ni gei de quan shi kong bai
yi ge ren jia ri fa dai

[indent]Смотрит сверху вниз насмешливо, руки на груди скрещивает — кожаная куртка на американский манер идет ему, как влитая, и может быть есть во всем этом какой-то смысл, ненавязчивое стремление соответствовать, шкуру менять под стать обстановке — и по лицу ничего не прочитать кроме постылой эмоции, врезавшейся глубоко в каждую тень; смотрит сверху вниз — в пальцах тускло тлеет сигарета, дымом обвивает крупное запястье, чернит по верху едва заметного пятна татуировки, не разглядеть даже сейчас морозным утром в залитой ранним, сырым еще солнечным светом комнате; смотрит — услышать можно, как змеятся губы в издевательском высказывании, вырождается до последнего колена исторически сложившееся выражение, с которым произносить приговор и отправлять на плаху, с которым невесту под венец и высокопарно оформленный в изящной тарелке салат вприкуску с утренними новостями — Дэмин невыносим в своей надменности и удручающем спокойствии, за много лет не давшим ни единой острой трещины несмотря на все попытки «юного сокровища семьи» раздробить его в пыль и сигаретный пепел — медленно набирается столбцом на сигарете, слетает в подставленную под локоть пепельницу — Дэмин отвратителен через край с запасом в своей уверенности и надежности, Дэмин — «у тебя уже волосы длиннее чем у сестры, в кого ты хочешь превратиться?» и белые зубы обнажаются полными бесцветными губами, Дэмин — «этот невыносимый акцент никуда не денется, но ты уж постарайся говорить как нормальный человек» и пальцы барабанят по столу спокойно, размеренно, от одного только вида, прислонившегося к дверному проему, хочется в равной степени сильно съездить по лицу и накидаться самым крепким алкоголем из всех придуманных человечеством.
[indent]4:15 утра и все еще впереди.
[indent]Отец, невысокий, немолодой уже мужчина с глубокими и острыми морщинами, в черном костюме — навсегда запечатленный черно-белым кадром, и молчаливая фотография в простой рамке не подает ни малейших признаков жизни; всякий раз, смотря на него, воспоминание на живую — дорожный асфальт после только что схлынувшего наводнения. Брат слегка задевает рамку рукавом. Он любит, чрезмерно любит задавать один простой вопрос, а затем гнуть и гнуть свою линию, не сворачивая и не отступаясь. Он считает, что даже при самой глубокой потери памяти можно вытащить из человека нужную информацию, и этим поведением напоминает заштатного полицейского: если такой человек, как Дэмин, хочет, чтобы ты что-то вспомнил, то вспомнишь и это очень вероятно. И это очень сильно давит на сознание. 
[indent]4:16 и насмешливый взгляд «гордости семьи» свысока.
[indent]Полный параноического педантизма, Дэмин придирчиво и цепко всматривается в лицо и я физически могу ощутить наждачное прикосновение его взгляда, методичную разделку слой по слою за поздним ужином запеченной утки, и во взгляде этом растворено одно непроглядное неодобрение. Не знает ведь, схватиться не может, ужалить не под силу еще, но догадывается, конечно, о чем-то, и пусть при себе держит — всякий раз я испытываю ледяную усталость от этого взгляда, и всякий раз под методичным препарированием, как под равнодушным скальпелем; Дэмин знает многое и о многом предпочитает не разговаривать, но стоит минутной стрелке перескочить на новую часовую зарубку — «где ты вечно шляешься?» и черные брови изображают искусственное недоумение, лишенное искреннего интереса, стоит пропустить отведенное для ответа время — «не натвори хуйни, сокровище».
[indent]Дэмин — олицетворенная гордость и правильность. Верность. И смотреть сквозь него, как по древнему манускрипту вычитывать когда-то и кем-то безумно давно заложенные постулаты.
[indent]Лилинг — облаченная в изящные платья чистота и искренность. Приверженность. И смотреть сквозь нее, как заходить в остывающую реку красной воды, не имея больше возможности остаться чистым.
[indent]Я молча отвешиваю поясной поклон, встречая ответом такой же молчаливый — в ответ.
[indent]Когда я выходил из комнаты, перебросив за спину косу длинной уже до грудного отдела позвоночника, то мог почувствовать болезненный укол его взгляда, но предпочел не замечать.
[indent]4:17 и все еще может быть впереди.
   
[indent]Днем я еще мог купаться в радостных убеждениях самого себя: просто идет перестройка циклов сна и бодрствования, скоро ведь исполнится двадцать лет, совсем ведь уже взрослый — можно сказать, ткнув тонким пальцем во всегда словно каменную грудь старшего брата — можно утешаться тем, что организму попросту достаточно получаемого отдыха и все стремится вперед молодое тело, не видя остановок и пауз, что сознание, просыпающееся в неестественно ранний час будто по щелчку невидимой холодной руки, просто реагирует на все те события, что безостановочно, все наращивая скорость происходят в жизни и каждое без исключения требует к себе внимания страстно и яростно, каждое главнее предыдущего, и вот вроде бы оптимальный выбор, приходящий так естественно — может быть, сказываются возросшие за последнее время физические нагрузки, а может быть нагруженная учебой и зазубренными правилами голова не готова надолго выпадать из кажущегося кому-то безумным ритма, а может быть не стоит и думать лишний раз, все идет своим чередом. Ведь иногда, размышляя над собственным новым положением, я терял из обихода слово «одиночество» — настолько редко теперь удавалось оставаться наедине с самим собой. Иногда, размышляя над всем этим, я с полной отдачей соглашался на слово «одиночество» — настолько никому не нужной оказалась эта роль. И прятал его подальше, куда-нибудь в глубину, в самый сумрак сознания, в начале четвертого утра — точно так же как легко и в чем-то излишне беззаботно отвергал малейшие мысли о том, что все эти ранние пробуждения — результат, к которому привело употребление кокаина. Об этом не знает Дэмин, в противном случае заперший бы меня в комнате под неусыпным надзором. Об этом не знает Лилинг, не сумевшая бы смолчать. Об этом знает только один человек, но и он — я уверен в этом так же сильно, как и в том, что черные пятна начинающих расцветать по телу татуировок останутся со мной до конца дней под общим солнцем — он не способен влиять на меня так сильно, чтобы выдергивать из сна каким-то потусторонним приказом.
[indent]И все же.
[indent]Несколько дней подряд, несвойственная безмятежность. Несколько недель, месяцев. Я кладу ладонь на сгиб локтя, с сомнением — много, неподсчетно много событий за последнее время, и усталость кажется родной, по-своему теплой и приятной, укромно лежащей на плечах, давящей на шею. Я чувствовал, словно за несколько месяцев вдруг неожиданно для самого себя повзрослел на несколько лет, но испытывал от этого ощущения только ликование. Я видел жизнь в чужой квартире, как что-то настолько вольное и само самой разумеющееся, и даже был способен испытать жалость по отношению к старшим — ни брат, ни тем более сестра точно не могли похвастаться ничем подобным, и даже если их полностью устраивала жизнь под чьим-то надзором, не хуже чем в городской тюрьме, то меня влекло дальше, за открытую дверь, возле которой не встретят постулаты и законы. Мне это нравилось. Позволяло вдохнуть полной грудью. И никто в придуманной новой жизни не обращался со мной, как с маленьким и неразумным ребенком, но и никто не пытался уличить в несоответствиях. И все же: я сжимаю пальцы поверх куртки; легко можно ведь предугадать, как Семья воспримет глубоко запрятанный, темный секрет.
[indent]Смотреть сквозь себя — как опускать руки в густо разведенные чернила. Пальцы ударяются о хрустальные стенки, до самого дна, где подсохшие трещины набирают в себя новую влагу и расплываются всепоглощающим черным цветом. Не отмыть. Не сбросить с запястья нервным жестом.
[indent]У темного и глубоко сокрытого от всех окружающих секрета было имя и растянувшаяся на несколько месяцев история. Секрет улыбался своей характерной, едва уловимой и в чем-то, казалось время от времени, даже иронической улыбкой, а меня сводило от размеренного голоса. 
[indent]Так сложилось — я расслабил пальцы, вновь спрятал руки в карманы куртки; ранним весенним днем — самым его началом с тем неповторимым блеклым солнечным светом сквозь полупрозрачную призму облаков — прохожих почти не встречалось. Так сложилось, что сам я никогда не испытывал особого смущения или, уж тем более, волнения о своей ориентации, я догадывался может быть всю сознательную жизнь об этом, и проявившие себя лет в пятнадцать гомосексуальные наклонности не удивили, скорее заинтересовали возможностями — но разумным было молчать. Двуличность исторических событий ставила под неопровержимое табу само только упоминание императорского «дуаньсю», американцы казнили Ричарда Корниша, и будь ты хоть десять раз в своих фантазиях императором Гао-цзу, семья Чжао не простит подобных вольностей. И потому Дэмин смотрит каждый раз с подозрением. И потому посмеивается проницательная красавица Лилинг, давая свой гребень, чтобы расчесать длинные волосы — молчат, не говорят, ничего не знают и не хотят просто так подставлять того, кто оказался достойным возложенных отцом надежд. Оба знают, что мне тяжело им соответствовать. Обоих не волнует — «сложно», «не хочется», «надоело», детские отговорки смахиваются ладонью на пол как просыпанные рисовые зерна.
[indent]В чужой квартире — сокрытая безопасность, в которую, как в омут, безоглядно и безрассудно.
[indent]Перетащенные вещи, долгие ночи, «совместное», словно могло быть какое-то «будущее».
[indent]У темного секрета тонкие губы. Всегда слегка поджаты. И на самом деле подумать — я ведь тоже «секрет», кто-то, о ком не обмолвятся словом на семейном вечере, к кому не придут с громкими поздравлениями и кого не позовут, в какой-то момент мне действительно начинает хватать понимания, чтобы осознать всю временность подобных отношений, но понимание это, осознание — далекие и неприятные, будто бы принадлежащие совсем другому, в большей степени постороннему человеку, которого отчего-то заботят подобные вещи. Меня не заботили. Не беспокоили. Не волновали так, как, возможно, должны были: все больше времени наедине, смущающие фразы тихого, но вместе с тем четко поставленного голоса, и вроде бы — кто-то старший, наконец-то не относящийся как к ребенку. То, к чему стремился и чего хотел, и получил, урвав огромным куском: «драгоценное сокровище» семьи, сбегающее от этой самой семьи под горячий бок чужому, можно ведь сказать что почти незнакомому человеку. Да, с волевым профилем и взглядом полированного светлого камня, где вкрапления пирита давали металлический отблеск, и пускали золотые вспышки по гладкой поверхности, но — незнакомого, чужого. С ни было хорошо и пока это оставалось главным.
[indent]Возможно, стоило заняться чем-то другим. Физическими нагрузками, ходьбой или бегом по зеленым американским паркам, или наоборот, начать вести более спокойный и даже сидячий образ жизни, чтобы перестать гнать лошадей, да только понукания старших не давали возможности остановиться, а время растягивалось в бесконечную вьющуюся нить только под препаратами — я не признаюсь самому себе в первую очередь, когда срываюсь в излишнее. Не признаюсь, но из руки предлагающий принимаю, никто не заставляет, не вынуждает — сам тянусь, сам забираю.
   
[indent]Неудивительно, что ты так рано просыпаешься.
   
[indent]Но все хорошее имеет скверное обыкновение заканчиваться и, подняв повыше ворот курки, я перебегаю дорогу в ста метрах от пешеходного перехода; редкие машины притормаживают заранее, водители не знают, что можно ждать от раннего пешехода. До недавнего времени меня все устраивало. Более чем, и даже стыдливая нерешительность отходила в сторону, нерешительно приподнимая голову в удачный момент — мне нравилось находиться в компании этого человека, мне нравилось то, что он предлагал и давал, и чертовски льстило его внимание. Но с каждым разом — все больше сколов на гладкой поверхности и все ярче золотые всполохи в чужих, иноземных глазах.
[indent]Странная дымка приносила с собой тяжелое, неприятное ощущение. Мне нравилось — баланс удовольствия и дискомфорта на грани боли, первый секс, первые громкие слова и обещания. И отторгало — раздражающее катастрофической быстротой увядание мнимого благополучия.
[indent]Я помню, как неделю назад — тонкие руки теряются в богато расшитой ткани черных рукавов чонсама — мне нравится, как это на тебе смотрится, надень для меня, и шелк скрывает уродливые отметины на запястьях, расплывающиеся бурым синяки от сжатых несдержанной силой пальцев поверх, резкий голос, вдруг срывающийся почти что в приказы, шальной с червлением на самом дне взгляд; я все еще прикасаюсь пальцами в том месте, где уже поблекшие отметины напоминали о громком крике, повышенном тоне, вырастающих как из-под земли требованиях от человека, который просто не мог иметь на это права. Собственный взгляд, зло вздернутый подбородок, удар двери об косяк. Я помню это — и постепенно собираю по фрагментам гораздо более ранние предпосылки к подобному... хамству? Наглости. Слово припечатывает: конечно, чье-то там «сокровище» не может позволить так с собой обращаться. Синяки почти сошли, теперь блеклые, спрятанные под рукавами самой обычной кофты, а оскорбленность и недовольство остались.
[indent]Я поднимаюсь в квартиру, встряхивая от сырости головой, пока едет лифт. Отражение в мутноватом зеркале встречает осунувшимся лицом человека, который последние дни провел в хождении по нервам — непривычно короткие волосы волнятся, топорщатся, нормально лежать не хотят. После косы по грудь, вдруг обрезать по плечи — Дэмин, несомненно, одобрил бы даже такое изменение в лучшую сторону. Поводя плечами, я усмехаюсь отражению:
[indent]а вот Бартоломео Гилберту это бы совершенно точно не понравилось.
[indent]Его ведь тянуло на «экзотику». Он ведь говорил постоянно о чем-то «необычном и красивом».
[indent]Но встречаться с ним и уж тем более объясняться я не планирую, поэтому выбираю время, в которое он никогда не появлялся на пороге, перебираю ключи на дне кармана — забрать вещи и свалить. Слишком много требований. Сомнительное навязывание властности — я огрызался, ершился, и принимал одно только верное по собственному мнению решение послать американского придурка куда подальше, вернуться домой. И без него прекрасно найду, чем заняться ночью. И без него достану, чем закинуться, чтобы жить стало легче и веселее.
[indent]Может, влиял так меняющийся статус — напророченное и четко распланированное отцом будущее, может — начинающий обрастать змеиными кольцами дерьмовый характер, но ни крупицы сожаления после громкого скандала с бывшим — еще в лифте я лишний раз подчеркиваю это слово, словно смакуя — любовником я не испытывал. Этот кретин слишком многого хочет, и то, что лишь слегка точило изнутри, стираясь совместной выпивкой, совместным приемом наркоты, совместным, конечно же, и отменным сексом — неделю назад дошло до критической отметки.
[indent]Дэмин бы сказал: «у нашего сокровища уже характер, как у гадюки в период линьки».
[indent]И был бы прав.
[indent]Я собираю вещи по квартире, не складывая бросаю в наплечную сумку: что мое, будет моим и останется таковым. Не спеша, потому что «Барт» и «приход в квартиру в начале шестого утра» вещи чуть более, чем несовместимые, и я даже позволяю себе присесть на пару минут в чужой-и-своей квартире, покурить возле окна, припоминая излишне гневное указание «не курить так, что провоняло все вокруг», и только потом, закрыв квартиру и бросив ключи в почтовый ящик на первом этаже, с той же спокойной решимостью выйти на улицу.
[indent]Хватит и без подобной херни головной боли.
[indent]Возможно, с самого начала это было одной сплошной ошибкой, но воспитание с сотней ожиданий все равно рано или поздно вылилось бы в неловкие отношения: сначала с девчонкой из класса, потом — с другой, с третьей, неуклюжие поцелуи со светлоглазым парнем на заднем дворе школы подальше от любопытных, пока не привело в конечном счете в крепкие объятья Барта, оказавшиеся на удивление уютными. Я брезгливо повожу плечами: теперь это было слишком настойчивым. Раздражающим, верно. Как надсадное жужжание над самым ухом, и нужно отмахнуться, забить, забыть — я сворачиваю на улицу, по которой последние месяцы возвращался в чужую, все еще бесконечно чужую квартиру, снятую под предлогом безопасных и сокровенных встреч, оборачиваюсь мельком на высокие окна, теряющиеся в утренней дымке, пытаюсь поправить волосы. Только вчера остриг, не успел привыкнуть. Пальцы касаются только куртки там, где обычно покоилась черная тонкая коса, поднимаются выше к жестким прядям — да, так вполне неплохо смотрится.
[indent]Еще до того, как прийти за вещами, я решаю, что это не по мне. Дела «Триады», учеба, загулы и веселье на входе в студенческую жизнь — да, черт возьми, и еще раз да, но подобная тягомотина нисколько не прельщала еще не успевшее повзрослеть сознание. Всего девятнадцать, можно же пожить на полную катушку. Не разочаровать брата, гундящего о «слишком вызывающем поведении» — конечно, вызывающем, конечно, нахальным, я отбивал все прилепленные ярлыки так, словно имел все возможности ими гордиться. Надеть американские шмотки. Закурить. Я — имею право, и командовать какому-то типу, требующему ответить на вопрос «с кем ты был вчера?», не дам.
[indent]У этого типа высокий рост и почти всегда формальная одежда. Мышцы в спокойной статике. Я останавливаюсь, опуская только что подожженную сигарету на руке, безвольно повисающей вдоль тела, всего на мгновение, заминка, задержка, чтобы вновь поднести к губам и затянуться: весь в своей красе Бар-то-ло-мео идет навстречу ровным твердым шагом. Среда и строгий костюм по фигуре. Отвратительный официоз — я делаю вид, что не замечаю его, поправляю на плече сумку и медленными шагами вперед, по своим делам — нет, я не собираюсь отчитываться. Не хочу даже бросить издевательски: «ключи в почтовом ящике».
[indent]— Ключи в почтовом ящике.
[indent]Мы поравнялись. Словно от скуки, я отвел в сторону пустой улицы взгляд, убрал свободной рукой ставшие дьявольски непослушными волосы с лица, заправляя за ухо, и как бы между прочим — фраза, которую особо и не собирался произносить.
[indent]— Не звони мне больше, — уверенно, с вызовом — только попробуй; и дальше пойти, едва не задев плечом. 
[icon]https://i.imgur.com/sD1hlBh.png[/icon][nick]Kyo Yan[/nick][sign]—[/sign][lzg]<div class="lz"><b>Чжао Кё Ян</b>, 19.</div>[/lzg]

Если «темный секрет» по набирающему едкость мнению «драгоценного сокровища семьи» ведет себя как конченый мудак и все активнее теряет самые банальные рамки, негласно установленные, все как-то не ко времени, не к месту, не озвученные, то в свою очередь «драгоценное сокровище» вполне может решить, что имеет полное право на любое проявление своего недовольства происходящим — каким бы громким оно не вышло в это тихое утро земли свободы, равенства и демократии, каким бы гонором не показалось со стороны; я собираюсь пойти дальше, не задерживаясь и даже не сбавляя лишний раз шага, но вместо этого вынужден резко остановиться, практически вкопаться в серый асфальт, остановленный жестко схватившей за локоть рукой.
Как неделю назад.
Отзываются фантомной болью синяки на запястьях, когда так же, беспринципно, нагло за руки хватал, не желая выпускать из квартиры, начинающей казаться не уютным пристанищем подальше от ответственности и обязанностей, а чертовой клеткой с гнутыми прутьями, увитыми запахом крепких сигарет, разлитого алкоголя из с грохотом разбитой об пол бутылки, далеким, успевшим погаснуть под частыми сквозняками привкусом секса; я зло поджимаю губы, будто вторя частой эмоции на лице Барта, и без восторгов оборачиваюсь, когда тот останавливает, тянет на себя.
С презрением во взгляде: я оставил все те чертовы вещи, которые ты дарил, мне нахрен не нужно, оставляй себе, передаривай кому там захочешь, играйся сколько влезет с дорогими нарядами, насквозь пропахшими сандалом и опиумом, я ничего не тронул и с места даже не сдвинул.
С накопившимся раздражением: ты стал слишком требовательным для человека, который не должен ничего значить.
Ты ведь просто местный абориген. Развлечение, какие бывают у малолетних альфонсов.
Вскидывая вверх лицо, я все еще сжимаю губы в нить:
и даже то, что ты можешь достать для меня наркоту и неплохо трахаешься, не делает тебе высокой цены.
— Отвали, — плавное, растянутое во времени движение с шелестящим звуком по самой низкой ноте, в гуле медленно крадущихся вдоль тротуаров машин и бледных утренних теней, движение — податься назад и в сторону, будто истомно, будто все как в прежде в казавшейся забавной игре, но заканчивается — рваными, резкими попытками вырваться, сбивающими зажатую крепкими пальцами куртку с плеча, оставляющими краснеющие отметины на коже под ней, заканчивается — мгновенно занявшимся розжигом, распаляющим треском искрящееся недовольство, — отвали, мудила! — вырваться, как шкуру сбросить под стальными зубьями капкана. Болезненно — поднимается багровым не имеющая начала злость. Взвившееся в крике бешенство, требующее одним только звучанием немедленного, беспрекословного уважения, и меня вновь сбрасывает в то время, когда любое постороннее прикосновение вызывало сильнейший приступ отторжения.
Говорит так, словно кто-то собирался спрашивать «можно ли уйти?», «давай возьмем перерыв?», «кажется, я слишком легкомысленно ко всему этому относился, но теперь понимаю, что это не по мне» — глупости, раздутые от самомнения, и я не обращаю внимания на изменившийся натянутой струной тон его голоса. Да кто он такой? Да что он о себе пытается возомнить?
Рывок руки в попытке освободиться, повторяется настойчивее, требовательнее.
Змеиное шипение смешивается с резко отдаляющимся городским шумом — выгорает, нахлестывает по новой:
— Я не собираюсь ни о чем с тобой говорить! — двоится, рассеивается крик, сходящий на озлобленное шипение — чтобы никто не увидел, не услышал, внимания не придал банальной ссоре между людьми, слишком странно, слишком неоднородно смотрящихся друг возле друга; я вновь, вновь до побеления кожи сжимаю губы в нить и снизу вверх остервенелым взглядом, — я все сказал, Барт! Иди на хуй, — материя куртки скатывается по руке и верно — словно по змеиному, будто бы и вправду сбросив только шкуру — я выворачиваюсь из хватки бывшего любовника, оставляя в сжатом кулаке только кусок машинной ткани с неровно обрезанным ярлыком производителя; тихо на асфальт падает сумка, но я подхватываю ее под ремень, делая несколько быстрых шагов в сторону. Никакого «давай поговорим». Никакого «пойдем». Черта с два я еще хоть раз куда-нибудь с тобой пойду, заигравшийся, зарвавшийся американский кретин, — и отъебись от меня! — со свистом шипение. Черный непроглядный взгляд против недобро кольнувшего холода, слышно почти, как трескается ледяная корка самоконтроля, обнажая бурную воду от самого дна до стылого утреннего неба, — навсегда, блять.
Это все должно было быть простым развлечением и раз вдруг ненавязчиво свернуло не туда — должно было прекратиться так же, как и началось; сложиться в смятый обрывок бумаги и кануть в канализационные трубы, как и не было ничего.
Еще шаг, еще больше в сторону, почти сходя с тротуара на проезжую часть с потерявшими цвет автомобилями, равнодушно посматривающими на разворачивающуюся сценами тускло поблескивающими стеклами; где-то внутри них сидят такие же равнодушные люди, занятые своими делами и насущными проблемами; может быть, кому-то из них вчера жена закатила истерику ровно посреди торгового центра; может быть кто-то из них потрахивает миловидных парней, зажимая в углах клуба; может быть, кому-то даже есть дело или искренний интерес, порожденный отсутствием иных событий — но я не замечаю их, убежденный в собственный правоте и только в нее и погруженный. Ничего я ему не должен. Ничем уж тем более не обязан.
Какого же хрена он сейчас делает здесь?
Какого черта происходит то, чего я старался избежать, планируя тихий уход на протяжении не меньше чем пары суток.
Какого дьявола — рука Барта вцепляется в сумку, но вместо того чтобы отскочить от надвигающейся опасности я вдруг теряю равновесие, подаюсь вперед в попытке поймать баланс на краю тротуара; прожигает острой болью вывернутая за спину рука:
— Совсем рехнулся! — только начавшие затихать, громкие, яростные интонации звонко взвиваются вверх, пока тело инстинктивно выгибается в попытке уменьшить болезненные ощущения, совсем неуместные таким утром, совсем не свойственные человеку, с которым делил постель и общие стены на протяжении нескольких месяцев — целую жизнь по меркам недавно справившего совершеннолетие, — пусти! Барт, мне больно! — вместо выполнения — искаженная злобой, переставшая казаться знакомой и близкой хрипотца голоса; вместо понимания — тяжелая, жаром обдающая рука на шее, и волосы становятся дыбом от подступающего со стороны осознания: так он еще себя никогда не вел. Разнеженность и неловкости, списанные как пустяк, как разовое происшествие, постепенно начинали собираться в натурализированное беспокойство, и тем больше распалялось желание сопротивляться, валить как можно дальше.
Если не сделать шаг, можно упасть, только держит крепко мужская рука, не давая вывернуться — Барт сильнее совсем по-простому, физически, с возрастом набранными мышцами, спортивным телом, и попытки упереться кедами в асфальт остаются совсем незамеченными; я сжимаю ладонь в кулак, тяжело, неохотно переступая вперед по направлению к подъезду. Стискивающие шею пальцы — табу. И Барт знает об этом, черт возьми, прекрасно знает! Никогда прежде я не позволял ему подобных жестов, и стоило случайно проскочить в объятьях — разливалось недовольное, сквозное шипение. Убери. Не смей. Это слишком властный жест, к которому ему не следовало привыкать, чтобы не чувствовать себя полноценным «хозяином» каких-то там «отношений», но сейчас даже мне понятно, насколько сильно ему наплевать на прежде установленные правила.
Не вывернуться. Не сбежать — не перебороть в честном противостоянии, ведь сам всегда только хитростью да обманом, даже в драке подсечки и в спину удары, а теперь — человек, который с ажиотажем охотничьей собаки вцепился и не желает разжимать челюстей, но каждый шаг, каждую секунду до полного открытия лифтовых дверей, приветствующих шорохом приводов, я проверяю его хватку на прочность и готовлюсь бежать в первую же подвернувшуюся лазейку.
Я не могу угрожать: «если ты немедленно не прекратишь, я позвоню в полицию».
Не могу бросить в лицо: «если ты не уберешь руки, я расскажу брату».
В этом районе, в лифте, квартире, нет остальной жизни. Этого осколка мира не существует для настоящего. Какая-то затянувшаяся забава.
Гулкий удар лопатками, локтями в железную обивку отзывается по всему корпусу лифта, без паузы я пытаюсь вывернуться из-под Барта, даже несмотря на то, что объективно подумать — куда-то сбегать, находясь в закрытом железном боксе, попросту нелепо.
— С катушек слетел, да?! — длинные ногти — лишний повод для насмешек людей из той, совсем параллельной жизни — оставляют на руках мужчины алеющие, вздувающиеся борозды, — блять, двинулся?! Убери руки! — попытки пнуть. Еще более настойчивые попытки двинуть коленом по яйцам, пока не прижимает обратно к стенке так, что почти не продохнуть от навалившегося веса, — нихера с тобой общего не хочу иметь больше! — «я сказал». Я так решил, только не выходит ни криком, ни шипением низким, злостным, донести такую простую мысль, в моем сознании не требующую никаких дальнейших размусоливаний и уточнений.
Хлесткий звук — удара — пощечины на мгновение как ледяной водой окатывает. С головы до ног, оскорблением и наглостью, жгущим ощущением на щеке и скуле, и даже дыхание перехватывает, словно разом выбивая из головы все мысли и всю уместную ругань на зарвавшегося американца: я встряхиваю головой, до конца еще не успевая принять подобную обиду как реальную, остриженные волосы лезут настойчиво в лицо, завешивая разом заалевшую щеку, и лифт добросовестно открывает двери с тихим сигналом откуда-то с потолка.
Черта с два.
Черта с два, Барт — стоит мужчине отвлечься на дверь, на ключи в руке, как я без промедления делаю рывок в сторону лестницы, поскальзываюсь плоской подошвой на верхней ступени, но пальцы уже вцепляются в перила и только вниз, как можно дальше от человека, с которым бесполезно разговаривать — конечно, может и не так все, может действительно предложение побеседовать за чашкой обоюдно любимого китайского чая с раскрывающимися в горячей воде лепестками, но я не верю в это ни единой секунды сейчас.
— Liumang! — почти взвизгнув. Почти вырвавшись, — ren zha! — одно за другим оскорбления на чирикающем звучном языке и в подъезде голос отзывается далеким эхо, скатывающимся на несколько этажей вниз, когда Барт хватает, не отпускает, серая майка натягивается, зажатая в кулаке, и кажущийся теперь спасительным маршрут вниз сменяется на зло ощерившуюся ставшими чужими предметами квартиру.
Стоит ему отпустить, я почти прыжками отбегаю на другую сторону помещения, сбиваю ногой журнальный стол, с которого россыпью на пол слетают листы бумаги, плоско падают журналы и оставленная книга, почти в угол зажимаюсь ближе к окну. С такого этажа, естественно, не спрыгнуть так, чтобы остаться не то что целым, хотя бы живым, но сейчас никакого дела до этого — я стараюсь выдержать максимальное расстояние от этих потемневших от внутренней злобы глаз.
— Sang xin bмng kuang, — ладонь неосознанно тянется к шее, вместо этого прикасаясь к щеке: так по-ненормальному неестественной показалась вдруг отвешенная пощечина. Посмел. Руку поднял. Мудила, — ni bu gan peng wo!
Меня перебрасывает на китайский так резко, что кажется — кто-то щелкнул выключателем. Залитая ранним светом комната, распахнутые шторы, неплотно закрытое окно за спиной и еще не успевший выветриться запах сигарет от совсем недавно затушенного в совместно купленную на базаре пепельницу бычка. Со всех сторон лезущие детали, но взгляд прикован к высокой фигуре. В сторону летит пиджак, неловко скатываясь на пол по спинке дивана. Его пальцы, казавшиеся надежными, нежными по-своему, совсем особенно, теперь нервозно дергают пуговицы на рукавах рубашки, закатывают до локтей.
А я не могу найти слов на английском.
Сглатываю нервно, но в руки себя еще беру — волосы за ухо нервным жестом, майку одернуть, выпрямиться наконец из зажатой, защищающейся позы.
— Не смей ко мне прикасаться, — настойчиво. Твердо. Упреждающе, и даже голос не дрожит. Ведь Барт, «мой» Барт совсем не сумасшедший, он комфортный и не требовательный человек, склонный к созерцательности и размеренности, и даже вся его порывистость не может же быть лишь малым проявлением настоящих, бритвенно-острых граней настоящего характера, — ты слишком много себе позволяешь.
Я помню, как швырнул в него бутылкой виски и не попал.
И синяки на руках.
И все, с чего раскрутилась неясная нить.
Я прекрасно помню и поэтому, стоит мужчине сделать один шаг навстречу, подхватываю пепельницу с подоконника — заминка, пауза во времени, тяжелое прочное стекло в руке — и на новый шаг швыряю ее, целясь в голову; не дожидаясь результатов, вновь бегом в обход дивана, выиграть какой-то несчастный метр, и к двери. Ладонями удариться. Ногти почти содрать об ручку, об неподдающийся замок.
Заперто.
Успел закрыть? Заклинило? Заело?
Резко обернувшись на шаги, я пригибаюсь от надвигающегося человека, воспринимающегося до невозможного чужим, и почти кубарем успеваю вывернуться, сбежать в сторону студийной кухни. Схватиться за пластиковую рукоятку ножа, раскрасневшись, запыхавшись от спринтерских рывков на максимально короткие дистанции, и обеими руками сжимая — выставить перед собой:
— Не смей, слышишь?!

   
Don't
cut the leash
e v e n   t h o u g h   i t ' s   t o o   l a t e,  i t   w i l l   a l w a y s   b e
[indent]Последнее слово, которое действительно помогает человеку успокоиться и взять себя в руки — «успокойся».
[indent]Едва ли можно найти более отвратительное и неуместное, чем то же самое слово.
[indent]Не сорваться обратно в мгновенно воспламеняющуюся злость удается только благодаря, возможно, остаткам благоразумия и идеологии «сохранять лицо», и только пальцы сильнее сжимают рукоять ножа, пока Барт — одумался, мудила? — отходит, садится в кресло, не предпринимает опрометчивых попыток приблизиться. Слово-каверна. Слово-катализатор. Я сжимаю зубы, чтобы не выплюнуть очередное едва ли понимаемое им оскорбление.
[indent]Тот же голос, от которого млел. Та же уверенность и надежность. Взгляд исподлобья пристальный и твердый.
[indent]Только вместо неги от него, нервное потряхивание, подпитываемое раскаленными витками раздраженности.
[indent]Я взглядом провожаю легко приземлившийся на кресло пакетик, но с места не двигаюсь даже несмотря на то, что первой же ярко кольнувшей в сознании мыслью было броситься на него, как оголодавшая собака на сахарную кость; подламывать начало уже давно, несколько часов как, и только недавно отпустила нездоровая, будто простудная лихорадка, и вот она, перед носом маячит прекрасная возможность подлечиться в комфортной обстановке. Я не двигаюсь — не так сильно ломает, не такой комфортной была обстановка, не так уж сильно я теперь был готов расслабиться перед этим человеком.
[indent]— Нет.
[indent]Три года ведь уже.
[indent]Казалось так мало — буквально пара дней, нахлестом утопленных в бурной реке наслаивающихся одно на другое событий, бежать под сырым небом вдоль затуманенной дымом улицы Гонконга, чтобы выскочить на бульварный перекресток в самом сердце Филадельфии, закуривать тонкую резную трубку опиума в компании хорошо знакомых людей, чтобы через мгновение закатить глаза от кокаиновой дорожки и пальцами сжать побелевшие ноздри, разговаривать через поклон на в чем-то певучем кантонском диалекте с вежливым жестом в ответ, чтобы затем с кем-то из совсем другого мира за руку в небольшую квартиру, под полог ночи, под наброшенную поверх плотную ткань негласности заходить.
[indent]Наркотики, алкоголь, встречи, поклоны, крики, драки, толстые книги и тонкие учебные статьи, случайный связи, тихий шепот и громкие фразы, тяжелый отход по утрам и бесконечно долгие ночи.
[indent]Казалось так много — целая вечность в пересчете на дробящиеся минуты, слишком быстро повзрослеть, отказываясь от всего близкого и знакомого в жизни «до», обрывочными желаниями и пристрастиями упиваясь, тешась все еще, понимая, что больше никогда не повторится, что нет таких остановок на проложенном другими людьми маршруте, с которого нельзя свернуть, на котором ни в коем случае нельзя останавливаться — не оборачивайся, только никогда не оборачивайся — двигаться только вперед по кем-то заранее проложенному пути.
[indent]Три года как опухоли нарастающих татуировок, разливающихся под кожей символами принадлежности лучше клейма: контроль и надзор, внимание и ложная участливость, правила и порядки, законы и беззаконие с ним под локоть... я со злостью смотрю на приближающегося человека и с трудом признаюсь себе в том, что это чувство в чем-то так откровенно звучит на разочарование.
[indent]Он не имел права меня контролировать.
[indent]Все эти отношения: встречи, наркотики, алкоголь, измятая постель и сильные руки его — вот, что должно было быть, вот чему позволено существовать в осколке нормальной в своей безрассудности жизни, но не снова контроль, не снова влияние извне, черт тебя дери! Я сбежал от этого, пытаясь найти утешение в объятьях и теперь действительно испытывал разочарование от того, насколько удалось обмануться излишне завышенными ожиданиями; пробилась мелкой трещоткой мнительность и начали устанавливаться чуждые порядки — не этого я хотел. 
[indent]Медленно, медленно, по тонкому льду едва ступая, его рука вытягивает нож, пальцами почти у самого лезвия взявшись, и надо бы дернуть на себя, оставляя глубокий разрыв в кровавой пене, но я замираю настороженно, напряженно, и так же медленно, медленно, по тонкому хрусткому стеклу поднимаю взгляд выше, чтобы встретиться с холодными голубыми глазами: что ты о себе возомнил, черт тебя дери?.. Медленно, медленно, изнутри начинает колотить злостью и по-своему детской даже обидой, когда понимаешь о том мнении, что успел сложить этот человек, когда раскрываются залитыми черным бутонами мысли о том, что вот так вот просто — двухстороннее развлечение, которое начало тяготить, но которое не удастся просто так разорвать.
[indent]— Не трогай меня, — отшатнуться на оставшееся до разделочного стола расстояние.
[indent]Нельзя. Не хочу. Не пытайся даже — я не поддаюсь на обещающие полноценную беседу уговоры, не ведусь на объятья, прежде успешно игравшие роль примиряющих, и вскидываю вверх голову.
[indent]— Какого черта мне тебе что-то рассказывать? — на мгновение замирает расслабленная ладонь, словно собирается выразить вопросительный жест, но остается вдоль тела в воздухе, — ты нихрена не поймешь.
[indent]Кухонный нож занимает по сути положенное ему место на краю раковины и стоит колыхнуться воздуху, падает с грохотом в керамический по новой моде чан, заставляя коротко вздрогнуть напоминанием далекого медного гонга; даже когда змея сбрасывает кожу, она остается собой, и даже выпустив из рук знакомое средство самообороны я не собираюсь сдавать позицию: чего бы там не хотел этот человек, хрена с два он на что-то теперь может рассчитывать; как бы он ни пытался решить сложившееся положение с максимальной пользой для себя — о, это горячное отсутствие сомнений — я не желал ему помогать и тем более хоть сколько-нибудь сочувствовать тяжелой ночи.
[indent]Можно было бы отпустить: когда он подходит вплотную и делает вдох, видно, как тяжело поднимается широкая грудь, я знаю, что запах ловит, узнает, и что именно этот аромат с настойчивыми нотами опиума привлекает его сильнее всего и кажется наиболее уместным. Можно было бы порадоваться этому, позлорадствовать даже на том, что впредь ему придется самому пользоваться такими же или покупать своей драгоценной жене с попытками объяснить, чем же обусловлен такой трудный выбор. Но я на взводе и если раньше у меня было достаточно причин для немедленного разрыва выгодной связи, то теперь их только прибавилось.
[indent]Раскаленная обида беспринципно сжимает у основания шеи клещевидными челюстями, тянет за кожу, вгрызается в мясо, можно — на эмоциях — вытащить из-за пояса джинс, расцепляя алюминиевое кольцо, короткий и больше брелок напоминающий нож на бамбуковой рукояти, лезвием сходящийся в заточенный трехгранный штык, и быстро, коротко, резко объяснить американскому мудаку все причины, отчего так скоро и яростно хочется свалить подальше от его компании, можно — только сделанное над собой усилие останавливает от того, чтобы в открытую продемонстрировать намерения воспользоваться тем, что уже приходилось применять по прямому назначению. Это было бы слишком для простого расставания, разве нет? Почти так же «слишком», как схваченный на кухне нож.
[indent]Я встряхиваю головой, рваным дерганным жестом, отказываясь слушать. Я не желаю больше надевать расшитые цветами, птицами и драконами тряпки, чтобы просто порадовать тебя. Я не желаю больше молчать и стоять красиво рядом. Я не желаю, чтобы ты лез в мою, мою, мою жизнь и пытался выдвигать к ней какие-то требования и зарождающиеся претензии:
[indent]— Qu nide! — знакомо ведь звучит. Бартоломео прекрасно знает эти чирикающие звуки родом из в остальном совсем незнакомого его языка, потому что не раз и не два за все эти месяцы повисала в воздухе по сути своей не такая уж и резкая на моей родине фраза, не раз и не два повторялась на хорошо поставленном английском, громкое или тихо-насмешливое, в качестве попытки огрызнуться поярче или в уместную шутку, точно ко времени, — qu nide! — но в этот раз — совершенно конкретное в своей эмоциональности предложение «отправиться на хуй» и подольше остаться в далеких недоступных местах, перестав, наконец, играть в доморощенного психолога и пытаться влиять на меня так, будто бы я тебе чем-то обязан. Не в шутку и не насмешливо. В короткой фразе, знакомой этому американцу, змеится черной чешуей все: от «я устал» до «я не собираюсь тебя прощать».
[indent]«Qu nide» — с коротким и быстрым замахом узкая ладонь впечатывается в кожу, длинные ногти оставляют борозды на его щеке, хлестко и звонко — как повторение для закрепления — звучит вернувшаяся пощечина.
[indent]Алеющий след. Зависший звук. Полосы, расчертившие от скулы почти до носа — мне плевать, что Барт не просто просил, а практически требовал не оставлять никаких следов, когда сам почти не сдерживал себя в порывах. Плевать. Заслужил!
[indent]Так громко в минималистично обставленной квартире, что замирает даже плавно циркулирующий воздух.
[indent]Только пауза, в сознании длящаяся часами, на самом деле занимает считанные мгновения, не рассмотреть и не уловить: я почти сразу же отталкиваю Барта от себя — обеими ладонями в грудь — чтобы выбраться из-под его серой тени, и после пощечины успеваю почувствовать себя вроде бы немного лучше. Как вернуться на твердую почву после долгой ходьбы по неустойчивым глиняным плитам, оказаться снова при своем; я отхожу, повернувшись к мужчине спиной, быстрым шагом до кресла, жадным взглядом на брошенный в него пакетик, прозрачными швами подчеркивающий богатое содержимое, почти поддаюсь и протягиваю руку. Мне нужно. Уже несколько часов как нужно, только вот если я решил не забрать с собой ни единой подачки и ни единого, мать его, подарка от Барта, то и это предложение не должен принимать, поэтому, отвернувшись, я огибаю кресло — вспоминаю, как пьяный почти до нулевого состояния танцевал здесь, между двумя креслами, и черный с золотом шелк стекал по плечам, и Барт ловил за руку крепко и без грубости, лишь бы не вздумал залезть на стол, смеялся такой же пьяный и разгоряченный; короткое воспоминание заставляет поджать губы. Нахмуриться.
[indent]— Открой дверь, — вплетаются в голос указующие интонации; даже не тяготят мысли о оброненной где-то по пути сумке с вещами, вроде бы дорогими, что по биркам, что по памяти, не до того теперь: я хочу уйти, — я ухожу.
[indent]Требовательно, с махом руки в сторону двери, которую не удалось отпереть самостоятельно.

Один.
Барт не двигается с места, только подносит руку к лицу, и запоздалое — покрасуйся так, мудила.
Два.
Резкий разворот на каблуках заставляет меня отступить, почти выталкивает в очередное бегство по квартире.
Три.
Почти — я почти успеваю закрыться руками, прежде чем сильный удар по лицу опрокидывает пространство, меняя пол с потолком и запуская рябь по светлым стенам, почти — прежде чем толчок в спину роняет окончательно, оставляя после себя долгое, затаившееся ощущение болезненной вспышкой посреди позвоночника. В первую секунду еще можно попытаться откатиться, встать на четвереньки, убого — полком сбегать — но Барт никогда не казался даже мне непроходимым тупицей и законченным тугодумом, и попросту не оставляет такой возможности. Только исправно ведет себя, как поехавший.
Я вскидываю руки почти сразу же, чтобы вцепиться в его ладонь, больше рефлекторно: освободиться.
На безымянном пальце у Барта — след от кольца и это почти не раздражает. Всегда короткие ногти. Ухоженные руки мужчины, не привыкшего к тяжелому физическому труду, но никогда от него не бегущего. Мне нравилось, когда Барт зарывался ими в длинные черные волосы, терялся, едва дергал не со зла, а от неловкости, и засыпал как под паутиной, если мне вдруг приходило в голову задремать на его плече, растаяв от некрепкой дозы и исключительно крепкого алкоголя. Утром — сетование на то, что рука онемела. Тускнеющее воспоминание. Я обрезал их сразу же, как принял решение расстаться.
На запястье у Барта — крупные часы, которые — как мне всегда думалось ленивыми вечерами до того, как щелкал потайной замок и они ложились на тумбу рядом с кроватью — при любой необходимости можно сбросить на кисть и использовать как кастет. Сейчас в это действие было поверить легче легкого и можно даже, забывшись, ощутить фантомную боль; простирающееся, глубокое чувство отвращения, обиды и непонимания:
никогда не вел себя так. никогда не давал намека предположить. никогда не казался настолько безумным.
Только все, говорят, случается впервые.
Шипением отвечая на оскорбительное обращение, я вынужденно выгибаюсь, чтобы ослабить боль от слишком резкого, слишком грубого давления, пока упершееся в спину колено не останавливает интуитивное движение.
— Барт, мне больно...
Извинение. Мягкий, теплый до нежности поцелуй в плечо — он понимает, не желает излишне давить, и обоих устраивает игривое балансирование на грани удовольствия и пикантной болезненности, и вроде бы никто не собирается осознанно переступать эту черту, чтобы не нарушить зыбко установившуюся гармонию, раздутую от негласных и шепотом произнесенных правил и небольших условностей.
— Wбngbdаn!..
Только сильнее сжавшая у корней волос ладонь, нетерпеливо дергающая на себя, заставляющая тянуться, прогибаться в пояснице и слепо хвататься за запястье в попытках избавиться от дискомфорта — он не замечает, будто бы не чувствует вовсе, как мои ногти впиваются в его кожу, как выражается желание освободиться и вывернуться снова. Незнакомый человек, к которому никогда бы не стоило поворачиваться спиной, не стоило и взгляда спускать, пока не убедишься в полной известности; смутно знакомый человек, отношения с которым никогда не могли — и не должны были — перерасти в контрактные обязанности, прописанные требования и фатальное отсутствие сдержанности. Прозрачные глаза с крошащимся льдом смотрят сквозь, и кажется, что всего минуту дать, так в горло вцепится, и хриплость голоса сменится на утробное рычание.
Прикусив губу, я сдерживаю сиплый стон и пытаюсь не замечать, как в углах глаз собрались рефлекторные слезы.
— Если ты еще раз попробуешь уйти, то я расскажу всё твоей семье.
Это заметно.
Можно увидеть, услышать, почувствовать всем телом.
Просмотреть до самого последнего кадра:
я содрогнулся, как в малярийном пароксизме.
Не стоило лишних мыслей и догадок то, насколько коротким и емким может состояться разговор главы семьи с понуро опустившим голову к бамбуковой циновке «сокровищем семьи» — не стоило даже пытаться посчитать количество дней, что останется провести здесь, в США, прежде чем билет в один конец резко обрубит малейшие идеи еще разок развлечься подобным образом, ни в юань не ставя — ладно бы, собственную — честь семьи и общего дела, к которому привязали еще задолго до рождения; ничего не поможет, ни отговорки, ни примерное до определенного момента поведения — и сейчас я делаю сиплый вдох, молчанием понимая: этот человек одним веским словом может настолько резко перевернуть всю мою жизнь, что собрать ее обратно едва ли выйдет даже спустя много долгих лет. Одним только словом и десятком доказательств, которых у него может обнаружиться в изрядном избытке. Хриплый от несдержанности голос докладывает и докладывает раскаленные листы металла: мне хватает жизненного опыта и остатков не убитого наркотиками и размеренной жизнью под боком у Барта мозга понимать, что все, что он говорит — шантаж. Ничем не замутненный, ни в чем не пытающийся казать тоньше и изящнее, просто, как есть — шантаж, чтобы отбить у меня желание рассказать кому-то первым. Броситься информацией в его семью и любимую женушку, подставить так, чтобы американский денди долго еще оправлялся от по-мазутному черных липких пятен, прочно въедающихся в репутацию семьянина — он ведь ей так кичится? за нее так держится? — который вдруг начал искать удовольствие на стороне, да не смог подобрать для этой цели женщину, решив, что сойдет и человек из совершенно другой культуры. В таких играх тот, кто первый заявил, за тем и правда, но — я перестаю сопротивляться, почти расслабляя пальцы, которыми вцепился в его руки в попытках отодрать их от своих волос, почти полностью замираю под тяжестью его веса. Но. Потому что даже если я успею рассказать обо всем первым, как сорока на черном хвосте разнося весть о неблагополучности и даже, может быть, недостаточной благонадежности Бартоломео Гилберта, себя, лично себя я этим не смогу обезопасить нисколько. Только самая малость — потащить его за собой в бездонную яму. Только — нелепый ва-банк, в котором он потеряет лишь малую часть, а я — повезет, если не все сразу. Эти мысли вынуждают прислушиваться. Примерять на себя в режиме реального времени все последствия озвученных им угроз. Отвратительно. Низко. Грязно. Сквозь американскую чистоту идеально выглаженного костюма, из-под рукавов закатанной рубашки по крепким рукам, стекает прозрачная гниль и чудится далекий запах подполья, полнящегося змей и подковерных игр: у меня в них было еще ощутимо меньше опыта, чем у Барта. И сейчас — ощутимо меньше возможностей.
Медленно, неохотно, отпустило.
Нависающее присутствие непролазной тенью, взгляд сверху вниз — теперь уже, должно быть, без того восхищения, что еще неделю назад, когда так же сверху вниз смотрел на новую сцену.
Отпустило.
И нахлынуло вновь с новой горячностью.
Если не разбить змее голову, то нет пользы от того, что разобьешь ей хвост.
Теряясь суетным продолжением тяжелых движений — за спину потянуться рукой, где на поясе под широкой маской дешевое кольцо, пальцами разогнуть можно, подцепить ногтем, чтобы освободить от плотной джинсовой ткани зацепку и согревает иллюзорно всегда теплая бамбуковая рукоять, незаостренное внимание, пока в возне как через высокую траву не разглядеть, не успеть заметить гадючьего броска — узкое лезвие закрученным жалом впивается на всю длину, прогрызая путь в икроножную мышцу сквозь одежду и кожу, раздвигая равнодушным холодом металла, и вроде бы — все может закончиться через несколько минут; на полу багровой спелой россыпью остается тесная вереница кровавых капель, когда нож так же быстро, беззвучно совсем покидает плоть, оставляя после себя уродливый след раскуроченного мяса. Кровь — темно-красная. Почти рубиновая, глубоким отсветом утреннего солнца, и мгновение, воспламенившие ярость, осаживается долгом и тяжелым чувством — амарантовый. Если бы совсем немного левее — из раны глубиной в ширину ладони забила бы болезненным фонтаном, выбивающим из колеи стремительной потерей кислорода, свежая кровь цвета раскаленного под ярким светом амаранта, но только темные капли, заливающие в черный брючную штанину, и нет в этом ничего смертельно опасного, как нет, не достаточно, в крайность невозможно — времени ударить еще один раз и поставить точку на одной проблеме — до банального личной, возросшей на взаимном эгоизме двух людей — и запустить неразрывную цепь непредсказуемых событий, каждое из которых постарается, без сомнения, поставить свой знак в каллиграфически ровной строке.
Шарахнувшись в сторону с коротким ножом-шилом в руке, я отстранено, будто со стороны наблюдая будучи совсем другим человеком, успеваю понять всю серьезность этого поступка — проступка — ведь давно и надежно вбито в голову людьми действительно понимающими: не поднимай меча, если не готов нанести удар; не направляй пистолет, если не готов нажать на курок; не пытайся припугнуть, не будучи готовым к том, что после придется решать над покойным телом. Но сделанное на эмоциях: инстинктивно закрыть руками голову, спиной в низкий гостиный диван вжаться, пока пальцы еще сжимают короткий нож с кровью залитыми желобами, стекающей по запястью, застывающей полосами.
Что тебе делать, если не удалось убить человека с одного удара? Что за цена тогда в этом выпаде, если результат не достигнут?
А что бы ты делал, получись все так, как нужно?
На мгновение, всего на секунду, я впадаю в транс: ведь не к этому вело решение разойтись с Бартом. Не к убийство. Не к кровопролитию. Все должно было не так с самого начала, все должно было закончиться еще полчаса назад молчаливым расставанием и смененным номером телефона, но никак не железом пахнувших брызгами крови, не тупым остекленевшим взглядом снизу вверх и не злостью искрящейся лавой с самого верха; все с самого начала пошло не так и теперь становилось только хуже. Я возвращаюсь в сознание с единственной трезво оформленной мыслью, алым фонарем, падающей звездой бьющейся ровно по центру: бежать. Валить к чертовой матери подальше от сумасшедшего выходца из страны Сэма, но никак, некуда, и защититься от человека, сильно превышающего тебя самого хотя бы сухой мышечной массой, гораздо сложнее, чем может показаться даже на первый взгляд, и набранное расстояние — пара шагов выигранного пространства — не делает недосягаемым от иссушающей все вокруг животной ярости, исходящей от него.
Требовательно, с махом руки в сторону двери, которую не удалось отпереть самостоятельно.

Крик, полный боли.
Нет удовлетворения — к злости на Барта рывками, пульсирующей кровью добавляется ярость в сторону самого себя, еще сильнее испепеляющая, изжигающая осознанное и обдуманное; если не был уверен в том, что колющее проникновение ножа вспорет артерию, то не стоило и пытаться; если не смог держать руку достаточно твердо, то и думать не стоило —
я слышу. я чувствую. я ощущаю звериное буйство, поставленное на отмщение и нападение вместо защиты.
И это все — пусть даже не на много — но сильнее боли от злых и хаотичных ударов, от которых не сбежать, не избавиться, только закрываться, подставляя под тычки, теряющие былую силу и уверенность, то локоть, то колено, чтобы меньше по ребрам, чтобы спасти голову и не задохнуться, вдруг лишившись от удара в живот воздуха, и не отбиваться даже — бессилие. Никогда нельзя оказываться ниже, если влетел в драку. Никогда нельзя раскрываться, если вдруг оказался на земле. Я накрепко сжимаю звуки, чтобы ни звука не издать, и до крови прокусываю изнутри губу, но Барт выдыхается — Барту больно — Барт раскрасневшийся, с перекошенным лицом и растрепавшимися волосами, с тяжело поднимающейся грудью от боли и разрывающего крика мне совершенно не знаком. До ужасающего чужд. И провожая его взглядом, я больше пытаюсь узнать его вновь, чем проводить с ложным ощущением победы; провожая его взглядом, я стараюсь не шевелиться, хотя почти не могу двигать онемевшими руками, окольцованными болью и судорогой.
Час. Два. Три. Сиплое дыхание от отеков и синяков, но все же — я сижу на полу, запрокинув голову так, чтобы лечь затылком на сиденье дивана — ничего иного. Ничего серьезного. Каким бы ни был бесполезным жалящий удар, он принес свои плоды и Барт ушел зализывать раны.
Четыре — возвращаться домой оказывается гораздо проще, чем захлопывать за собой дверь съемной квартиры.
Пять. Навалившаяся неподъемным грузом усталость, собирающая в себе болезненные позывы и эмоциональную выгорелость, усиливается с каждой секундой, проведенной в тихом пустом лифте, вплоть до дверей родного на этой земле дома.

Широкая кисть с густым черным ворсом — касание к лицу, заставляющее поморщиться, но вслед за ним неженской силы тонкие пальцы, подхватывающие под подбородок, и цепкий пристальный взгляд, под которым все сильнее блекнут отекшие следы от ударов; искусством с кистью обращаться, как по рисовому полотну распускать текучие полупрозрачностью цветы, Лилинг могла бы похвастаться и в более подходящий подобному момент, но даже так, в спешке, под светом одной только настольной лампы, закрашивает последствия тяжелого разговора и неверно принятых решений с мастерством почетной свахи, готовящей дурно выглядящую невесту к праздничной презентации перед новой семьей — я морщусь, инстинктивно пытаясь отвернуться, когда пудряная пыль забивается в ссадины, но старшая сестра не замечает чужого дискомфорта и знает цену своей работе — этим вечером она особенно высока.
— Головы тебе не сносить, шучжэнь, — с надежно скрывающей недовольство усмешкой; утащила ведь в свою комнату в первую же минуту, стоило мне порог дома переступить, как тряпку уволокла в свою нору и дверь накрепко заперла, пока Дэмин не обратил внимание на разукрашенное лицо и кривую походку, сгорбленную насколько, что кажется, будто положили сверху камень и снимать под угрозой смерти прикрепили, — но так уже лучше. Выпрямись, — она надавливает с силой на плечи, заставляя выгнуть спину в нужную сторону, и накладывает тонкие матерчатые компрессы на темнеющие пятна гематом, рассеяно покрывшие ребра, хаотично то там, то здесь, от беспорядочных и злых ударов, от которых просто так не закрыться, как не сжимайся и не прячься, — постарайся, шучжэнь, — в несколько оборотом не эластичный бинт ложится на ребра, мешая дышать, но ровно в той же степени мешающий сгибаться пополам. Я молча киваю: все до единого нервы на языке полностью мертвы, надежно анестезированы кокаином и скоро станет намного проще держать лицо перед семьей, собирающейся на высокопарно-званный ужин, скоро разольется широко и мягко по голове растворенная кровью белая пудра — не скрывая недовольства, Лилинг растирает порошок между пальцами, разламывая комки, как от сырого мела, покрошенного в пыль — и нужно будет только молчать, покорно взглядом в пол, преисполняясь уважения и почтения к всегда идеально собранному на подобные мероприятия к Дэмину, к отцу, к тихо и скромно сидящей за столом матери. Пять постоянств. Лилинг выпрямляется, придирчиво осматривая свою работу, и решает оставить мои волосы распущенными, все еще громко сетуя на то, что сотворить такой ужас еще нужно было хорошенько постараться. Лилинг — затаенное напряжение и искусно подобранные слова, теряющиеся в ярких нарядах. Дэмин — навязчивое дружеское расположение, требующее неукоснительного внимания к своим словам и подражания своим действиям. Отец — долг и фатальная справедливость, всегда поворачивающаяся нужным блестящим боком. Мать — милосердие.
В комнате, прокуренной дымом из изящной курильницы, можно оставить свои секреты. Можно быть уверенным в том, что ни один из них не выскользнет с тем голубоватым дымом сквозь плотно закрытую дверь и затеряется в чужих руках, тонкой лентой пробегая между жадных пальцев — Лилинг прекрасно знает цену своему молчанию и слишком хорошо успела распробовать всю кухню традиций для того, чтобы не пытаться их нарушить, головой бросаясь в опрометчивое безрассудство: и мне бы поучиться у нее той тонкой игре в тени и терпком сандаловом запахе, и может быть жизнь повернется совсем иначе, принесет на легком привкусе раскуренного опиума совершенно иные права и возможности, но пока — я могу только поправлять высокий воротник черного жилета, наблюдая за игрой сестры далеко со стороны — как не ведет войну со всем белым светом, а мягко, совсем не навязчиво растапливает под свои желания все доступное окружение. Нет в этом никакой чести. Никакой доблести. Никакой приверженности — не сговариваясь и не обменявшись ни единым словом, мы оба когда-то давно решили оставить все это старшему брату и пусть Дэмин один несет флаг гордости семьи; только вот если Лилинг не по праву мечтать о великом, то я...
Нет желания быть каменным драконом у чужого храма.
     
— Привет, — голос, лишенный хриплого остервенения. Почти как раньше. Почти что по-нормальному.
Я отвечаю нечленораздельным набором звуков, но наконец, устало:
— Wбi, — и выходит даже немного навеселе.
Почти как раньше, когда начало разговора — томное, тихое, почти интимное.
— Приезжай сегодня к 12, — на мгновение сводит злой судорогой от требовательного, не терпящего отказа указания, и мир замирает в гнетущей тишине, пока одна хаотичная мысль не сбивает в движении соседнюю, оставляет глубокий умиротворенный провал и я, прижимая мобильник плечом к уху, вдруг зацикливаюсь на этом безостановочном внутреннем движении, не сказав ничего в ответ.
— Надень ханьфу, — слишком разные мысли чехардой и наслоением, теряясь в прозрачности и только одна поверх другой обретающие оформленность, блаженные паузы бессознательно возникающей как по сломанной морзянке ватной тишины; я медленно перевожу взгляд в зеркало, все так же прижимая телефон. Возможно, я ждал этого звонка. Возможно, я должен был испытывать беспокойство и здоровое волнение, подстегиваемое не иллюзорными проблемами, но —
превентивные меры тем и хороши, что заранее избавляют от всех терзаний.
Именно они помогают потерять счет времени и заблудиться в ожиданиях, в конечном счете полностью потеряв к ним интерес, и не важно уже, несколько дней или несколько недель, выгорает и вываривается на красном огне все стороннее.
— Shм de...
Усталое равнодушие, возрастающее в далекое сомнительное великолепие и благоговейное отсутствие реакции; сброшенный вызов, обрывающий замедленную, будто с ленивым безучастием речь; плывущий в зеркале напротив взгляд, разбитый в бездонный колодец блеклыми зрачками. Сейчас мне казалось: я вовсе не нуждаюсь ни в какой членораздельной и понятной окружающим речи, мне вовсе не нужно произносить вслух слова, чтобы быть услышанным и тем более понятым, достаточно только сделать взмах рукой, липко рассеивающийся по словно задымленному воздуху и все станет до остроты очевидным. Навеселе или в глубокой печали, запредельное чувство, отрывающее от паскудной реальности, все же вынуждает неохотно последовать за указанием, но так и манит беспардонным игнорированием чужих желаний. Даже собственных желаний — но я медленно и вместе с тем излишне порывисто поднимаюсь из кресла в комнате старого приятеля Мина, такого же шального, такого же тяжелого и легкого головой в одну бесконечную секунду, и почти смеюсь, пытаясь рассказать ему какую-то шутку с телефоном в руке, как сценическим микрофоном. Представляешь, Мин, он чего-то требует. Представляешь, Мин, он теперь ходит хромая. Представляешь, как вообще надевается сложный наряд давно прошедшей эпохи, затерявшейся под флером сомнительной романтизации образов?
   
Представляешь, я открываю чужую квартиру чужими ключами и сквозь чужой воздух по чужому полу через чужой коридор —
можешь представить себе такое?
Небрежно бросая куртку и рюкзак на пол, я шаркающим шагом прохожу вдоль комнаты до окна, почти танцуя в иллюзорном запахе крови, страха, ненависти, боли, ярости и разлитого яда, и только совсем отрешенно замечаю, что наведен почти идеальный порядок без единого пятна, пылинки, оброненного волоска и малейшего намека на происходившее. Не лежит на полу расколовшаяся пепельница, способная стать неплохим символическим объектом. Не валяется в углу откатившийся обломанным жалом нож. Не разбросаны в беспорядке вещи — все на своих местах, так выверено, ровно, аккуратно, что я не могу сразу отвлечься от методичного перебора чужих вещей в чужой квартире с чужими воспоминаниями. Только напрочь отсеиваю собственные, как сквозь призраков проходя через их блеклые дрожащие образы.
Возможно, идея, возникшая в голове Мина, была не такой уж плохой при более пристальном к ней обращении: вдвоем справиться с костюмом было бы проще, чем пытаться — зачем-то — зачем? — я не задаюсь этим вопросом всерьез — развернуться в ванной, чтобы переодеть обтрепанные внизу джинсы на ку, возможно в четыре руки легче справиться с юбкой чан, чтобы не крутиться после вокруг собственной оси в старательных попытках развернуть правильной стороной, возможно, конечно — я тихо смеюсь в лицо своему отражению, когда надеваю, путаясь в бесконечно широких рукавах с шелковым ярко-алым подбоем, взмахиваю руками, едва не сбивая с полок на пол совсем «гостиничные» предметы гигиены, даже сейчас выглядящие слишком одноразовыми. Черного цвета с шелковым змеиным узором по вороту, шань укутывает плечи плотным тяжелым полотном, и руки теряются в рукавах, как в густой воде плохо разведенных чернил. Красный шелк. Черный дамаст. Скользкая холодная ткань без устали выскальзывает из пальцев и времени на то, чтобы завязать по всем правилам биси, уходит бесконечно много — развязать, бросив с искренним отвращением в сторону, когда накрывает безнадежным презрением — связать прочно края пояса, когда равнодушием приходит отдаленное шальное веселье, абсурдное, бестолковое, но такое надежное в теплых объятьях — он обнимает за плечи и кладет подбородок ближе к шее, пахнет крепким одеколоном и все еще тяжелые часы на запястье и след от обручального кольца — в теплых героиновых объятьях. Рукава ханьфу опадают по опущенным рукам, скрывая под собой потемневший след личностного преступления на сгибе локтя.
День или ночь?
Босяком по полу, шагами короткими и медленными, будто по нотам на раз-два-три по прямой линии — я красовался перед тобой, упиваясь этим жадным взглядом голубых глаз, всегда неотрывно и пристально, и поджатые губы не могли сдержать твоей сытой улыбки — я забираюсь с ногами на кресло, пересаживаюсь выше — на спинку — и длинные одежды сложными узорами ниспадают вниз, покрывая все, до чего касается дорогая ткань. Струится по подлокотнику шелком алое, воспевая кровь и закатное солнце. Змеится отблеском черное — в белом по белому, восхищение и жар, растворяющий в сильных руках, прижимающих к широкой груди — я запрокидываю назад голову, устраиваясь на спинке кресла, как на постаменте. Тяжело. И легко, и до безумия весело. Героин заставляет испытывать то же сладкое чувство предвосхищение, которое, должно быть, испытывают только что получившие сан священники, с благоговением надевая новые одежды как новую веху своей жизни.
Утро или вечер?
Потом я буду испытывать, может быть, презрение, может быть, крайнее отвращение — но героин говорит, как себя чувствовать, диктует, как себя вести, и давно уже не было так спокойно и бестолково в голове. Я коронован колоссальным спокойствием. Бесконечное «ничто», произрастающее в безостановочное «бытие».
Когда дверной замок щелкает вхолостую, я вспоминаю, что забыл запереть дверь в квартиру, но медлю, прежде чем поднять голову, повернуться с запоздалой заинтересованностью в сторону дверного проема. На высокую фигуру, укутанную в самую неформальную по меркам вышколенного американца одежду. На всегда назад зачесанные волосы, открывающие высокий лоб, на глубокие глаза холодным блеском из полутени — только оборачиваюсь, не совершая ни одного больше движения или жеста, хотя героин побуждает к действию без цели, к беспричинному движению просто от того, что некое бытие требует немедленного присутствия. Но когда я пытаюсь приподнять руки, тяжелые и широкие рукава будто врастают в спинку кресла, словно лозами оплетают подлокотники, до которых достают алыми краями — значит, не нужно.
— Барт? — сейчас мне особенно тяжело — особенно все равно — произносить его полное имя, и приветствие без приветствия выходит формальным донельзя. Сбрасывает резким рывком просьбы и угрозы, крики и шипение. Кажется, я даже могу улыбнуться. Могу отбросить и забыть все, что угодно, — ты рано, — слово в слово. Один в один хронологическим перескоком: месяц назад, с радостью и удивлением, с томным потягиванием и шагом навстречу. Один в один — прикованностью на спинке кресла, и единственное, что на самом деле связывает эти встречи, далеко разнесенные друг от друга не только временем, но и отношением между людьми, это одежда. Тогда было белое. Тогда тоже попросил и не смог ведь отказать, чтобы и свое потешить самолюбие. Теперь — в глубоком черном, и цвет этот гораздо радостнее погребального светлого. Одевать и раздевать — мне нравилось, что ему это доставляет удовольствие. Одевать и раздевать — героин не дает до конца рухнуть в безумное негодование от стойкого ощущения себя, как чужой игрушки, делать с которой могут все, что только придет в голову, и я снова слегка запрокидываю голову назад и в бок; остриженные волосы, забранные в короткий хвост, топорщатся как перьями прядями во все стороны.
— Не запыхался? — и все-таки — прокалывает. Простреливает заглушенная злость к этому человеку. Не яркая. Как пеплом присыпанная издевка вопросом, не требующим ответа, повисает между, — еще болит?
Растворяется блеклой едкостью — совсем без эмоций.
Ведь к таким словам полагается высокомерный взгляд и чувство превосходства. Хотя бы — злая или насмешливая улыбка. Но даже я могу почувствовать, что на лице не возникает ни одной из подходящих эмоций и только глаза чуть прикрываются, будто со скуки.

Утро или вечер.
Такой пустяк.
Все начинается так, как никогда не должно было — я прикрываю глаза, чувствуя, как ведет голову, и смотрю на человека, ненависть к которому лениво плещется на самом дне; и поддаюсь на его фирменное ласковое душещипательное надувательство.
Все начинается так, как нельзя было позволять — я отвожу в сторону голову, когда он подходит, но мягкое прикосновение пальцев к щеке заставляет повернуться обратно, плавно и осторожно — не должно было — убери руки. Убери от меня руки, — смешивается с желанием потереться об ладонь щекой в игривой нежности, подталкивающей к продолжению.
Может быть это все тоже просто какой-то пустяк.
— Иногда, — почти шепотом. Мне никогда не было интересно отвечать на такие вопросы. Ему никогда не было нужно задавать всерьез и требовать откровений и глубоких жизнеописаний. Всех устраивало подобное положение дел, позволяющее держать подальше ту, другую жизнь, принадлежащую каким-то другим людям, событиям, переживаниям, остающимся как за куполом вне стен этой квартиры; я вздрагиваю, как из-под густо застывающей смолы запоздало реагируя на легко сдернувшие с места руки — я хочу прильнуть к нему с поцелуем — я хочу воткнуть нож ему в горло — наверное, — звучит невпопад. Прикосновения туманно дурманят. Сковывают не грубостью и не властностью, но тем волнительным изучением, как в самый первый раз, когда как по хрупкой фарфоровой кромке — только узнавая и пробуя на вкус, и я запрокидываю голову, подставляя шею под горячие поцелуи человека, которому никогда не думал признаться в чем-то большем, чем кроется в слове «хочу», я обнимаю ладонями его голову, зарываясь пальцами в короткие волосы, теряясь в пограничном неясном состоянии от отчуждения до влечения, и глушит все яркие эмоции растворившийся в крови наркотик, лишь выборочно подчеркивая то или иное ощущение без логики, фарсом расставляя приоритеты. Давно — без этих исследующих прикосновений, без невидимых линий, рисуемых пальцами, без взгляда внимательного, темнеющего. Давно — кажется непривычным и далеким настолько, что может кольнуть далекой мыслью — «этого не хватало».
Я вздрагиваю, когда Барт останавливает мои руки, убирает от себя, перечеркивает вопросом.
Какая тебе разница?
Отводя взгляд в сторону, я оставляю вопрос без ответа и только поджимаю губы, даже в таком состоянии еще способный понимать, что опыта Барта хватит на то, чтобы остаться в полной уверенности даже в отсутствии уточнений и подтверждений; это кажется отрезвляющим, и я ежусь от холода, когда ниспадает шелк с плеч, черной волной стекает до пола, я хочу подняться, отказаться от всего происходящего, пока не прозвучало обвинений или укоров, но Барт, кажется, даже не собирается ничего говорить. Никак осуждать. Ничего — я громко вздыхаю, распахивая глаза, свожу на мгновение колени вместе, слишком погруженный в ставшие тяжелыми и неповоротливыми мыслями для того, чтобы почувствовать сразу — и вновь как за руку тянет поддаться, лечь в горячие объятья, сыграть в нашу игру. Красиво одевать. Красиво раздевать. Любоваться — и я не сопротивляюсь влечению тела, туповатой ватности наркотического опьянения, чужому теплу и ненавязчивой настойчивости.
В сбитом дыхании размеренность, плавность — я целую беспорядочно, хаотично, ключицы и шею, пока крепкие руки направляют, задают темп движениям, и снова ведь больно в самом начале — уткнувшись ему в плечо лицом выдохнуть болезненно и шумно, сжать пальцы на затылке почти что требовательно, и только потом расслабиться, потом шептать бессвязно — «не давай мне подниматься», когда становится недостаточно, кусать несильно в том же беспорядке, слепо руками по широкой спине. Почти больно. Почти ласково. По тончайшей грани. Почти до крика. Почти до слез. Под давящим изнутри и извне приходом — отдаваться бесстыдно, теряясь и метаясь, разводить ноги, бедрами нетерпеливо навстречу теплому прикосновению подаваться, путаясь в настоящем и в накатывающих воспоминаниях. Почти смеясь: абсурдные фразы, не способные оформиться. Почти задыхаясь: слишком сильно, слишком глубоко, все немного слишком, все немного недостаточно, и расцветают алые полосы ответом на темные отметины. В этом жаре я не замечаю, как притягиваю Барта к себе, как вешаюсь на шею, вцепившись обеими руками, как за поцелуем тянусь жадно — как не должно быть. Как прошу о чем-то и болезненным укусом прокалывает плечо. Просьбы и отрицания сливаются неправильностью, урожая обернуться постыдными тяготами на утро.
И на утро действительно становится постыдно. А еще — отвратительно. Совсем отчасти — до одурения зло.
Я стараюсь спрятаться под одеяло так, чтобы больше никогда и ни за что не увидеть солнечного света, и долго, бесконечно долго притворяюсь спящим, чтобы не признавать реальность патокой прошедшей ночи — лежу, подняв колени до груди, и пропуская вдохи. Ломит и скручивает все тело то ли от отхода, то ли от хорошего секса.
То ли от всего разом.
С трудом поднимая голову на Барта, я вижу все того же ненавистного человека, уже успевшего привести себя в абсолютный порядок: хоть в магазин, хоть на похороны, и даже в обычной человеческой одежде смотрится слишком по-деловому, не от мира сего. И я не могу понять, от чего передергивает в ту секунду сильнее: от этого вида или от брошенной на кровать наркоты. Хочется забиться в угол. Свернуться под одеялом еще плотнее. И многих усилий стоит выдержать во взгляде настойчивое «да убирайся ты уже» и не шевельнуться.
Ублюдок.
Шипящие оскорбления на китайском оседают мужчине в спину, пока за ним не закрывается дверь.
Нужно остановиться. Нужно придумать, как закончить все это и не влезть в силки.

Утро или вечер.
Так не важно.
Заливаясь звонким смехом, она запрокидывает голову назад и в зафиксированном кадре — тонкий пальчик, длинный ноготь под неоново-розовым лаком, не теряющий популярности поп-арт с откровенным вызовом культурному наследию, качнувшийся в замершем движении золотистый локон, тугим кольцом вокруг фаланги, и ресницы густо накрашенные вверх и вниз, щипет глаза горький сигаретный дым, дешевый, нещадно прогорклый, она машет узкой ладошкой, пытаясь отогнать подальше сизые щупальца. Мы не разговариваем: мы не чувствуем никакой необходимости в том, чтобы сотрясать воздух какой-то нелепой членораздельной речью и не важно, на английском или на китайском, громко или тихо, в смехе или в крике друг на друга, все настолько не важно и настолько в стороне, что кажется покрытым прозрачной искрящейся пылью, сбивающей последнюю насыщенность с красок этой жизни и потонувшего в глубоких отсветах ультрафиолетовых ламп — мы прекрасно понимаем друг друга и так, каждым жестом и каждым взглядом, немыслимо быстрым и бесконечно медленным в отражениях одного от другого, мы — абсолютное понимание на уровне ощущений и эмоций, и когда она вновь запрокидывает голову в ореоле золотых волос, я широко развожу в стороны руки — для нас жесты значат все слова на свете, каждый приступ дешевого смеха препарирует политические громкие речи, каждое молчание единением разделенных на пищевые кусочки новостей, рука в руке и темные пятна на сгибе локтя ограничивают долгую иссиня-черную ночь, не пуская в нее ни единого настойчивого утреннего часа, раз за разом сдвигая границы, все дальше и дальше, шире и шире, наедине только друг с другом и с ночью без вопросов и предложений, без слов и лишних звуков — смех ее беззвучной трелью зависает в прокуренной комнате, мои слова оседают белой пылью на онемевших губах, белым пеплом с кислым привкусом на деснах, мы — наедине и со всеми сразу, господа и повелители происходящего, не поддающегося ничьему контролю, и вроде бы распаляется нежность выплеском лавового потока, и вроде бы расцветает нежным пурпуром нежность прикосновений, когда ладонь скользит до локтя, героин раскрывает пределы, в коробку черного асфальта запаковывая все те события, что произошли прошлым днем, и вместе с ними все те ненужные вещи, что должны будут произойти днем следующим, и оба мы знаем об этом, но оба не смотрим в то маячащее на пороге утро, забываясь пьяными поцелуями без единой капли алкоголя, задыхаясь в смехе безмолвном и крике беззвучном упоенно и отчаянно вместе с тем, и чувствуем колоссальное спокойствие, которым коронованы как саваном посреди блядского в своей непонятливости и заскорузлости мира, мы должны действовать и обязаны оставаться в тотальном покое, мы бьем белым светом в глаза и выражаем все то, что держит нас на необъяснимо огромно расстоянии от реальности. Героин нашептывает, понукая к откровению и таинству.
Посмотреть со стороны — ровно до той отметки, когда заходит солнце, все было в порядке. Достойно, прилично, практически чинно, и нужно было изображать хоть какую-то деятельность в стенах института, чтобы не получить кажущийся совсем уж детским нагоняй от старших — героину глубоко наплевать на принципы социального уважения и всего тому подобного унылого дерьма, требующего внимания и послушания — нужно было носиться по городу в любую свободную минуту по поручениям и контролю, врастающему в кожу, в мышцы, в кости все глубже с каждой новой традиционной отметиной глубокого черного цвета — героин беззубо засмеется влажным ртом над самым ухом, обещая избавить, но никогда не говоря, от чего — нужно было держать лицо и сохранять ту неясную еще статусность, что только начинала образовывать свой уникальный чешуйчатый узор, и, сказать ведь по правде, ровно до захода солнца я держаться более чем достойно и мало кому удалось бы заметит хоть одну странность, выбивающуюся из привычной — зазубренной, как формула — модели поведения, отработанной за несколько лет в безе по одному и тому же колесу с редкими новыми препятствиями. Да, днем я держался хорошо и правильно, и особо не было переживаний, не было мнительности даже — на отдохнувшем организме героин работал как отличный стимулятор, давая устойчиво обманчивое ощущение полной готовности к действиям и полноценной жизни, а сам в то же самое время расходовал все доступные ему ресурсы на полную катушку, ни в чем не отказывая себе с самой первой дозы и надежно впиваясь в загривок требованием докинуть еще, еще совсем немного — сразу же, как наступит вечер.
Я бы предпочел не встречаться с собой, когда наступает ночь. Я предпочел бы не видеть себя вечерам и сохранить мнение, как о каком-то достойном, серьезном в свои девятнадцать человеке, таком собранном, исполнительном и внимательном, все успевающим и довольным в общем-то тоже всем, но — это могли себе позволить только окружающие люди. Нельзя было обмануть самого себя и сказать отражению в зеркале — я стою в ванной и поворачиваю лицо из стороны в сторону — что там, потом, когда-то, это все уже не я, а совсем другой человек, и мы не похожи даже. Нельзя было разделить себя на человека, живущего днем, и человека, проводящему вечера и ночи. На стыках времени суток «оба» сливались, как ни пытайся этого избежать. Я прекрасно знаю, как легко, без лишней задумчивости и пауз для передышки исчезают с наступлением темноты все положительные стороны и мало-мальски весомые достоинства, и к моменту, когда я появился в квартире Лю, «мы» успели принять порцию рома с куском льда вприкуску. Одну только порцию: в темной комнате под ультрафиолетовыми лампами Лю Нань, скрещивая руки на груди, смотрит неодобрительно, сегодня его день рождения, но все идет по старому курсу, и я на этой вечеринке неосознанно перетягиваю внимание, как тонкое покрывало, на себя, потому что после одной порции можно еще остановиться. Ограничиться чем-то небольшим, но достаточным. На вечеринке в честь его дня рождения я смеюсь до хрипоты, почти падая со спинки дивана, и отказываюсь обращать внимание на простое правило, на некий неизменный закон простого человеческого бытия, склонного к пагубным пристрастиям — стоит начать со «всего одной», всего с одного малого первого шага, и вскоре как-то совершенно для себя незаметно уже переходишь на «пару-тройку», «еще немного» и становится до крайности недостаточно, и не важно уже, с чего начинал и к чему ведет эта дорога — ни прошлое не важно, ни будущее, только здесь и сейчас под фиолетовыми лампами с ежевичным светом, растекающимся по поставленным под него рукам; я отжигаю на вечеринке, как не в себя, как в последний раз, и она вновь и вновь заливисто смеется так, что под вырезом кофты трясется крепкая грудь. Как будто нам нечего терять.
Я резко взмахиваю руками, разбивая стакан, стоящий на краю стола:
— Блять! Какого хуя ты его поставил?! — я поставил его минуту назад. Пустой стакан, в котором только по запаху можно было узнать намешанную беспорядочно выпивку, за сочетанием которой никто не следил. Я обвиняю Лю в своем косяке, но так яростно и громко, что, кажется, старый приятель даже не пытается разубедить в неправоте — и я понимаю, что не прав, и понимаю, что мне наплевать на это чуть больше, чем на рассыпавшиеся по полу крупные осколки. Героин диктует свою мелодию, дергая за нитки ненавязчивым участием в происходящем, как добрый товарищ, подводящий под локоть, составляет свои искусные цепи ассоциаций и абсурдных желаний, понукает в дальнейшее движение — очевидно банальный факт, что самое время выйти гулять под разгорающийся закат вечернего солнца, кутить, куражиться без единой границы впереди и если сейчас в голову придет идея прогулки по крыше, то я не буду сомневаться ни единого мгновения, прежде чем ступить на парапет.
В разгар шального веселья, перемеженного густым сплетением с хандрой и темной апатией, пробивающейся, когда начинает понемногу отпускать, и затихающей, стоит только сдвинуться с места, звонок и вибрация мобильного телефона воспринимаются одновременно с забавляющим интересом, и одновременно — со стойким чувством отвращения к подобной помехе; я отвечаю на вызов, резко отвечая в микрофон и даже не задумываюсь над тем, чье имя высветилось на экране.
— Ni daodi xuyao shenme! — утро или вечер. Не важно. Смещенные границы напоминают стыки между плиткой на дороге, и хочется ступать так, чтобы не наступить ни на одну из них, — чего? — я отвечаю дерганно, раздраженно, и интонации недовольства откровенно вгрызаются в просевший голос, когда на том конце связи я слышу мужчину и постепенно вспоминаю его имя. Его лицо, всегда такое спокойное, с глубоко посаженными глазами, ярко-голубыми из-под вечной тени, с поджатыми губами, готовыми вот-вот растянуться в сытой ленивой ухмылке городского хищника — сплевываю себе под ноги, останавливаясь посреди улицы, и белокудрая девица в чересчур короткой юбке инстинктивно делает несколько шагов вперед. Сегодня особенный день — но он не должен быть особенным из-за конченого мудака, решившего, что ему все можно, — да хре...
Бар-то-ло-мео сбрасывает звонок до того, как я успеваю окончательно определиться с конкретным выражением своего мнения на приказные порядки; Бар-то-ло-мео в той самой квартире с гребанным креслом, с кроватью, на которой уже наверняка поменяли десять раз простыни, там, с той теплотой и силой в руках — мобильник разлетается пластиковыми осколками, со всей дури брошенный в стену закрытого магазина.
Толкает в сторону злобы.
Подергивает от отвращения к нему и к самому себе сильнее, чем обычно — и раньше можно было переждать, перетерпеть толкающее на необдуманные поступки. Подумать. Подышать, в конце-концов, свежим воздухом: я искренне считал и рассчитывал на то, что та встреча будет последней. Я точно так же искренне был уверен в том, что давно добавил его номер в «черный список» и теперь рискую встретиться с американской тварью только по какой-то чудовищно нелепой случайности, но сейчас — ботинок с хрустом опускается на останки телефона — короткий звонок настолько резко вышибает меня из хмельно-радостного настроения, что невозможно не сорваться; я вызываю такси, не потрудившись объяснить притормозившей компании, куда и за каким хреном вдруг собрался, к чему такая спешка и что вдруг развернуло обещающий быть прекрасным вечер на сто восемьдесят градусов. Я требую от водителя ехать быстрее, в отражении пассажирского окна видя поверх своего лицо пронзительно-светлые глаза человека, одна мысль о котором заставляет кипеть от ненависти и замирать в каменном презрении от стыда. Ублюдок-знающий-секрет. Ублюдок-готовый-всем-рассказать.
Нахрен дверной звонок.
Меня бесит в Бар-то-ло-мео все: даже то, как он кайфует. Какое у него в те моменты красивое лицо, как темнеют глаза, как звучит тяжелое дыхание; ублюдок в причесанной шкуре социального благополучия даже наркотой закидывается так, словно делает кому-то одолжение или показывает живую инструкцию, как надо. И ничего на нем не остается. Никаких следов. Никакого постыдного воспоминания — я ударяю в дверь ногой.
Нахрен вежливый стук.
Я долблюсь в дверь квартиры так, словно пришел выбивать долги, а не решил совершенно трезвым мозгом лично послать человека нахуй:
совершенно трезвым от адекватных и последовательных мыслей мозгом.
Фатально незамутненным логическими связями и лаконичными идеями, которые могли бы вывезти из всего сложившегося дерьма вместо того, чтобы закапываться все глубже и глубже.
И когда открывается дверь, я влетаю в квартиру, словно только того и ждал, считая мгновения на пороге, и так же стремительным рывком отталкиваю встретившего на входе мужчину обеими ладонями в грудь, заставляя пошатнуться и отступить назад:
— На хуй иди, Барт!
Громкий крик, вернувший в голос остервенелую звонкость, разлетается по квартире, шумно ударяется об стены, раскалываясь на десяток мелких повторений; на локтях под закатанными рукавами видно темное — мне было невыносимо жарко в машине, а потом забылось, затерялось, и теперь можно было бы заметить внимательный взгляд цепких голубых глаз, но нет никакого дела до этого; встрепанные волосы, как спросонья или спьяну — я трясу головой, выбивая последние складные процессы; и перед всем этим — поддерживающий себя едва ли не в идеальном состоянии человек, мнящий себя хозяином положения, и сейчас я хочу высказать ему абсолютное всепоглощающее ВСЕ — от каждой подачки до ублюдских фраз последним утром, которые на тот момент сонное сознание не восприняло в штыки, пропустило миром, и которые теперь недавняя доза разматывала на чудовищных размеров моток колючей проволоки, искрящийся праведным негодованием и оскорблением.
— Я тебе блять не шлюха, прибегать по звонку! — меня трясет, вспышками злобы — колено, вжимающее в пол, пальцы, вцепившиеся в волосы, злой хрипящий голос, напоминающий рык взбесившегося зверя, — отъебись!
Конечно, можно было и не приезжать сюда только для того, чтобы сказать это все, достаточно было всего лишь перезвонить, и было бы лучше — не было бы этого взгляда сверху вниз, не было бы медленно сжимающихся в кулаки ладоней. Но вещество в крови по свежему, бодрому дню растаскивает нездоровый азарт, выжигая ресурсы организма и разума, принуждает к действию и я не могу отказаться. Недовольные интонации в телефонном разговоре как искра на пороховом складе вспыхнули и подорвали к чертовой матери здравые рассуждения последних дней и инстинкты нормального человека.
— Хули тебе не ясно было?! — подачка. «Заслужил». Почти как брошенные на постель деньги с намеком на то, что кое-кому пора убираться, дело сделано, план-программа завершена успешно и до следующего звонка можно жить спокойно, изредка дергаясь нездоровой реакцией на светящийся экран телефона — я коротко охлопываю себя по карманам, оборачиваю через плечо интуитивно, пока сократившаяся до нескольких минут память не успевает подсказать, что мобильник собственной рукой разбил меньше получаса назад, — пиздец, — глухо, и вновь повышается голос, — пиздец! Какого хера ты о себе возомнил!
Теперь это становится заметно.
Нет, не так — теперь это красным флагом поднимается над головой и указывает неоновыми стрелками: и пусть даже по черным глазам не видно расширенных зрачков, но нездорово покрасневшие белки выдают с потрохами, так же красноречиво указывая на наркоту, как и отметины на локтях, на тонкой бледной коже слишком заметные, откровенными укусами горящие. Как будто мне нечего терять — но это только самообман. Попытка обвести вокруг пальца человека, который прекрасно все понимает, была бы гораздо правдоподобней, не будь настолько неосознанной.
Резко развернувшись на каблуках, я делаю шаг из квартиры, попутно пытаясь шарахнуть дверью об косяк.

Невозможно пропустить мимо ушей: меня передергивает от злости и, на мгновение, искреннего ужаса от реальности его угроз, но — нельзя позволять себе пропускать острые уколы, демонстрирующие и лишний раз укрепляющие понимание, насколько же хорошо Барт контролирует положение. Как держит за скользкий хвост простую на раскладе ситуацию, для меня теперь кажущуюся неизбежной. Иди к черту. Я разберусь со своей семьей как-нибудь сам. Я придумаю. Выкручусь. Иди, блять, ко всем чертям сразу.
Тупик. Разбросанные по полу камни для «го».
Нечего противопоставить, нечем отбить.
И от иссушающего чувства бессилия я чувствую, как начинаю сходить с ума — настолько невыносимым кажется то, что вся жизнь, вся судьба, все положение и статус, только начавший наращивать первый костяной слой, вдруг оказываются не отобраны, а доброй волей переданы в руки другого человека, и насколько же нужно было потеряться в этих отношениях, чтобы упустить момент понимания — рано или поздно у кого-то другого появится свой собственный интерес. И тогда — звонок и настойчивое приглашение. И тогда — забываться, падая в махровые объятья наркотиков и смутно знакомых людей.
Я пытался выбросить из головы недавнюю ночь, пытался избавиться от расслабляющей нежности, заставляющей тянуться губами к его шее, вдыхать жадно терпкий запах, двигаться только в такт в неосознанном желании доставить удовольствие и доказать лишний раз, что подобное — действительно достойно и времени, и моральных усилий на «взаимоотношения», и красоваться под темнеющим взглядом, и шептать несуразное, пошлое на ухо; я пытался, возможно, даже слишком старательно — пылко обнимаясь с тонкой и изящной девушкой, своего полета птицей, или жадно целуясь с незнакомым парнем на год младше, запивая алкоголем, раскуривая опиумную трубку в комнате сестры, но всего этого становилось мало.
Тяжелым камнем, неровно оббитой ветром и временем глыбой — человек-айсберг с лавовым сердцем, от которого бежать бы как можно дальше. Затеряться, исчезнуть в огромном городе. Не возвращаться. Не позволять одевать и раздевать, отнять окончательно право вести его игру — не поддаваться в ней, не испытывать от того удовольствия. Надо бы.
Но он слишком много знает. И сколько уже ночей сидел на полу, закусив фалангу пальца, в бесплодных попытках придумать хоть что-то — все то же слепое бессилие, и голова забита все чем-то не тем, и нет ни одной новой идеи, трезвой мысли, путеводного болотного света. Запутался. Заблудился. В чужих руках и неясных планах, без гарантий и устойчивости.
Удар в лицо опрокидывает комнату, заставляя зажмуриться от боли, отзывается по всей скуле ноющей болью спустя считанные мгновения; инстинктивно прижимая ладонью покрасневшую кожу, я пытаюсь приподняться — нет, черт возьми, нет — как в прошлый раз, с бисером крови по полу, только теперь нет с собой ни ножа, ни телефона. Нет разбитой пепельницы, осколок от которой можно подхватить. Нет, нет, нет, черт подери; подобравшись, я встаю сначала на четвереньки, потом — на ноги, но слишком быстро движется окованный праведным недовольством человек. Сколько раз сырым полупрозрачным утром лежал, любуясь из-под прикрытых ресниц этим мужчиной? Красивым телом, прикрытым простыней до пояса, и тонкими пальцами водил поверх, не прикасаясь. От бедра до груди, невесомо над шеей, к лицу с налетом забытого благородства, пока он крепко спал, но уже подрагивали от пробуждения веки. Сколько раз мог убить его в такие моменты? А сколько раз — хоть однажды — задумывался ли о том, что возникнет такое желание?
Память о том, насколько Барт сильнее физически, заставляет попытаться сбежать, но широкая ладонь сжимает шею, заставляя широко и в неподдельном ужасе распахнуть глаза. Сколько раз — ночью, забываясь и теряясь под пологом темноты, прячущей все черные грехи; опасное доверие, сейчас заставляющее вцепиться ногтями в его запястье, потому что становится действительно страшно и даже заглушающей самосохранение героин не способен утихающей властью полностью избавить от этого чувства.
— Прекрати!
Похоже на пресловутый крик души.
Сливается едва-едва разделенный на буквы рык, полный злобы в той же степени, что и отчаянья, он звенит в помещении, полном тишины и запахов, и не помогает, не спасает. А сколько бы продлились ваши «отношения», не оступись он однажды? Может, действительно не стоило? А может, стоило бы поднять голос гораздо раньше?.. Легшая сверху ладонь, жаром между лопаток, не дает подняться с подлокотника, мешает выпрямиться и оттолкнуть. Миндаль, страх, возбуждение и что-то еще. Осознание присутствия наркотика, попавшего, попадающего до сих пор, точно в голову. Начинает постепенно затягивать, обостряется чувствительность органов и, кажется, все горит не только снаружи, где кожу обжигает дыхание Барта — слишком близко — но и внутри, куда глубоко, уверенно проникают длинные пальцы. Выбраться. Освободить руки. Вцепится зубами, ногтями, чем угодно, лишь бы отомстить, изуродовать, изувечить. Голова кружится и шумит в ушах, но даже не смотря на этот шум я отчетливо слышу смешок того самого, жуткого, опасно близкого голоса, дергаюсь всем телом. Прекрати!
Почти всхлип — почти на сухую по сопротивляющимся проникновению мускулам — я бешено мотаю головой, горблю до боли в пояснице спину, пытаясь податься вперед, избавиться от не в шутку, не в обоими подписанную игру, а совсем уже всерьез болезненных ощущений.
Не игра. Не забава, вплетенная в прелюдию вечера.
Попытки до последнего вырваться — и громкий, отчетливый хруст в сочленениях костей; пробивает болью под лопаткой, отдает в плечо, как от вывиха.
Звук собственного голоса, выливающегося в хрип, кажется резким и негармоничным. Даже речь не могла идти о том, чтобы получить удовольствие — даже думать было нельзя о том, что отзовется предательским волнением тело — я замираю, на мгновение перестав двигаться, и, кажется, забыв даже дышать, когда почувствовал возбуждение. Слишком унизительно. Постыдно. Больно — заблестели рефлекторно выступившие слезы, смазанные упавшими на лицо волосами.
Разве мог тогда подумать?
Я закусываю губу, чтобы не выть — от грубых и резких толчков, от впивающихся в бедра пальцев, от схваченных в кулак волос, натягом заставляющих прогибаться в спине, подставляясь под проникновения против желания; от униженности. От обиды.
Когда отпускают сильные руки, наполнившиеся вдруг жесткостью, огрубелой властностью, так сильно отвращающей и теперь — практически начинающей пробуждать здоровый, естественный страх перед тем, с кем справиться не смог раз, не сможешь и дальше, и надо было бы задуматься, держаться как можно дальше, но сам пришел с криками и требованиями, сам не выждал действительно правильного времени с разговором и нейтральным окружением; я тяжело оседаю на пол, потеряв опору, падаю на колени, сжимаясь — ноги путаются в наполовину спущенных джинсах, влажное ощущение вызывает неконтролируемый приступ в абсолют возведенного отвращения до такой степени, что щипет под языком, погребающее под собой даже постыло саднящую боль в заду; никакого удовольствия и почти никакого возбуждения несмотря на вроде бы попытку — сделать все не таким однозначным и низким, когда его пальцы прикасаются сквозь ткань к паху. Только разливающееся гнилостным облаком чувство униженности, до крови закушенная губа, сжатые в кулак ладони под петлями кожаного пояса — мне отвратительно от него, от себя, от того, что сейчас сижу с опущенной вниз головой и спутавшиеся волосы завешивают лицо, отвратительно без меры от чужой спермы внутри, от блеклого бессилия — я шумно, хрипло делаю вдох, пытаясь переступить через эти чувства, и потому боюсь шевельнуться, чтобы не дать им право поглотить сознание полностью. Героиновый поводырь наугад выбирает, в какие эмоции вцепляться и какие из них поднимать до высоты, а какие — глушить в неразборчивую блеклость; чехардой гоняя мысли и чувства, не дает собраться.
Белым утром он должен сам, благородно, пустить себе пулю в лоб.
— И?..
Кажется, что звучит наигранной жертвенностью. Может быть, всего на мгновение — даже искренней. Те самые моменты, в которые ты чувствуешь себя наиболее бессильным и наиболее измаранным, и хочется поскорее смыть с себя эту грязь, сколько бы не пришлось приложить усилий — еще месяц назад я не мог подобного представить. Не мог себе представить такого, что Барт, казавшийся спокойным и благодушным человеком под контролем собственных жизненных положений, вдруг с играющейся легкостью вытянет все нервы, все тонкие жилки, и сильно настолько, насколько крепко завязывает узлом на запястьях пояс, и вроде бы не останется ничего, кроме как следовать по указаниям без лишних пререканий, как на поводке за хозяином, впав в немилость — перед глазами флэшбэком проходят мелкими шажками последние два дня, в которых алкоголя и наркотиков было больше, чем во всех прошлых годах, и было какое-то неясное чувство восхитительной и ужасающей одновременно свободы. Вседозволенности, позволяющей не смотреть, не заглядывать даже мельком в день завтрашний. И чертов телефонный звонок. И блядский голос, разморенный к вечеру и приподнятый от ожидания. Я слышу, как начинают скрипеть сомкнутые зубы. Я смотрю перед собой на пол и ощущаю его холодный взгляд, но не вижу и не слышу ничего вокруг. В глубине солнечного сплетения шелестит чешуей змей, оплетая тонким блестящим хвостом органы.
— Получил, что хотел?
Может быть, самое время вспомнить хоть один из вечеров, когда находился рядом с ним, и как стягивало горло незримой струной, жадно вгрызающейся в плоть — все неправильно, все вовсе не так, как должно было быть и как можно было бы позволить — лишающей воздуха, и вот-вот — задохнуться, сознание потерять, но — вдох. Еще один и еще, пока не накатит снова. Может быть, самое время признаться, что это доставляло удовольствие и не нужны были никакие стимуляторы, кокаин оставался на тумбе возле кровати до самого утра, потому что хорошо и так, потому что горит и не сжигает, и отдаваться его прикосновения так, словно все действительно правильно и в полном порядке, никто не осудит, пока сам себя не начнешь закапывать подобными мыслями; я сжимаю челюсти так, что начинает проступать негромкая тянущая боль. Недостаточная, чтобы забить всю прочую. Вывихнутое плечо вторит невозможностью шевельнуть рукой.
— Что тебе еще нужно? — тихий, шепотом голос; я сижу, не понимая головы и вовсе отворачиваясь, чтобы не смотреть на этого человека, и кажется, что разбилось, разметало в пыль ярость и жгущую обиду, но это — тоже героин, и он вытягивает наружу глухое и тяжелое чувство, пеплом после яркого пламени осыпает, золой раскладывает, отвратительной сухостью во рту, — денег? — я утыкаюсь лбом в подлокотник дивана, почти прижимаюсь, как к чему-то хоть сколько-нибудь устойчивому в этом пространстве, и практически не чувствую ни боли, ни отвращения, когда разваливающиеся мысли погребают под собой малейшую логику, — и сколько тебе надо? — на черной футболке усмехается клыкастым кривым ртом рисунок гипертрофированной змеи, раскрывающей пасть на непроглядную темноту и подтолкнутое утихающим действием наркотика воображение может еще нарисовать из нее древнее чудовище, но отпускает с каждой минутой, разбавленный током крови, изничтоженный естественными потугами организма избавиться от влияния извне — и скоро вернется то, от чего героин защищает, точно амулет. И боль, и тревога. И отвратительного вкуса тяжелые мысли, слишком рьяно старающиеся зарождаться в голове реакцией на происходящее, нездорово взращивая их выше того, что есть на самом деле. Ярче и острее, чтобы нельзя было без внимания оставить. Ярче и острее, полностью перекрывая разумное восприятие, — или ты захочешь, чтобы я отсосал напоследок, а? — нервный смешок тонет в сиплом и набирающем прежнюю отравляющую злость голосе. Чрезмерная чувствительность остается всякий раз, и все скорее тянет за новой дозой, чтобы поскорей перейти нелепый перевалочный мост слишком густо воспринимающихся эмоций и вновь погрузиться в анестезирующее равнодушие, величественное в самом начале долгого прихода, бесконечное в первые минуты, и такое благополучное и безопасное, что невозможно уже отказаться, нельзя просто так распахнуть дверь в отвращающую реальность, разбухшую ослепительным светом проблем и обязанностей, решений и требований, людей, на которых не остается сил, и людей, чьи голоса мучительное желание заставляет ненавидеть.
— Что тебе нужно от меня?! — я не замечаю, в какой момент одурело уводит голову в сторону и, встряхнувшись, подобравшись, я начинаю кричать в полный голос с прежней злостью на этого человека; выкручивая запястья из петель пояса, обдирая кожу, не пытаясь даже подняться — но теперь оборачиваясь со взглядом ошалелым и бешеным, и я ору, вздергивая подбородок. Я не боюсь. Нет. И убеждаю себя в этом, — какого хуя, Барт?! — и я уверен, на все сто уверен в том, что подойди мужчина ближе, окажись сейчас всего лишь на расстоянии вытянутой руки, я бы без промедления вцепился ему зубами в горло, — гребанный ублюдок! — разговоры, обреченные на провал — лучше не начинать. Я не пытаюсь крикнуть «я убью тебя за это», не думаю даже угрожать в пустоту, не имея возможностей осуществить произнесенное вслух, но продолжаю кричать, срывая голос, словно так смогу достучаться до того, знакомого человека сквозь толщу ледяного взгляда, — что тебе, блять, нужно?! — словно так смогу избавиться от этого отвращения.
К нему.
К самому себе.
Крик ударяется об стены, осыпается кругом — способ защититься; я знаю, что нужно мне — свалить как можно дальше и закинуться новой дозой, пока не начало, пока окончательно еще не принялось разматывать на составные части выкручивающим суставы желанием забыться под искусственной анестезией ложного спокойствия, и нет у меня времени оставаться с этой чертовой квартире, нет времени выслушивать недовольство Барта и нет времени потакать отвращающим желаниям человека, вызывающего в последнее время одним только воспоминанием лишь мерзкую дрожь и затаенную глубоко обиженную злость, не способную найти действительно весомого выражения.
Отпусти меня!
Прозрачный холод прочной ледяной корки — я смотрю на него, ни на секунду не отводя взгляда, и если бы людям была дана возможность испепелять теми эмоциями, что порождаются внутри голов и сердец — было бы в этом всем что-то изничтожающее. Было бы что-то, способное оформить в реальность отвратительно отравляющее ощущение самого себя, как использованной вещи, небрежно, может с отвращением даже брошенной в дальний угол, и было бы что-то достаточное — чтобы высказать одним только взглядом все кары и все воззвание к отмщению. Но вместо того, только зло сощуренные черные глаза, и взгляд снизу вверх, и стойкое желание броситься с голыми руками, как бы бесполезно это ни было.
Оставь меня в покое!
Бьется все настойчивее в затылок, перебивая запалистые мысли:
«мне нужна доза».

М ы    д о г о в о р и м с я.
Невротическая тряска надолго сохраняет в себе оброненную почти скучающим тоном фразу, покрывает настойчивым повторением повисшее в воздухе «т е б я», трескаясь от попытки переключиться на иные мысли как хрупкая яичная скорлупа. Я зажмуриваюсь, пытаясь начать нормально дышать. Я прокручиваю в голове один за другим мегабайты информации про контроль эмоций, чужими словами и долгими текстами, рассыпаются дешевым стеклярусом наставления неизвестных людей про то, как нужно расслабляться и получать удовольствие от жизни, и в этом нет никакого толка, кроме полупустого и почти бесполезного забивания роящейся в голове мешанине его слов и своих реакций. Я пытаюсь сказать себе: не стоит так сильно нервничать, если никак не можешь повлиять на сложившуюся ситуацию, и сам ведь пропустил тот момент, в который внимательный и чуткий доктор Джекилл становится Хайдом в растрескавшейся лавовой породе вместо кожи, и ничего не сделаешь с этим, нужно думать о том, что будет дальше — но руки все равно предательски трясутся невыносимым чувством невозможности хоть что-то сделать, удушливым ощущением скручивающей внутренности слабости, сердце колотится под горлом и зрение становится туннельным. Похоже на паническую атаку. Может быть. Я сжимаю пальцы в кулаки, впиваясь в ладони ногтями.
Отвращение до тошноты.
Нет.
Нет, черт возьми!
В предчувствии удара отвернуться, напрячься, но Барт только развязывает ремень, давая свободу рукам — только слишком мерзко, больно и постыдно пытаться вцепиться ему зубами в горло, как того хотел, и я остаюсь неподвижно на полу, все так же согнувшись даже когда надавившая между лопаток ладонь отпускает.
Он уходит. Он закрывает дверь и уходит, а я сижу на полу, не веря в то, что квартира опустела.
И у меня есть причины для липкого страха, заставляющего до последнего сомневаться — не верить — опровергать то, что дверь закрылась и на пугающе неопределенное время оставила меня наедине с собственными, куда как более личными чем свернувшиеся тугим узлом отношения проблемами.
Все не может быть настолько дерьмово. Ничего. Все будет в порядке.
Минут десять, пятнадцать с того момента, как за спиной Барта закрывается дверь и щелкает замок, и я заставляю себя подняться. Можно, конечно, отпустить, позволить себе остаться на месте, упиваясь бессилием и выкрученным до гудящих проводов отвращением к самому себе, и долго, неустанно погружаться в то неряшливое в своей неуместности чувство жалости. Жалеть себя и потакать тем самым собственной глупости и неосмотрительности. Можно позволить себе даже немного истерики и темными пятнами неустойчивого мира рисуются нарушения в квартире: залпом глоток из оставленной бутылки виски, судорожно закуренная сигарета, злыми нервными движениями затушенная об стол, бесплодная и больше на веру — попытка открыть дверь или поцарапать окно, от которого слишком много этажей вниз, чтобы действительно рассматривать идею вылезти, не менее бестолковые поиски телефона в окутанном тишиной помещении; подобрав на кухне старую чашку, я с размаху швыряю ее в зеркало и присаживаюсь перед осколками, сосредотачиваясь на движения немеющих рук, заворачиваю в тканевую салфетку с кухни один из самых крупных. Можно сколько угодно сидеть и жалеть себя. Биться в дверь или царапать окно. И все это ни к чему не приведет. Шаркающей походкой, я вместе с осколком в руках добираюсь до ванной, ведомой одной действительно стоящей идеей — вымыться. Смыть с себя его запах. Его прикосновения. Настойчиво и тщательно избавляясь от всех следов, до красной кожи, до новой колющей боли — и нового чувства омерзения, когда пальцы касаются раздраженных тканей; меня передергивает от ощущения раздирающего проникновения. Ублюдок. Конченый ублюдок, потерявший всякие границы.
Натянув джинсы на голое тело, я бросаю футболку и трусы в раковину, и с куда большей осторожностью кладу обернутый тканью осколок на край ванной. Можно развести горькое страдания о том, что невозможно даже вызвать полицию. Почти нереально — достучаться до соседей.
Абсурдная вспыльчивость лишила связи с миром за пределами квартиры, но — я смотрю на свое отражение в зеркале ванной, только теперь замечая, как тяжело движется правая рука, переставая слушаться от сковавшего сустав отека на плече — но с другой стороны, кто бы смог помешать Барту его забрать.
Никто.
Конечно, блять, никто — человека в отражении перекашивает от злости.
— Sàng xīn bìng kuang!
Поначалу зарождающийся контроль со стороны Барта не бросался в глаза, и все было будто бы в норме, в полном порядке, в рамках дозволенного, и какие-то мимоходом сделанные замечания по поводу внешнего вида или не вызывали неприятных ощущений, или даже льстили — я выхожу из ванной, чтобы закурить снова — а за ними на ровной волне появились совсем незначительные претензии к знакомым, с которыми по его мнению стоило бы общаться поменьше и пореже. Не требовательно. Не настойчиво. «Проводи больше времени со мной». «Небольшой сюрприз». «Приезжай, я соскучился». Перебирая все это в голове, я приходил к тому, что все эти ненавязчивые вещи становились чудовищно настойчивыми, стоило только заострить на них внимание.
Тупо саднит в легких.
Я стараюсь отвлечься, упиваясь вместо сочувствия — медленным самобичеванием.
Притихшие, первыми приступами спазмы в бронхах.
Я хочу обвинять во всем Барта, хотя и не могу перестать осознанно видеть собственную непроходимую тупость.
Черт.
Черт-черт-черт! Затушив сигарету об стол рядом с предыдущей, я плетусь обратно в ванную, чтобы залить лицо холодной водой — слишком рано, и то ли алкоголь, то ли переживания подсобили тому, что организм гораздо раньше изголодался по новой подачке, чем раньше. Может, просто привыкание. Может, надуманное — но я чувствую приближающееся удушье и ледяная вода из-под крана не помогает. Ничего, вот-вот Барт вернется и все станет хорошо. Вот-вот, буквально с минуты на минуту, откроется дверь и все снова будет в порядке.
Не будет. Соберись, придурок, нихрена ведь не будет!
Барт — не тот человек, которого ты себе на воображал.
Не тот.
Тихо накрапывает вода из неплотно закрытого крана и это заставляет открыть глаза. Я растянулся в ванной, чувствуя, что внутренности и клетки поражают активностью противно кишащих насекомых. Ломка приходит быстро и беспринципно, и это, конечно, страшнее любого «домашнего насилия» — ты просыпаешься и все. Ты здесь. Все готово, приехали. В этот момент я уже не знаю, сколько прошло времени и действительно ли я еще способен соображать, а не бредить стремлением откупиться от реакций организма увещеваниями о том, что все под контролем, и квартира — не тюрьма, я смогу выбраться и пустить по вене очередную золотую пыль.
Во рту пересохло; с трудом заставляя себя двигаться, я стаскиваю с борта ванной завернутый в материю осколок, прижимаю к груди, как единственное доступное оружие самозащиты — потому, что не могу ничего соображать, потому, что не хочу подпускать к себе этого человека, потому что все сейчас кажется настолько дерьмовым, что кусок за куском рушится логика.
Я слышу шаги и поворот ключа в двери — в обратном порядке — как-то особенно громко, словно прямо над ухом.
Почти чувствую и хочу подняться, но перед глазами темнеет и больше всего это похоже на кратковременную потерю сознания, проматывающую несколько секунд на протяжении пары часов и вновь смыкающих цепь до считанных мгновений. Гулкая темнота при включенном верхнем свете.
Змеиным броском левая рука цепляется за чужое запястье, неконтролируемо впиваясь ногтями, сдирая кожу в алые полосы, с силой, которой может быть не бывало прежде, с отчаянной какой-то яростью, способной вытащить из изнутри разлагающего состояния возведенного до абсолюта бессилия и отчаянного желания оставаться в сознании, оставаться в своем уме, оставаться на плаву разведенной солью воды, и вслед за этим порывом кажется, что хватит сил подняться вернее, чем сил открыть глаза — сиплый вдох повисает в гулком помещении замкнутого кафеля, как у трупа последние остатки воздуха гуляют по легким, и я держусь за руку человека, которого не вижу, которого почти не чувствую онемевшей ладонью, и ничтожная мелочностью паника настойчиво скребет в висок — не отпускай — только держи, я не могу так больше — пока вновь не бросает в тревожную гальванику судороги, заставляющую упасть всем телом в белую ванную, затылком упереться, но не отпускать, мертвой хваткой держась за что-то реальное посреди разлившегося внутри привкуса распада, кусок за куском отбирающего не просто возможность раскладывать мысли в ровном порядке — но отнимающего последние возможности существовать вовсе; такое уже было, встречалось одним затянувшимся утром, и ничего не предвещало, даже сигналов организма не было, только раннее утро, аккуратное свечение прикроватного циферблата и стойкое, ничем не опровергаемое ощущение начавшейся ломки: как ледяной водой с высоты на голову — я знал, что избежать ломки можно с той же невеселой вероятностью, что и пропустить весь кайф после поставленного кем-то заботливым укола, и в этот раз вся та удача, что пророчила чья-то чужая история, отвернулась единым движением, оставив наедине с фатальной невозможностью хоть что-то исправить.
— Bàituō... — «пожалуйста». Раньше — игривое слово, произнесенное на ухо, и губы прихватят мочку, спустятся поцелуями к шее с терпким запахом одеколона. Сейчас — высохшие, растрескавшиеся губы едва могут шевельнуться, чтобы обронить неразборчивые слова, и в это мгновение я не понимаю, к кому обращаюсь — к человеку, в котором упрямо отказываюсь узнавать багровые отблески недавней погостной лавы, или к самому себе в попытках собраться с силами. Но ломка по героину — наглядное свидетельство стремительной потери силы воли, — wo wèn... — как зацикленный в одной стадии процесс растворения личности в успевших изголодаться по новой подачке клетках, всех до единой, всех единым разом, и я пытаюсь перевернуться на бок, чтобы приложиться лбом к поверхности ванной и избавиться от изматывающего жара, но снова съеживаюсь от нестерпимого холода, все сильнее сжимая мужское запястье, — bú yào... — я хочу закричать во весь голос, когда сквозь мутную пелену перед глазами, из-под налипших на лоб волос удается разглядеть против света его, человека, которого сейчас хотелось видеть рядом меньше всего на свете — даже исполняющийся недовольством взгляд сверху вниз от Дэмина пришелся бы как нельзя кстати, была бы возможность выбирать — я хочу убраться от него подальше, но время удовольствия от героина резко обозначает всю жизнь по его же правилам и остатки его в крови заставляют замереть на месте со взглядом ошалелым и в чем-то безумном. Я с силой закусываю нижнюю губу и опускаю голову, стараясь заставить себя, пересилить, но разжать пальцы. Медленно, болезненно, сквозь отказывающие слушаться окостеневшие суставы — уронить свою кисть на борт ванной, прижать к себе; правая рука все так же отказывается слушаться, напоминая вывернутым суставом с первого мгновения накатившей лихорадки.
Не тот человек, у которого можно просить помощи. Не тот человек, к которому можно позволить себе обратиться, как бы ни было плохо, и я забиваюсь в край ванной, загребая босыми ступнями по гладкой поверхности так, словно хочу забраться на стену в противоположной стороне или слиться с белой эмалью чем-то большим, чем цветом. Сквозь туманное бесконтрольное угнетение пробиваются, зацикливаясь на повторе, сказанные им слова, и вместе с ними приступом тошноты подкатывает окрашенное злостью отвращение, и новой волной, и сильнее — особенно остро в невозможности ничего противопоставить, в кажущемся беспросветном кошмаре разогнавшейся ломки, способной только требовать и вынуждать, я сжимаю зубы почти до крови раздирая собственные губы, ударяюсь звонко локтями об ванную, чтобы, потеряв равновесие, скатиться в нее обратно, на спину:
— Не прикасайся ко мне! — мне кажется, что я ору во весь голос.
Тихое, едва различимое эхо ванной вторит чему-то, что на самом деле едва громче шепота.
Взгляд становится потерянным. Дыхание проседает. Слишком — когда-нибудь будет увековеченное опытом знание о том, что даже самую сильную и, казалось, всепоглощающую боль можно отделить от себя самого, воспринимать отчужденно и будто бы со стороны, совсем нейтрально и без малейшего беспокойства, пока не пройдет критический пик, и вместе с тем будет уверенность, подкрепленная многими ушибами: от наркотической ломки спасения нет. Не похожая ни на боль в сломанной кости, ни на ноющую тяготу в зубах, далекая от головной или мышечной, ломка выкручивает суставы сама по себе, поворачиваясь во всей красе обратной стороной кайфа, состояние неприступное и вынужденное, требовательное и иссушающее. Когда-нибудь, но пока — я пытаюсь закрыть лицо ладонями и правая рука безвольно остается вдоль тела, пока это практически впервые — я ударяюсь затылком в ванную, все еще стараясь забиться в иллюзорную тень от взгляда, от одного только присутствия Бартоломео Гилберта. Ломка выплясывает на костях фантасмагорическую стадию недомогания. Заставляет тело ныть и изнывать, подергиваться приступами, пульсировать изнутри замороженной требованием немедленного ширева плотью в оттепельной агонии.
Сознание вспышками то затихает, предлагая настойчиво — вот твой шанс спастись из этого безумия, заставляющего бессильно трепыхаться уже не меньше часа, угрожая искристой памятью — вот твои проблемы и вот человек, перед которым нельзя быть слабым; память беззубым черным ртом смеется: ты помнишь, что он сказал, ты  з н а е ш ь, чего он хочет и мысль о том, что Барт снова может просто  в з я т ь  свое на мгновение сбивает даже уничтожающую тяготу ломки от крика до свиста между ребрами — поддаться или сбежать.
Всего на секунду,
даже малейшая попытка подняться заканчивается новым падением по белой эмали.
— Не смей! — слишком сильная слабость, не позволяющая встать. Слишком сильная настойчивость изнутри, не позволяющая остаться в покое, лечь и перетерпеть. Беззубый рот из темноты смеется визгливо: любое действие и любое бездействие одинаково невыносимо. Я прижимаю ладонь к распухшим от постоянных неосознанных укусов губам, закрываю, перекрывая самому себе дыхание, — мне нужно... — и отсекая голос. Мне нужна доза. Немедленно. Хотя бы половина — я не могу, не могу это вытерпеть.
Говорят, иногда при ломке человек может умереть просто потому, что ему невыносимо находиться в собственном теле.
Пониженное кровяное давление.
Возможно, это именно то, к чему следовало бы прислушаться сильно заранее.
Всеподавляющая слабость, как от сильного шока.
Осколок. Под футболкой. Я тянусь рукой.
Я ощущаю себя так, словно распался на груду костей. И не могу собрать ни одной — даже когда отползаю по эмалированной поверхности в противоположную от Барта сторону, неловко ударяясь об стенки коленями, и выставляя перед собой осколок зеркала острым краем в сторону мужчины, все мои кости будто остаются валяться, разбросанные по всему пространству.

Зеркальный осколок звонко ударяется об эмаль ванной, выпав из безжизненных пальцев, и несколько секунд я только сжимаю в руке кухонную тряпку, пока не роняю и ее — э т о приковывает все внимание и отнимает последние силы.
Мрак — это просто мрак темного стылого без проблеска — темного разума.
Медленно выдыхая ртом, я как завороженный смотрю на маленький пластиковый пакетик в руках мужчины.
Глаз — это просто глаз с потухшим взглядом, созерцающий горькое — горькую реальность.
Как насмешка поблескивает дешевой приманкой между пальцев рыбья чешуйка сквозь толщу мутной воды.
Чувство — это просто чувство, вырождающее раскаленную откровенностью ненависть к собственному слабому телу.
Прохладным тоном констатация факта, оброненная Бартом, в незначительность дымной поземки стирается за грязновато белым цветом пульсирующим, вожделенным наркотиком, кажущимся бесконечно близким, почти что доступным, так легко и лениво покачивающимся в руках человека, из которых обещание себе дал, ничего не брать.
Слабость — это скручивающая суставы собственная приторная слабость, которая подарена каждому. Каждому в этом мире без исключения и даже стоя на огромной городской площади можно взглядом обвести и увидеть, как кто-о волнуется о чем-то личном, сугубо самостоятельном, но волнение это передается все собравшейся толпе. О, в то мгновение у меня не просто тряслись руки, словно у глубоко разбитого болезнью паралика — завешенная волосами, левая бровь вдруг зашлась нервным тиком, а выражение лиц на несколько секунд сменилось на совершенно безумное. Такое, как бывает у наркомана, наблюдающего уходящую к другому дозу. Такое, как и должно было быть — стоит замаячить как болотному огоньку чему-то настолько простому, и настолько надежно спасающему от болезненной горячки, и я медленно тянусь рукой в сторону маленького пакетика.
Пальцы замирают в нескольких сантиметрах от цели.
Мелко, мелко, нервно вздрагивают.
Хочу. Безумно, до одури, не просто ширева и кайфа, сосредоточенного на кончике иглы — я хочу, чтобы все это прекратилось, чтобы наступил конец невыносимой пытке, не дающей ни двинуться с места, ни забыться сумбурными снами, мне нужен этот пакетик, мне нужно все его чертово содержимое, и все снова станет хорошо и спокойно, всего совсем немного простых действий и как рукой снимет и межкостную боль, и тяжелое удушье.
Д а й   м н е !
Я задерживаю дыхание, завороженно, жадно смотря на наркотик, но пальцы словно вмерзли в застывший воздух.
— Нет... — резко одергивая руку, я забиваюсь обратно в покатые борта ванной и пытаюсь слепо — невозможно, невыносимо отвести взгляд от настолько близкого спасения — нащупать оброненный осколок; ладонь натыкается на острый скол, но требующий только одного мозг отключает любые побочные импульсы и я не замечаю, что кусок зеркала оставляет длинную ссадину, я  н и ч е г о  не замечаю, кроме... издевки. Не отдаст. С трудом собираясь с силами, я перевожу взгляд на лицо мужчины — урывками, словно механическая камера — и вижу в нем почти заинтересованность. Почти издевку.
— Нет, — пробившаяся в голосе жесткость, скорее, направлена к самому себе. Указание своим желаниям звучит вернее, чем отказ от предложения.
Поджав губы, я подбираю пальцами осколок, не замечая, что из ссадины по запястью начинает сочиться кровь, и вновь указываю острым краем в сторону Барта, — отвали. Нихрена мне от тебя не нужно.
Не так.
Не то.
Какие-то неизвестные, не озвученные правила игры.
В ы п у с т и   м е н я   о т с ю д а !
Я не успеваю заорать — не успеваю подорваться вслед за ним — не успеваю поймать за рукав, когда мужчина поднимается, пряча жестом фокусника наркотик в ладони, и выходит из помещения, я  н е  у с п е в а ю  окончательно свалиться в пучину истерики до того, как мягко качнется за его спиной дверь, как щелкнет входной замок...
Нет...
Нет, нет, нет, только не это, только не снова, ты не можешь оставить меня здесь в таком состоянии, помоги мне!
Роняя осколок, я хватаюсь пальцами за борт раковины, размазываю алое по белому в слепой надежде на то, что все это просто шутка, какое-то новое его издевательство, и вот-вот раздадутся тяжелые и ровные шаги по комнате, щелкнет зажигалка, ласкающая сигарету в его пальцах, любоваться заставляя исподволь и затаенно — но в отрезанной от всего прочего мира квартире повисает тишина, а я почти захлебываюсь от бессилия криком.
Сейчас это не кажется сумасшедшим — только подумать, какой-то чужой человек вдруг запирает тебя в квартире, какой-то человек грубо имеет, оставляет практически в опасности, а ты нихрена, ровным счетом нихрена не можешь ему сделать — и не можешь даже задуматься о том, насколько это ненормально. Ведь все, о чем ты способен думать, это героин. Его отсутствие. Его кайф, который в этот раз принадлежит кому-то другому.
Тихо.
Все так же подтекает вода из крана.
Тихо.
То в жар, то в холод бросает.
Понимаешь ли ты, что именно тебе сейчас нужно? Свернувшись на боку на дне ванной, я поджимаю колени к груди. Спасает ли хоть что-нибудь такое отчаянное бегство от реальности? Слезящиеся глаза видят перед собой только белое с розоватыми потеками откуда-то сверху. Так ли необходимо было верить кому-то? Влажные волосы налипают на лицо, сквозящий холод пробирается под сырую одежду. Ты думаешь, что правда используется в благих целях? Я прижимаю порезанную ладонь к губам. Всегда ли прав тот, кто имеет силу? Кровь смачивает сухую, потрескавшуюся кожу. Неужели нет стены, которую нельзя было бы преодолеть? Изнутри выгрызает нехватка дозы, провоцируя то ли на истерический смех, то ли на плачь навзрыд. А тебе есть за что бороться?

Сколько я так лежу?
Наверное, долго, но помнить точно — гораздо сложнее, чем следить за перебегающей стрелкой часов. Я сбился с подсчетов или вовсе не пытался считать — выбравшись из ванной, я нашел один из китайских халатов, которые время от времени притаскивал Барт, набросил на плечи, как смог, кутаясь от испепеляющего холода и попытался сесть на диван, но сам не заметил, как оказался на полу. Сознание, пробивающееся тяжелыми вспышками, уходило все на большее время. Я смотрел на потолок, с которого, плавясь, изжигая само себя, капало белое-белое небо.
В какой-то момент все это стало невыносимым.
И после этого — всего несколько часов на панели аккуратного циферблата — и все стало еще хуже.
То, что казалось в самом начале пиком, фатальной высотой, за которой ничего больше не будет, после которой должно было, просто не могло не наступить облегчение, на самом деле оказалось только первой нетвердой ступенью вниз в всепоглощающую стелющимся отравленной влагой со стен яму нерастворенного безумия. Кто-то приходил в квартиру? Может быть, я кричал и звал в попытках до кого-то достучаться — до кого-то конкретного или до хоть кого-нибудь? Кто-то говорил со мной или просто показалось? Я видел и слышал Барта, испытывая невыносимо отвратительное желание прижаться к его груди, вцепиться в плечи, и шептать бессвязно, чтобы не отпускал, бормотать пошлости и глупости, разводя на новую игру — я тупо смотрю в белые капли с потолка и пытаюсь понять, когда и что происходило. Но ничего. Ничего — я теряю себя.
Бартоломео решает преподать блестяще бесплатный урок выживания, чтобы в следующий раз неповадно было.
И к тому времени, как я выныриваю из тюремного заключения в собственном теле и воспаленном рассудке, небо над головой становится прогоркло-темным: чего я пытался добиться, теперь запоздало понимая всю никчемность этих попыток? Сколько старался? Минуту, десять, час? Пока в дверном замке не повернулся ключ.
Я задыхаюсь.
Свернувшееся в тугой клубок, как метровая змея, зацикленное чувство подступающей, самой настоящей смерти, но все никак не желающей откусить хотя бы кусок.
Голова с трудом опрокидывается на бок — я вижу как всегда вычищенные ботинки из далеко не самой дешевой кожи, брюки над ними темные, выглаженные, и хочется безумно смеяться от того, насколько же это все напыщенно; но вместо этого я сипло вздыхаю, медленно поднимаясь с пола — на колени.
В висках стучит. В сознании жарко и воспаленно завивается узлами невыносимо несвойственное. За яростью и злостью приходит чье-то постороннее желание упасть на колени, низко-низко опустить голову и долго, взахлеб, вымаливать прощение своим проступкам, но, вопреки этому желанию, коваными копытами по коре головного мозга вышагивают мысли. Это желание — не мое. Это поведение — не меня, а наркомана, готового сделать все, что угодно другому, лишь бы его избавили от ломки. И внутри какое-то смятение, что-то скомканное, невыразимое и незнакомое. Но с пониманием ничтожности, который обладают низменный страх и безоговорочное признание силы, правоты и власти, появляется боль. Невероятная, опутывающая липким коконом — боль и безумие, порождаемое невозможным бессилием.
— Пожалуйста...
Ничего не происходит.
Не рушится небо, не вздымается земля.
Но впивается ослепительно яркой болью в затылок, как раскаленной иглой одно только слово — у н и з и т е л ь н о — и я опускаю голову, стараясь держаться, чтобы не завыть на одной протяжной ноте от бессилия, от ненависти и презрения.
Я судорожно сглатываю и шевелю пересохшими губами в попытках что-то сказать. Извиниться? Ведь мне действительно сейчас не на шутку страшно — больно — стыдно. Сожаление о собственном. О свершившемся. Ворохом роится отвращение к собственному поведению, но у меня не остается больше никаких сил сопротивляться изматывающей смертной пляске героиновой ломки.
— Я не могу больше...
Словно взгляд со стороны на сгорбившегося на полу человека, стоящего на коленях почти у самой входной двери, в шелковом халате, криво, неряшливо накинутом на плечи так, словно ничего более подходящего не попалось под руку и теперь тонким золотом рисунки причудливых птиц по красному небу растекается вокруг, скрывая температурную дрожь. Спутанные, влажные волосы завесили нездорово бледное лицо и я бы хотел отвернуться, не видеть себя таким, не знать — человек на полу, низко опустивший голову — низко опустившийся — недостойный даже имя собственное носить после подобного падения перед человеком из совсем другого мира —  тихо и бессмысленно смеется. Это правильно, он ничего ведь не соображает. Практически бредит. Заболел и бредит, запертый сам в себе, как в затянувшейся простуде и ситуация не то, чтобы обычная, но и не из ряда вон.
— Барт...
И этот человек — почти плачет от безысходности. Рассеченная осколком стекла ладонь левой руки оставляет сырой розоватый след на полу, пока правая все столь же безжизненно теряется в складках шелка — смотри, я сдаюсь. Я больше не могу так. Слишком плохо. Слишком невыносимо.
Издевательски — я знаю, что он прекрасно все видит. Все слышит. Все замечает.
Он знает, что я схожу с ума, но ничего с этим не делает.
И в какой-то момент я почти теряю сознание от ужаса, стоит кольнуть невесомо мысли — вдруг уйдет в третий раз?..
— Я не могу, нет, не выдержу, пожа... — мелкая судорожная дрожь, — пожалуйста, — быстрый сбивчивый шепот. Стыдно. Страшно — и самому себе не признаться, — делай со мной что хочешь, — в расплавленном алом смеющиеся птицы роняют звонкие перья; расходится трещинами самоконтроль и гордость, — только пожалуйста, — вздох похож на тихий, горький всхлип. Я пытаюсь выпрямиться, поднимаю руки от пола, но только и могу, что оставаться перед  н и м  на коленях, обхватив рукой себя за плечо, опустив голову, и все это настолько типовое, настолько неправильное по сравнению с когда-то почти достигнутым идеалом, — Барт, умоляю, прекрати это...