась невыразительной сыростью. Не говорю зла. В тот вечер — брошенная к высокому потолку фраза.
«Героин и в самом деле очень хорош.»
Острое, блаженное спокойствие без вялости и тяжести. Отличный способ скрасить вечер, ночь или даже порядком затянувшееся утро;
— Тогда едем на квартиру?
Фрагментарно собравшийся взгляд в упор, напрямую. Вот человек, породивший эти мысли. Фразы, воспоминания, сызнова формирующееся мнение о вроде бы давно и досконально изученном.
Матерь чудовищ долгие годы разыгрывала передо мной тысячи утонченно-безумных ролей, не теряя воображения и фантазии, изысканной ложью — и тот вечер новый акт сотворения, оставляющий за собой только единственно доступную возможность созерцать и теряться. Я всякий раз откровенно упивался устроенными для меня играми. И в какой-то момент — начал играть сам. Может быть задолго до того дня, как искрящаяся искренним разложением женщина впервые отравила воду, прижала руки к груди, может быть задолго даже то того, как понял это сам, привыкнув до естественности, до извивающейся нити туго сплетающегося обмана, постепенно вкрадывающегося в характер, становящегося частью натуры. Словно всегда было. Выросло с детских лет. Я играю в равнодушие и спокойствие:
— Да. Едем, — встречая совершенно созвучную старательность в ответ.
     
Телефон вздрагивает беззвучным сигналом, сообщая о том, что машина ждет на парковке.
— Думаю, дамам пора отправляться по домам, — переглядываются. Кивают, не сговариваясь даже. Вариант распланировать необходимые поездки так, чтобы оказаться в противоположной стороне от Ашера, складывается не без труда, в конечном счете — стоило заранее предупредить Ли о том, чтобы прислал мою машину с водителем в комплекте, но — вежливое общество поднимается из-за стола, оставляет в кассе ресторана по счету с чаевыми, услужливые улыбки благодорит формальными кивками, как на пружинах болванчики.
На выходе Ксу останавливается на мгновение.
В илистых темных глазах на дробное мгновение до маятной паники — помоги нам — на дрожащих губах незримая просьба без звука, без вдоха, стуком холода стекает к подбородку глубокой серой тенью — сделай же что-нибудь — и сколько на свете есть людей, всей страстью желающих примерить на виски лавры спасителя, сколько тех, кто без оглядки и боязни закроет без минутного раздумья грудью другого и сколько их, не знающих цены своим поступкам — насколько далеко по расчерченному линейного отсвета миру нахожусь я?
Глухой, низкий бас Ли с трудом пробивался сквозь непроницаемый болотный полог, тупыми ударами дрожащих звуков раздаваясь на вибрирующей грани рассеянного восприятия, шел по оплетающему шею проводу, искрился тусклой паяльной искрой, стремящейся выщелкнуть бусину жертвы из каждого слова. Как в киноленте старого света медленно и маслянисто двигались его губы, размыкались с натяжением мышц челюсти, ворочался в глубине полнотелый язык, задевая на шипящих крепкие зубы, надувались от произношения связки, растягиваясь с незаметной тонкой простотой: кажется, он слышал каждый звук, который издавали аккуратно общавшиеся люди, каждый шорох внутри живых, функционирующих на полную тел, и шум, раздаваемый их сердцами, горел повсюду набатным звоном, выталкивая прочь тихие сокращения собственного, усталого и почернелого.
Я забираю свои вещи, словно надеваю другую шкуру.
   
Бесцветный голос лениво роняет в воздух название улицы и номер дома.
Вроде бы: можно сбросить маску примерного поведения, ушли лишние глаза и пересуды остались в салоне повернувшего на другую улицу автомобиля, и здесь, наедине, можно перестать прикрывать истинное отношение. Самое время для громких высказываний и ядом пропитанных замечаний, самое время для удара в спину и свадебного тоста, в такие мгновения — любое действие кажется особенно уместным. Вместо того — сесть в чужой автомобиль, откинуться спиной назад и закинуть ногу на ногу.
Я чувствую запах сырой собачьей шерстью.
Провести раскрытой ладонью — жесткий мех тычет в ладонь городской сыростью и безвкусным воздухом, стальными шипами пытается процарапать, вдавить кожу, проникнуть внутрь. Короткая колкая шерсть, движение по ней пылью оседает, прикосновение смешивают в бурую грязь разноцветье оставленных кем-то дразнящих запахов. Молодой крысиный волк, напрягающий спину.
Я чувствую химический привкус крови, неотвратимо возвращаясь слухом к треску сухожилий, которые раздирал в голодном запое.
Заглянуть в глаза — ил и придорожная гарь. Это в чем-то даже развлекает, делает интересней, но умаляет устойчивое желание получше вымыть руки. Это в чем-то удивляет — мотоцикл на парковке студии. Мазнула по щиколотке лысым хвостом и скрылась в сумерках разожравшаяся крыса, и сейчас — да, он держится ничем не хуже уверенных в своих силах дельцов крупного бизнеса; я равнодушно отворачиваюсь к окну, сцепляя пальцы в замок.
     
Не брезгливость, но некоторый жизненный опыт — еще у автомобиля, задержавшись на шаг. Пауза для перекура. Остановка для собранности. Сбрасывая прикосновением пальцев к переносице тянущую в мертвенную усталость затаенную ненависть, я забираю назад волосы, заправляя обросшие пряди за уши, продолжая медленное движение к шее, оправляю ворот, расправляю плечи; четки изъеденных гнилью звериных зубов отзываются треском, опадая на опущенном вниз запястье. Методология поведения, толстым кантом сведенная с выбранной ролевой моделью, и можно до бесконечности долго держать спину прямой, не боясь психологического надлома не к месту, не ко времени, и каждое заученное действие, не требующее воспоминаний, анализирования, малейшего даже внимания к производимым манипуляциям — один из основополагающих ключей к успеху; редкая в своей благоразумности привычка из череды куда как менее полезных приучает к некой ритуальности, создает становящийся привычным шаблон, в которой не требуется вносить изменений, который нет нужды постоянно корректировать и подводить к новым ситуациям, некий универсальный рецепт: достать из кармана пальто переданную еще на парковке пластиковую упаковку одноразовых перчаток, механически ровным движением надорвать край, встряхнуть, и несколько раз будто бы на пробу сжать плотно окутанные белым латексом руки, чувствуя, как с легким резиновым скрипом усаживается наведенная искусственная кожа, с определенной долей надежности отделяя тело от окружающего пространства, а окружающее пространство от тела; свернутая внутрь себя упаковка падает на дно кармана, до встречи кафе блистающего праведной пустотой. Занимает свободное место куском дешевого, легко мнущегося пластика.
Ли — славный парень.
Если, конечно, кто-то окажется готовым записать такого человека, как он, в такие ряды, как «славные парни».
Но, в любом случае, чьи бы списки не омрачало имя Ли Шаня, это ни в коей степени не меняло его положительных — хотя бы с моей точки зрения — черт; вот и тогда в коротком разговоре возле кафе, не отвлекаясь, не теряя содержательности в беседе, с некой магией казинного шулерства — даже не передать из рук в руки нож, а без лишних расшаркиваний обронить его в пустой карман пальто. Никаких излишеств такой бесхитростный и спокойный во взглядах человек придумывать не стал, раздобыл складной нож с шипом на обороте, каким и по сей день пользуются в повседневных делах самые простые крестьяне Дунбэя, не стал ведь светиться и тащить пистолет, не стал лишних вопросов задавать, и есть в этом восхитительная самостоятельность. Ведь посмотреть во всей этой ситуации на Тао — кто смог бы оттащить буйную псину от горла одного незамысловатого американского мальчишки, на проверку оказавшегося слишком наглым и до одури отчаянным? Раз за разом попытки удержать его на коротком поводке — как удар по статусу, репутации и влиянию. Гребанный метис. А кто смог бы потом остановить бесконечную резню? И это была лишь одна из многих причин, по которым все чаще я прибегал к возможности использовать способности Ли в своих интересах, оставляя Тао под хоть чьим-то присмотром, как излишне буйного подростка.
Итак, в сухом остатке: Ли передает мне нож, который с одинаковым толком можно использовать как для работы в конном хозяйстве, так и для перерезания глотки особенно зарвавшимся аборигенам американской земли. Не задает вопросов, зачем, почему, с какой целью. Не сует нос в мои дела и готов рискнуть собственной головой на общее благо. Похвально, патриотично, просто восхитительно.
Я оправляю полы пальто, чувствуя под плотной тканью с правой стороны утяжеление металла.
Я испытываю презрение в ровной доле с ненавистью, но все это — уязвленное самолюбие.
Уважение шаткое и неустойчивое понятие, конечно. Но в моих правилах не отдавать его всякой подзаборной шавке.
Я оборачиваюсь через плечо, коротко — и то, что закручивает раскаленной спиралью по нервам, привычно не находит никакого отражения в выражении лица. Спокойная собранность, обстоятельность, присущая вроде бы знаменательному моменту, даже кажется на мгновение, что губы могут изобразить располагающую улыбку, но вместо этого я только киваю в сторону двери подъезда и, доставая на ходу из левого кармана чужие ключи, захожу первый. Скрывать клокочущую злость тоже можно научиться: почти так же, как совершать не задумываясь прописанные в собственном сценарии действия.
В сухом остатке, этот нож — классическое книжное ружье, которое не выстрелит.
     
На парковке возле ресторана городские сумерки расплываются далекие голоса. Прокаженные крылья хлопают в соломе и сахаре, растянувшись над высоко задравшими головы крышами. Кто-то плачет. Кто-то смеется. Кто-то протяжным криком наполнил город, на улицах которого с каждым часом становится все меньше и меньше людей, красочными пятнами расползается распаляющая сама свое неоновое пламя ночная жизнь — я отпускаю руку по крупице теряющей бойкую юную уверенность девушки, оставляя ее обессиленной, с туманным тусклым взглядом, и вот оно великое женское мастерство эмоциональной мимикрии: словно именно на долю Ксу выпала тяжелая ноша поддерживать переговоры в рамках благоразумного; не девушка, игольная грубо сшитая кукла, вне работы небрежно брошенная в ящик, она провожает этим взглядом подругу, отбежавшую к Курту, останавливается как-то особенно потеряно в стороне.
Она хочет домой. В безопасность и спокойствие. Запереться на все замки. Спрятаться.
Но покорно ждет, прибирая за аккуратное ухо смоляно-черную прядь.
— Привез? — вышедший навстречу Ли прикрывает дверь джипа, кивает молча; в руках — легкое осенне пальто, в пластиковом пакете мобильный телефон лежит поверх. Отворот рукава придавил пистолет.
Я не скрываюсь, не пытаюсь забрать вещи утайкой. Матовый блеск отражает рано загорающийся фонарный свет.
Обернуться, встать боком — я замечаю внимание Ашера, ловлю взгляд издали, и хочется усмехнуться презрительно в ответ. Не стоит, конечно. Без спешки сняв пиджак, я передаю его Ли, забирая пальто — пистолет перемещается во внутренний карман, телефон в наружний, поправить воротник-стойку, стряхнуть невесомую пыль. Я свое слово сдержал и на встрече по законам этого места не было никакого оружия, никакой, по сути своей, реальной и демонстративно выпираемой угрозы, но теперь засушливое перемирие можно подвести к концу и я позволяю себе легкую улыбку, зная, что помойная крыса прекрасно разглядела и пистолет, и мое настроение до того, как Джесс переключила все внимание на себя.
     
Я ведь не обманывал тебя, Курт Ашер, что всегда готов к смерти.
Но я ведь и не лгал, когда признавался, что так просто не собираюсь ей отдаваться.
Готовность и жертвенность, как ни крути, совсем далекие друг от друга понятия.
Я спокойно поворачиваюсь к тебе спиной, по короткой лестнице до первого этажа, до неброской темно-серой двери в квартиру, до поворота ключей в замочной скважине и, наконец, в утопленной темнотой безжизненности однокомнатной квартирке, пока не зажигаю легким хлопком по пластиковому выключателю медовой свет дешевых ламп. Ты часто предаешься соблазнам, правда? И как, сложно сейчас удержаться от не иллюзорной возможности?
Или беспокойство за собственную шкуру сейчас сильнее? Мне интересно, каких демонов придумал Ашер внутри своей кудрявой головы, мне интересно — есть ли в нем осознание той мелом начерченной линии, которую он переступил.
— Значит, — пауза; сцепленные за спиной руки, прикрывающие полы пальто, — здесь живет без-пяти-минут-покойница, — я прохожусь по квартире, переступая через разбросанную в беспорядке по полу одежду, поддеваю мыском ботинка пустую пивную бутылку.
Ничего, что могло бы броситься сразу во внимание.
— Проверь в ванной.
Я добыл ключи. Я знаю адрес. Я командую.
И холодно провожаю Ашера взглядом.
в основном помещении — пустота и даже некое запустение. Не забранная постель, выпотрошенный в спешке шкаф. По сути, квартира, в которую с минуты на минуту откроет дверь очаровательная в своей восточной элегантности Ксу, выглядит практически один в один с этой: четыре стены, силящиеся вместить в себя все необходимые для жизни предметы, почти что нищее зонирование с кухней, плавно втекающей в спальное место, и только где-то в стороне, за дверью, ванная комната. Я останавливаюсь возле кровати, присаживаясь на корточки: если следовать такой логике, то прячущийся под матрасом ящик с жизненно необходимыми вещами обнаружится и в этой квартире; если модель образца «Ксу» хранит в небольшой черном чемоданчике, больше похожем на устаревшую косметичку, все дорогие нежному сердечку вещи и пару анальных пробок, то почему бы не понадеяться на то, что точно такой же запас не обнаружится здесь.
Потому что не бывает все так просто.
Вот почему.
— Wanduzi, — ясное дело, что нихрена не обнаружилось, и я сдвигаю матрас почти полностью, практически роняя его с той стороны кровати, но между полом и деревянными перекладинами остается только вопиющая пустота, да несколько завалившихся оберток от жвачки.
Существует множестве самых различных причин для оправдания того, что человек начинает регулярно и в больших дозах употреблять алкоголь. Ничуть не меньше оправданий придумано для наркотических веществ. Еще больше — для сохранения собственных секретов пусть бы даже от самих себя. Причины могут быть самые разные, но результат у них, как правило, стремится к однозначному; я методично переворачиваю одну декоративную кроватную подушку за другой, перетряхивая на весу над кроватью, но каждый раз выглядит откровенным промахом. Находится применение ножу — вспороть край разукрашенного причудливыми узорами чехла, совсем с краю, только чтобы заглянуть внутрь и перетрясти вновь. Ничего здесь, почти ничего на кухне, уже что-то — на узком подоконнике со следами сигаретного пепла: я сбиваю пальцами запутавшееся в тюле насекомое, сухо падающее поверх остатков чьей-то, может быть, затяжной депрессии, и, порыскав под окном на полу — да, это уже что-то.
— Курт.
Негромко. В чем-то излишне требовательно.
Я бросаю на столешницу смежной кухни практически пустой пакетик с зип-замком. Меньше ладони, прозрачный, упустить из виду — ничего не стоит. Рядом с ним постепенно выстраиваются в сравнении менее интересные находки, и снова фотография человека, которого старательно описывали обвинительницы, готовые самостоятельно хвататься за вилы и факелы, если их проблемы немедленно никто не решит.
— Экспертное мнение? — неуловимое движение бровью. Притушенный взгляд.
Изволь сделать так, чтобы не пришлось отдавать это дерьмо на экспертизу, рискующую затянуться на недели — я предпочел бы решить эту небольшую неловкость как можно скорее.
Постарайся. Разложи пасьянс, достань из задницы магический шар предсказателя, — плевать, но выдави из себя название этой херни и все возможные ядовитые примеси. Я осаживаю себя, не позволяя вдаваться в издевательскую абсурдность требований и удерживаюсь от того, чтобы едко обронить хоть одно — держаться максимально отчужденно сейчас будет лучшим планом действий.
Сотвори ебаное чудо.
Отвернувшись так, чтобы привалиться спиной к столешнице, я, оставляя полную свободу действий Ашеру в вопросах идентефикации порошков в пластиковых пакетах, достаю телефон несостоявшейся покойницы, как и было указано разблокированный, доверчиво обнажающий всю личную информацию своей хозяйки, и, пока крысиный король предоставлен своим измышлениям, пролистываю сохранившуюся переписку.
Что-то очень интимное и сокровенное, равнодушно под пальцем сквозь пропускающую достаточное количество тепла перчатку, общение с родственниками, если верить фамилиям, общение с постоянными клиентами — кто бы еще мог сомневаться в том, что красавица задних планов и массовых картинных изнасилований не подрабатывает тем же телом на другой стороне — заметки, записи, анимационные изображения, мешанина стикеров и коротких сообщений в пустоту. Лицо человека, чью фотографию насмерть перепуганные девицы способны хоть сейчас прикрепить к самодельной кукле «вуду».
— Они были знакомы и договаривались о встрече, но он решил прийти сюда и эта дура согласилась.
Мой голос звучит чудовищно буднично.
Размеренная беседа двух давних знакомых о погоде и котировках на следующий месяц.
— Значит, и по другим он тоже ходил, — я подбрасываю телефон на раскрытой ладони, прежде чем передать его Ашеру.
Давай. Ищи. Твоя же территория и твои в конце-концов привилегии первым отхватить смачный кусок очередной новоявленной дури, разве нет?
Скрещивая руки на груди, я пытаюсь изобразить заинтересованность, но вместо этого утыкаюсь бесцветным взглядом на разложенные по столу вещи. Никто не станет всерьез расследовать произошедшее. Не та жертва. Не тот уровень последствий и проблем. И выглядит достаточно аккуратно для того, чтобы не придавать значения мелочам — у этой идиотки ведь есть страховка, думают смотрители закона, у этой идиотки ведь должна была быть голова на плечах, скажут они про себя. Но эта идиотка сделала совместную фотографию с собственным убийцей и за одно только это я готов разориться на несколько чахлых цветов ей в палату, прежде чем взашей выгнать с работы на студию.