ayden kane  —  kane young
филадельфия ; улицы
23 / 11 / 13

Расскажи кому: очередным утром смотреть на себя в зеркало настолько невыносимо, что хочется выпить, хотя на часах еще начало седьмого, и провести оставшийся день в глубоком и ни к чему не обязывающем забвении, — но поднимут на смех, мол, глупости, кто-то еще не ложился к этому времени, у кого-то сложная работа, серьезные дела и так много проблем, что тебе даже не снилось. И придется вымучивать что-то вроде «да, я немного перегнул». Придется делать вид, что усталость и беспокойный сон в двадцать восемь лет — это действительно просто мелочи. Расскажи кому — всегда найдется человек, чьи проблемы в жизни во много раз превышают твои собственные.
Где-то там, в чреве огромного города, рожает в подол молодая девчонка, жертва изнасилования.
Где-то там, на сырых после утреннего дождя улица, плачет отец над застреленным преступниками сыном.
Где-то там, в высоком белом здании, кто-то медленно умирает от болезни в эту самую секунду.
Никому нет никакого дела до твоих неприятностей. Каждый лелеет собственную боль.

— Как девочки?
Женский голос на той стороне телефонной трубки всегда по-весеннему радостный и звонкий. Шун Ен не умеет грустить. Не может позволить себе такой роскоши, ведь у нее новая жизнь, ведь у нее две прекрасные дочери и наконец-то спокойный сон без страха, что ночью за ними придут. Никаких больше гаданий: «полиция» или «убийцы»? Ее боль встала на паузу.
— Да, может через месяц, другой. Я оплачу билеты.
И кажется, что она в другом, в каком-то особенном мире. Кажется, что это — гораздо дальше, чем соседний город.
Как мало усилий тебе нужно приложить для того, чтобы стать чьей-то болью?
Как много усилий требуется, чтобы избежать этого?
Закончившийся телефонный разговор снова разворачивает гребанный мир лицом: уже к середине этого бесконечного дня не останется никаких сил и желаний. Зато перестанут терзать вопросы. Тоже ведь неплохо.
     
Прохладный экран планшета жженой вспышкой по полному кадру меняет ракурс изображения, сквозь серое марево дыма от зажатой между пальцев сигареты пробивается из темноты на свет изгиб плеча, полированными камнями старой настольной игры в сетке трещин тасуя снятое на камеру и зафиксированное в жизни, в черных полосах вдоль кадра напряженное запястье, до боли, навыверт, напряженные провода, статичные кости, из черного в белое с запахом пороха и мелкими помехами шума поверх, вытягивается на изломе белая рука в неприступные серые тени, стискивает белые пальцы на белом горле под кадыком над черной тенью — ленивое движение рукой над экраном сдвигает застывший кадр в сторону, костяшка среднего пальца жмет на значок «пауза» точно на черным кляпом в обрамлении серых губ, и новая съемка расстилает черно-белым фоном пока еще пустые простыни; черные руки разводят в стороны белые ноги, черная кожа сжимает белое полотно, оставляя глубокие серые провалы, внутрь, сквозь — я устало выключаю планшет, массирую двумя пальцами переносицу. Порнография давно перестала представлять интерес больший, чем рабочий — и барахтающиеся на кроватях, столах, полу или траве тела под равнодушным взглядом операторов по ту сторону камеры с определенного момента не вызывают ничего, кроме тяжелой усталости, старательно скапливающейся в затылке. Мужчины. Женщины. Дети — закуривая вторую сигарету еще до того, как в пепельнице успела потухнуть первая, я запрокидываю голову назад и тяжело прикрываю глаза. Пресыщение. Зрелищем, ракурсом, темой. Оно все равно бы, неизбежно наступило, но я не мог представить, насколько скоро наскучит быть сторонним наблюдателем и насколько же легко растерять все инстинктивные реакции психики. Смотрящий вглубь экрана взгляд постепенно становится равнодушным к происходящему, начинает выхватывать все больше и больше деталей, неточностей, огрех, неловкие отражения в забытых зеркальных поверхностях в категории «home video», недочеты положения камеры во вроде бы профессиональном «gang bang», случайные люди под пометкой «solo», следы от косметических операций у актрис под ярлыком «milf», мелкие, далеко не фатальные недоработки фиксируются не заинтересованным в происходящем вниманием и нарастают, как снежный ком, как бестолковые опечатки и исправления в работах учеников заставляют хмуриться уставшего от постоянного перелистывания их тетрадей учителя. Но это — информация. Чужой опыт, из которого стоит почерпнуть хоть что-то полезное. Чужие ошибки, которые, во всяком случае, стоит постараться не повторить. По крайней мере, в самом начале.
Но нет ничего ценнее опыта собственного.
— Эй, — ладонь постукивает по водительскому сиденью, — остановите здесь, — «мне нужно пройтись пешком» — «если бы в вашей машине нельзя было курить, я бы умер еще на прошлом перекрестке» — «такая дерьмовая погода, что хочется на улицу» — сколько по счетчику?
Сумма большая, чем заявлено автоматикой, переходит в руки таксиста и желтый автомобиль, как пришпоренная лошадь после хлопка пассажирской двери, отчаливает от тротуара, легко вклиниваясь в поток никогда не останавливающегося городского движения; в больших городах так ведь всегда, разве можно представить иную картину — вне зависимости от времени суток, года, политики, люди всегда куда-то перемещаются. Встроенная в генетической код потребность, так плохо сочетающаяся с желанием подольше оставаться в комфорте. Обрести стабильность. Люди движутся, стремятся, и совсем перестают смотреть по сторонам; я прячу руки в карманы куртки, голову в плечи вжать бы от недоброго ветра, но вроде — потеплело, вроде — уже не так паршиво, как было стылым утром натощак, и действительно можно пройтись в слепом движении, как снующие по улицам прохожие и водители, примерзшие к рулям своих автомобилей невзирая ни на какой новомодный «климат-контроль».

Мальчишка совсем, худой, как щепка — сливается с мостовыми перекрытиями, стоит за ограждением на тонкой полоске бетона и кажется, что первый же сильный порыв ветра может опрокинуть его вниз. И вот уже в лицо бьет ледяная вода. Вливается в легкие. Жжет раскрытые широко глаза в последний раз.
«Спасение», как насмешка религиозного деятеля, монетка подаяния, кажется таким уместным, таким нужным, вроде бы, но никто не замечает, на пустом мосту в обе стороны ни людей, ни уж тем более какого-то христианского Бога — а только человек, который с чем-то не справился, чего-то не смог, и готовиться принять самое простое и одновременно с тем самое тяжелое решение в своей жизни. Можно затаить дыхание и остаться в стороне. Можно не мешать, не делать ни одного движения, чтобы не спугнуть, не сорвать его стремление — и просто смотреть, как это произойдет. Как качнется тело вперед и разожмутся побледневшие пальцы с железного поручня. Как подошвы потертых кроссовок оторвутся на секунду от твердой поверхности и человек, с того момента больше не принадлежащий этому миру, слишком быстро, совсем не как в кино с замедленной пленкой, упадет вниз. Как камень. Без грации и изящества — навстречу обманчиво спокойной воде, не хуже твердой земли сминающей кости и превращающей внутренности в неоднородное месиво внутри брюшной полости.
Есть много способов справиться — не с чем-то определенным, не с серьезной болезнью и даже не с решением задачи. Просто справиться. Выпивка, работа, наркотики, друзья, вспомогательная чехарда переживаний и успокоения, позволяющая тебе вроде бы уверенно оставаться на плаву. Но у всех них есть один весомый недостаток. Одна деталь, без которой все рушится на первом же слове. Они помогают только в том случае, если ты действительно хочешь, чтобы они помогли. Чтобы хоть что-то из этого позволяло тебе держать голову, не опуская лицо в непроглядную холодную темноту с мелкой рябью от случайного ветра. Хоть что-то — изнутри, извне; и то, что часы на запястье показывают полдень, напоминает немую просьбу.
«Спасите меня».
Тебе больно?
Может быть, тебе страшно?
Нездоровое, камнем на сердце лежащее чувство, так старательно, так вымученно «незнакомое» мне — тебе оно близко?
Пропущенные телефонные звонки, непрочитанные сообщения, закрытая дверь — а есть хоть кто-то, кто будет тебя искать? Твои родители? Твои друзья? Возлюбленные? Есть ли у тебя кто-то, кто начнет колотить в ту дверь кулаками в попытке услышать сквозь запертые замки хоть какой-то ответ? Кто-то, отправляющий десятки sms-сообщений в надежде, что прочитают, ответят, обратят внимание случайным взглядом на старенький телефон, валяющийся возле безжизненной руки? Кто-то, обрывающий телефонные провода? Кто-то, выбивающий из рук пистолет? Отнимающий нож? Выбрасывающий таблетки? Снимающий с моста?..
Стоя у начала моста в легкой куртке, под которую без помех пробирается холодящий воздух, я вдруг задумываюсь на тем, сколько раз сам был настолько близок к смерти — и точно знаю только то, что не делал ей на встречу ни единого самостоятельного шага. Никаких подачек в оскаленные зубы той, что ждет любого удачного момента. Любой случайности. Любого безоглядного поступка. Нечто настолько неизбежное, как пресыщение, нечто настолько очевидное и близкое, что перестаешь обращать внимание ровно до той поры, пока не наступишь босой стопой на весеннюю траву и не почувствуешь вдруг острые зубы, полные яда, на собственной щиколотке. Пока не встанешь по ту сторону перил моста, не крепко удерживаясь стертой обувью и слабыми пальцами. Это произойдет. От этого не сбежишь. И каждый твой день — просто очередная выигранная детская забава от притаившейся в траве змеи. Час выигрываешь, час теряешь. Все по-честному, разве нет?
Стоя у начала моста, я долго собираюсь сделать шаг — это просто очередной мальчишка, у которого не хватает сил, чтобы оставаться живым и продолжать, каждый день продолжать выигрывать часы у смерти. Просто парень, который уже проиграл и ничего не видит впереди. Какое мне до него дело. Какова вероятность того, что он спрыгнет быстрее, чем я к нему подойду. Каковы шансы на то, что он не примет помощи и все равно совершит задуманное.
Потраченное время.
Глупости.
Жизнь — прекрасная вещь.
Ее опробовали и могут порекомендовать 108,2 миллиарда человек.
Разве это не показатель?
Для человека, стоящего на краю моста, наверное, нет.
Сколько ему лет? Кажется, что немногим меньше двадцати, но с расстояния не разобрать на сумрачном лице, погруженном в собственные тяжелые мысли — мне ведь тоже когда-то было двадцать. И пятнадцать, и пять, и каждый день новая игра без поддавков со смертью, которая обязательно вырвет свое чужими руками, чтобы не замараться лишний раз, и слишком много событий, чтобы выдался удачный момент накинуть на шею удавку. Я был старше этого парнишки, когда наставил пистолет на родного брата? Был ли я тогда смелым? Был ли расчетливым? Черт возьми, теперь мне ведь практически тридцать, а я все еще задаюсь вопросами, на которые — и точно ведь это знаю — сам себе не смогу дать ответов.
Утренний разговор обманул, вокруг пальца обвел. Нелепое обещание о том, что к середине дня в голове не останется места ни для каких посторонних вопросов, кроме тех, что тесно связаны с работой — развалилось, как размокшая газета в луже.
   
Голос, усталой каплей в покинутое море:
— Эй. Хочешь выпить?
Голос, который никогда и никого не сможет спасти.
Обескураживающий вопрос, со звоном замирающий на границе блеклого полуденного неба в облачной серости, чудовищно медленно осыпающийся к глубокой черной воде далеко внизу, сквозь перекрытия бетона и металла, беззвучно сквозь стылый ветер обесцвеченного города.

Едва ли он услышал, как я подошел: ветер гонит городской шум, играясь с ним над филадельфийской рекой, приумножая, не давая толком продохнуть, и ничего в нем не разобрать, сплошная фоновая грязь. Едва ли заметил: весь путь от начала моста до этого места я старался не сводить взгляда с напряженного лица парня, на миг показавшегося знакомым, но так, шалость подсознания, так, просто померещилось в восточном разрезе глаз против постоянно мелькающих мимо белых американцев. Насколько твердо его желание покончить с жизнью? Насколько он смелый для того, чтобы спрыгнуть?
Я останавливаюсь по эту сторону перил и протягиваю парню руку — никакой в нем смелости нет.
Это ведь самый простой способ. Просто сделай шаг — и от тебя больше ничего не зависит. Сила притяжения все сделаем сама, сама решит твои проблемы, твои жизненные трудности, нехватку денег, бросившую любовь, разрешит все эти простые мелочи современного человека — от тебя только и требуется, что сделать один маленький шаг и расслабиться. Не нужно утайкой покупать в аптеке таблетки от бессонницы. Не нужно искать по родным, друзьям и знакомым пистолет или дробовик. Не нужно покупать автомобиль или бросать спичку: всего-то одно движение отделяет тебя от скупого на знаки некролога в городской газете.
— Эй, тебе нужна помощь? — парнишка-азиат бледный, сунулый, словно недоедает, словно плотно на наркоте или алкоголе, упорно пожирающем его печень, и в какой-то момент при взгляде на его лицо мне начинает казаться, что сам я — со всей этой усталостью, накопившейся за последнюю неделю — еще неплохо выгляжу. Что ранние морщины только мерещатся, до тридцати ведь еще играть и играть. Может, утреннее отражение в зеркале было слишком мрачным из-за острой нехватки кофе. Посмотреть на этого паренька — и так легко убедиться, что есть кто-то, кого жизнь немилосердно таскает лицом по асфальту с гораздо большим упорством, чем тебя, — ты сильно занят или не против отвлечься на обед? — толкнуть человека гораздо проще, чем подставить ему свое плечо. «Указать на выход» потребует затратить несоизмеримо меньшее количество сил, чем «предложить кому-то свою помощь». Я указываю пальцем на свое лицо, вскидываю вопросительно брови, — ну? Пойдешь со мной? — в конечном счете, стать причиной чьей-то смерти гораздо легче, чем раз за разом предпринимать попытки кого-то спасти. Даже убить — на проверку, намного проще, чем представляется со стороны, — это ты всегда сделать успеешь.

Секунды кажутся бесконечно долгими, но вот — ответное движение, взгляд глубоко запавших от усталости и, может, голода глаз, приоткрытые губы. Холодная, обветренная ладонь нерешительно касается моих пальцев — ты хочешь жить? — и равнодушный город устало вздыхает бетонными легкими, не получив новой жертвы разбившегося в его переходах человека, и равнодушный город — вдруг недовольно нагоняет ветром дорожную пыль и бумажный мусор под ногами, подталкивая к обманчиво надежному теплу, как к единственной возможности вырваться из плена уже почти согласившейся на очередную подачку смерти.
Она точит серые зубы в ссохшихся деснах.
Отдавать не хочет.
Ты ведь уже пообещал ей. Ты ведь обманываешь ее.
Ты ведь — жалеешь себя?
Парнишка делает неловкий шаг, подаваясь на встречу, и его персональная смерть последним рывком совершает попытку утащить к себе в ледяные объятия — теперь ты боишься умереть? — я ловлю его практически за шкирку, за загривок, как перепуганного кота, и даже сквозь рукав куртки чувствую, насколько сильно он хочет остаться в этом мире, впиваясь слабыми пальцами в спасительные руки. Голодный, упустивший свое, ветер подхватывает панический выкрик, как жалкую подачку, и утаскивает его вниз, к все той же спокойной реке.
Все в порядке.
Ты стоишь на твердой земле.
Нихрена не в порядке.
Ставшая очевидной разница в росте позволяет мне подхватить юношу до того, как резко расслабившись руки теряют последние силы на хватку и бессознательно опрокинувшаяся на бок голова касается земли — держа поперек спины одной рукой, я медленно, с излишней осторожностью опускаю его на отгороженный от проезжей части асфальт и подставляю колено так, чтобы верхняя часть тела осталась хоть на каком-то подъеме.
Избавиться от человека проще, чем вернуть его к жизни.
Подарить ложную надежду легче, чем осуществить обещанное.
Мне никогда не было дела до тех, кто так глупо разбивается — но сейчас я подношу ладонь ко лбу потерявшегося мальчишки, осторожно сдвигаю неряшливо обросшие волосы, чувствуя, как руку обдает болезненным жаром.
Нужно бы вызвать такси. Пальцы на память набирают номер, привычным механическим голосом отвечает оператор — ожидайте. Нужно бы оставить этого паренька здесь, до следующего человека, желающего стать лучше в глазах окружающих, но когда к тротуару плавно причаливает желтый автомобиль с зарегистрированными плашками на крыше, я так и сижу, придерживая потерявшего сознания паренька, и как последний дурак, должно быть, выгляжу с ним в компании. Похоже, будто пили вместе весь день. Похоже, будто заблудились в чужом городе. Таксист не задает лишних вопросов, не лезет с уточнениями или помощью — позволяет засунуть парня на заднее сиденье, уповая на то, что если тот пьян, то хотя бы не испортит салон; я сажусь вместе с ним, придерживая на коленях голову. Вот оно, значит, как бывает. Ты снимаешь перепуганного кота с дерева, а он — избегает ответственности.
Тащить его на себе удовольствие из последних, но веса в парне оказывается на удивление мало, на руку поднять проще, чем когда-то собственную невесту, и мы благополучно добираемся до дверей квартиры.
   
Лаура округляет глаза настолько, что нет-нет, начинает напоминать испуганную сову, и еще до того, как с изящно полных губ остервенелым шипением срывается вопрос, становится понятно все ее отношение к происходящему от первой до последней буквы:
— Ты совсем рехнулся?! — то упорство, с которым она тычет только что наманикюренным пальцем в сторону лежащего на диване парнишки, могло бы проковырять с нем сквозную дыру, стой Лаура хоть на пару шагов ближе, — бомжа домой тащишь! — и в самом диване, возможно, тоже, — хрен знает, чем он болен!
В правой руке Лауры намертво стиснутая косметичка покачивается вслед за ладонью.
Вперед-назад.
Плавно поворачивается загорелое запястье.
Будто бы это ее квартира.
Будто бы она в самом деле имеет право так — яростно шипеть — орать.
Темно-синее стекло оставленной на столе бутылки отбрасывает на безмятежное лицо подобранца разноцветные блики и в каждом из них сквозит уверенность: «будь моя воля, я бы выкинула его месте с диваном!» — «будь моя воля, я бы разбила об него эту бутылку!» — «будь моя воля, я бы толкнула его к чертовой матери с подоконника двадцатого этажа!», и спящему несказанно везет, что взбешенная его появлением Лаура в этой квартире решает только то, какого цвета будет вино в очередной бутылке и не имеет веса в вопросах, касающихся непредвиденных гостей. Даже в том случае, если гость лежит, прикрытый ее любимым махровым халатом совершенно не подходящего к ее лицу цвета.
Спорить с ней — хуже чем с собой.
Пошарив в кармане куртки и вытащив фирменный пакет из магазина косметики, я кидаю его мгновенно сменившей ракурс внимания Лауре и цепкие женские руки хватаются за подачку, едва не выпустив косметичку. Еще утром удалось зайти в очередной безумно фирменный и столь же безумно пахнущий на всю округу магазин и, потратив несколько минут, выбрать тот самый неуловимый консилер, которым Лаура сношала мне мозг не меньше недели — труда в том, чтобы по фотографии подобрать цвет, максимально похожий на круглогодичный загар, и по результатам купить «идеальный» было настолько мало, что захотелось в очередной раз поднять вопрос о ее дееспособности.
— Принеси что-нибудь. Простыню, — неопределенный жест рукой, — что-то такое.
Теперь у нас появилась еще одна головная боль.
И решить ее одноразовым визитом в магазин едва ли удастся.
Головная боль хмурится в своем забвении и снова шепчет чье-то… имя?
Я устало сажусь в кресло по соседству.

Залитая ранним утренним светом, комната замирает в своей блаженной тишине — между плотными шторами, которые прошедшим вечером никому не пришло в голову хоть немного задернуть, просачивается в полосы разрезанный свет, обманчиво теплый, обманчиво густой, и руки подставить под медовое движение тонко кольцами завивающегося в нем сигаретного дыма, просеять между расслабленными пальцами как бы невзначай, позволяя себе расслабиться и отпустить тяжелое беспокойство, прогнать от себя — все равно не уйдет, спрячется тихо, практически незаметно в глубокие тени по углам, забьется под веки, выжидая подходящего момента, но пока — затихнет, уймется, и можно опустить голову затылком на подлокотник кресла, и руки к немому свету вместе с остатками вина на дне полнобокого бокала, чтобы на секунду золотой свет окрасился в смеющийся багровый оттенок.
Парнишка приходит в себя и снова проваливается в температурный бред.
Сколько он уже так?
Сколько — на улице?
Почему — там?
У меня нет сил и личного интереса, чтобы лишний раз задаваться подобными вопросами, но в голову лезет и лезет; я стараюсь не смотреть в сторону отданного под оплот чужого временного благополучия дивана. Я — не добрый человек. Я давно уже успел проиграть в этом проклятом колесе сансары.
Затопленная по самому краю усталым солнцем вечера, комната делает первый вдох начинающего остывать воздуха и все так же собирается кольцами дым напротив не запертого окна, нагоняющего с улицы вместе с почти что по-настоящему зимней свежестью тихое, далекое бормотание городского шума, едва достигающее высоты двадцатого этажа; и из трех бутылок вина остался последний глоток, который немного, совсем только отчасти, скрашивает странное тягучее время — ожидание. За все прошедшее время, ровно выстроившееся практически в полные сутки, я успел выпить три бутылки вина, лишь бы занять чем-то освободившееся время, и разобрал большую часть связанных со студией документов, что редко выходило настолько удачно совместить. С другой стороны, с вином все-таки со всей серьезностью и завидным упорством, достойным гораздо лучшего применения девушкой ее данных, помогала безостановочно пышущая недовольством Лаура, готовая применить все женские способы утоления печали одновременно. Хотя бы вино убедило ее притихнуть и не беспокоить меня ближайший час — краем глаза, поворачивая голову на подлокотнике, я вижу, как она в соседней комнате с кем-то остервенело переписывается с разложенного на коленях ноутбука и корчит убедительные гримасы отвращения; актерская игра всегда была ее золотым талантом, жаль, что не вышло применить его в более удачное русло. Несмотря на все визуальные качества, зажатая перед камерой, неожиданно робкая, закрытая, Лаура годилась только для одной постели — и мгновенно выпадала из обоими порнобизнеса, даже не успев в него полноценно попасть. Сейчас ее «одна постель» и ее «один раз» остановились в моей квартире и это было неплохо, скорее — до странного бестолково; хозяйка из Лауры была ничуть не лучшая, чем порноактриса. Ей бы выйти замуж, завязать со всем этим дерьмом в жизни, но я не даю ей советов. Помогать тому, что не желает внимательно выслушать — не мое любимое хобби. Спасать кого-то — не главное мое призвание.
Спасать кого-то.
Спасать.
Усталый, все еще отчасти хмельной взгляд перебегает с полосы закатного солнца на умиротворенное лицо лежащего на диване парнишки. Даже с расстояния можно рассмотреть, как беспокойно подрагивают ресницы. Как расплылась темной полосой неряшливая ссадина на скуле. Как глубоко залегают тени по худым рукам, приложенным к голове, по запавшим щекам — этот мальчишка хорош собой, и болезненная худоба не лишает его скуластое лицо обычной человеческой привлекательности. Наметанным взглядом можно подвести черту: мальчишка не китаец. Мальчишка, в общем-то, и не ребенок даже совсем, пусть сознанию и удобно называть его именно так — ему действительно уже около двадцати, вышел из подросткового возраста, когда за его безопасность отвечала, может быть, школа, может быть, родители, да так и остался, видимо, на улице.
Я прикрываю глаза.
Улицы ничем не отличаются — дома, переходы, мерцание огней, как голодных звериных взглядом, щерящих зубы из-за каждой черной щели. Улицы Филадельфии — глубокая синева, железная сетка в конце тупика, окрик за спиной. Улицы Гонконга — дребезжащий красный, в чьей-то руке тяжелый нож, не стихающий шум и тугая сеть бесконечных проводов над головой. Где-то еще, в другом городе, в другой стране, под гнетом другой религии и других традиций — эти улицы всегда носят одно лицо и даже не пытаются сменить маску. И в болтанке раскачивающиеся огни на всякой из них норовят проскочить под рукой по-крысиному урко, нырнуть между ребер ледяной остротой, навсегда оставляя след от укуса железных зубов тех, кто, может быть, просто приспособился лучше чем ты. Тех, кто может быть на самом деле просто немного более удачлив — и скоро удача отвернется от него; город не любит гордых, не желающих прятаться под его картонными крышами. Город не любит тех, кто слишком высоко поднимает голову, не успев набраться сил сделать отчаянный рывок наверх из жирной черной грязи. А еще — город ненавидит слабых. День за днем их, падающих на колени, поднимающих худые лица к безмолвному потолку своего персонального подполья, город медленно перемалывает бетонными зубами и искрит стылое электричество, стекая вместо слюны по кривым челюстям: если ты не научишься, тебя сожрет этот мир и не оставит ни плевка, ни кости. Если ты не научишься хорошо прятаться по темным провалам. Если ты не научишься держать голову достаточно твердо. Если ты не выберешь — так и останешься слепым щенком без поддержки и помощи, пока очередной прогорклой ночью не намотает на колесо несущегося по сырой дороге грузовика.
Приоткрыв один глаз, я смотрю на часы: календарь отмеряет год, другой назад.
Я усмехаюсь, запрокидывая голову обратно, так, чтобы потянуло в шее: из нашего помета я оказался сильнейшим.
Я оказался более стойким к этим улицам.
Но если бы я не пожрал себе подобного, разве вышло бы что-то?..

«Мальчишка» шепчет во сне и толком не разобрать. Голос сухой, лоб в испарине, и надо было бы везти его не к себе в квартиру, а в больницу, в ночлежку для бездомных, куда угодно подальше — не связываться, чтобы не сидеть как прикованный в той же комнате и считать минуты до того, как он наконец-то придет в себя. Но в больнице потребуют оставить номер телефона для контакта. В ночлежке кто-нибудь вцепится грязными руками в рукав и надолго запомнит. А бросить на улице не дала… совесть? Какое-то абсурдное желание подчистить себе карму? Или тот обезумевший на мгновение от страха смерти взгляд, который довелось уже видеть однажды от человека настолько близкого, что теперь его имя проще вымарать, вырвать из семейных разговоров, чем каждый раз вспоминать и умирать вместе с ним?
Мальчишка бредит — голова мечется по выделенной специально для него подушке. Но вроде, согрелся. Вроде, выглядит не настолько жалко, как там, на мосту, поющим оду людскому равнодушию. Лаура предлагала изловчиться и запихать в него таблетку жаропонижающего, но сама отказалась рисковать целостностью пальцев — я отказался рисковать лишний раз, хватит на этой неделе добрых дел, выраженных появлением в этой квартире бездомного. Если при неудачной попытке, — и как тебе пришло это в голову? Лаура? Ты ж вроде не совсем еще блондинка, — запихнуть в горло бессознательного человека таблетку на кожаном диване образуется свежий труп, то разбираться с ним все равно в итоге придется мне. В лучшем случае, только с ним. В худшем — еще и с полицией.
Нахрен.
Отлежится, а там придумаем, что дальше с ним делать.
   
Узкая ладонь осторожно трогает за плечо, заставляя рывком вынырнуть из тяжелого сна — тело затекло от неудобной позы, стакан предательски накренился в пальцах, рискуя выпасть вместе с остатками вина на светлый ковер:
— Блять, — над ухом тихое, предупреждающее шипение.
Лаура стоит рядом, босая, в легком халатике, и взглядом показывает на все еще спящего парнишку. На немой вопрос — «а жив ли он в принципе, может мы зря чего-то ждем?» — она недовольно поджимает губы и всем видом старается продемонстрировать, что сейчас только один человек в этом доме максимально близок к смерти, в то время как другой — к натуральному убийству.
— Сколько ты уже не спишь? — я издаю точно такой же шипящий звук. Ни дать, ни взять семейная пара, боящаяся разбудить только что угомонившегося ребенка.
Я раздраженно мотаю головой: это было.
Этого больше не будет.
— Хрен знает, — мы разговариваем шепотом, потому что ни у одного голова не варит настолько хорошо, чтобы разбираться с парнем сейчас, случись ему прийти в себя, — иди. Я здесь побуду.
Смотрит с недоверием и легкой женской жалостью: совсем сбрендил.
Никуда твой подобрыш не денется, с двадцатого этажа не прыгнет.
Никто не умыкнет твою любимую зажигалку.
Спи и не выебывайся.
С чуть меньшим состраданием взглянув на кое-как раздетого паренька, Лаура практически бесшумно выходит из комнаты и прикрывает за собой дверь: наверняка включит очередной сериал и просидит так половину ночи. Я стараюсь поудобней пристроиться в кресле, но в конечном счете возвращаюсь в первоначальную позу поперек подлокотников.
   
В квартире подозрительно пахнет едой.
Дьявольски подозрительно — Лаура не умеет готовить.
Понимая, что после сомнительного по качеству сна ни настроение, ни общее самочувствие в лучшую сторону не сдвинулись, я переваливаюсь на бок и, приподнявшись на локте, пытаюсь сообразить откуда и чем пахнет в шестом — впившиеся ремнем в запястье часы послушно сообщают точное время — часу утра, но ответ заглядывает в комнату до того, как я успеваю окончательно сформулировать вопрос:
— Эй, не спишь уже? Я тут проголодалась.
Присутствие подобранца в эту минуту мне начинает даже нравиться: его беспокойный сон принес разительные перемены в той громкости, с какой привыкла общаться Лаура, и слушать в ранний час ее старательный шепот гораздо приятнее, чем стараться смириться с развеселыми криками человека, редко засиживающегося допоздна и готового идти на пробежку при любом мировом порядке. Черт возьми. Может, вколоть ему снотворного и обеспечить себе неделю тотального благополучия?
Лаура округляет глаза и пулей исчезает из дверного проема, прикрывая полную грудь поварской прихваткой.
Привычка ходить голой должна была в какой-то момент закончится таким образом.
— О, ты живой?
Словно солдат после крепкой контузии, парень часто моргает и водит глазами по сторонам, явно не соображая, как, куда и когда попал. Бормочет что-то? Я не вслушиваюсь — пытаюсь пригладить собственные стоящие дыбом волосы и протереть глаза от остатков сна:
— Знаешь, сколько ты здесь лежишь?
К запаху разогретой в микроволновой печи пиццы добавляется легкий аромат кофе; что Лаура действительно умела — так это ориентироваться в мужских желаниях. Этого не отнять, приходится признавать в ней некие таланты.
— Эй, — я поднимаюсь с кресла, упершись ладонями над коленями, и, выпрямившись с хрустом в районе поясницы, делаю несколько шагов по направлению к дивану. Громкие щелчки пальцами сопровождают шаг, чтобы отвлечь парня от исследования комнаты и сфокусировать его внимание на себе, — да, это все еще я.
Подходящей одежды не нашлось: на проверку парень оказался сантиметров так на десять ниже, чем я, несоизмеримо уже в плечах — в конечном счете, Лаура изволила ссудить подобранцу свой халат, потому что спасать его было уже поздно, и именно в его направлении я киваю:
— Вон, накинь, — пауза. Взмах рукой по направлению за спину и плохо скрываемое неприязненное движение плечами, — закинули в стирку. Запах, — закинули только штаны. Единственный сохранившийся кроссовок Лаура благополучно спустила в мусоропровод и туда же отправила видавшую лучшие времена верхнюю одежду — в тот момент она еще рассчитывала поживиться в моем гардеробе и пристроить «сироте несчастной» какое-никакое приданое, прежде чем выгнать его к чертовой матери. Приятная девка. Простая.
— Давай, поднимайся, пролежни будут, — громкий хлопок ладонями звонко ударяется об пустой стакан из-под вина, а я рисую на лице более-менее располагающую улыбку, — ты так и не ответил мне на счет обеда, — тянусь за валяющейся на журнальном столе пачкой сигарет, — поэтому придется решать сейчас, — и прикуриваю от тяжелой бензиновой зажигалки, делая несколько быстрых затяжек.
Передо мной на диване — ошибка.
Детская шалость, дурость, взыгравшая вдруг в голове и сдвинувшая в сторону весь характер.
Необдуманный поступок с огромными карими глазами и тощим тельцем.
Подумать — его внутренние органы, хотя бы некая их часть, стоят подороже, чем весь он сейчас.
— Меня зовут Кейн и сейчас ты у меня дома, — я развожу в сторону руками и сигарета, зажатая между пальцами, вторит движению тонким сизым шлейфом, — а ты у нас..?
— Кофе готов! — с кухни долетает женский голос. Крик. Она сожрет все и не подавится, если надолго оставить ее наедине с едой, и, прекрасно осознавая эту простую бытовую истину, я начинаю подгонять парня:
— Давай, давай, шесть утра, ты живой, там сисястая телка, встаем, идем за мной, — и первым выхожу из комнаты, чтобы вроде бы начинающий проявлять признаки сознания парень смог упаковаться в оставленный ему женский халат.

gioconda lankford  —  kane young
филадельфия ; нижние этажи здания порностудии
24 / 02 / 19

Витражи событий и людей разбились вчера вечером после очередного бокала алкоголя, смешанного с таблетками против затяжной депрессии. После очередного звонка знакомому дилеру. После улыбок, денег, истерик, прикосновений, шума в голове. Я бы хотела приносить пользу в жизни, но получалось только разочарования и стресс. Получалось только кормить свое непомерное эго, отставляя позади всех, кто не устроил и делать вид, что это норма. При всем при этом: самой не получать и грамма счастья. Как будто в груди вместо сердца вакуумная дыра, затягивающая внутрь все эмоции и радость. Всю энергию, оставляя на ее месте только безразличие и злобу. Так много злобы.
Жизнь, а точнее ее иллюзия, достаточно хрупкая вещь. Я проверяла: мир не устроен так, как мы того хотим. Он в принципе не подчиняется ни законам, ни желаниям. Он просто есть, с этим стоит смириться и считаться. С этим приходится жить день за днем. Здесь и сейчас - потом и завтра не будет. Все же могут, верно?
С этим приходится подходить к краю крыши, открытым окнам, мостам. Один шаг отделает беспокойное, страшное, тяжелое и порой невыносимое от легкого и совершенно нейтрального забытья. С этим приходится каждый день брать в руки нож и опасную бритву, пистолет отца. Брать, как самого верного любовника, надежного друга и преданного соратника. Бережно, любовно, осторожно, трепетно. Главное не путать одно с другим и не смешивать. С этим приходится дышать часто, быстро, медленно, тягуче и...

делать шаг назад
откладывать оружие
давать этому миру еще один шанс
шанс за шансом

- Люди, живущие в стеклянных домах, не должны кидаться камнями, - иногда хорошее образование продирается сквозь дебри отбитой девчонки, заставляет говорить так, как могла бы истинная дочь своей матери. Быть той, какой она хочет видеть меня. Той, которой можно было бы гордиться. Даже отец при всей своей слепой любви, не замечает, что я как человек потеряна и потому камни: все, что осталось в моих руках. Дома покрываются трещинами - мой собственный дом - только мириады маленьких кусочков. Пойди, собери этот паззл. Воспоминания, сложенные из цветных осколков, так красиво и не реалистично. Словно жизнь придумана кем-то, такого не бывает в мире. Чтобы красота и боль, богатство и безвыходность, стремления и безвариативность ходили рука об руку столько лет. За деньги, как оказалось, действительно, невозможно купить все. То ли денег оказалось недостаточно, то ли торговец неподходящий.
Назначить цену и не прогадать: - насколько я исчезну из жизни? - Дилер отвечает, но это опять не "навсегда". Часы, которые покажутся днями. Дни - минутами. Все настолько относительно. Только призраки вокруг: совершенного, не совершенного и планируемого. Кружатся, пожирают последние попытки удержаться за тонкую грань реальности. Провалиться. Упасть. Разбиться.
Витражи моего прошлого самое хрупкое и красивое, что вы могли бы увидеть в своей жизни. Краски очень яркие, и при этом настолько прозрачные, что в солнечные дни дарят новые оттенки, а в пасмурные - покрываются шероховатостями, придавая матовость восприятию. По-сути, у меня только они и остались, разные и поразительные. Каждая в отдельности, так и все разом. Отдать бы, даром. Всем, кому не хватает в этой жизни красок. Всем, кому не хватает кусочков в собственные орнаменты.

отдать себя
очнуться в чужой постели
даже не понять, что звон - это минуты жизни
прерванной кем-то жизни

Первый вопрос даже не "где я" и "кто вы", а куда хуже - "кто я?" Мужчина, находящийся на расстоянии стола от меня, ждет ответа на какие-то свои вопросы. Но только последний заставляет задуматься. Дилер не обманул, выпасть из реальности получилось, но пока падала, смешала в голове все "за" и "против". Фильмы, книги, статьи и чужие биографии перетасовались с собственной.
Глаза закрывались, перед ними возникала странная, пугающая картина, как из фильмов рейтингом 18+. Глаза открывались, натыкались на участливый взгляд человека. Незнакомца? Как будто видела в прошлой жизни или не в своей, а той, с картины высокого рейтинга. Приход затуманил мозг настолько, что стало невозможным отличить одно от другого. Что в веренице воспоминаний мое, а что - выдумка?
- Кто вы? - Как кошка, первый раз входящая в новый дом, осторожно прощупываю почву. В голове орет девица: - а ты кто?! Ответь! Касаюсь пальцами висков, тру их. Голова даже не болит, а как будто сжимается под сильным давлением. Спрессовывает мысли в тугой куб, даже крик этой ненормальной почти затихает.
Липкое время стекает с плеч, склеивает и сковывает. - Вы можете вытащить меня? - Спрашиваю серьезно, ощущая, как время лишь крепче затягивает в свое болото. Что бы мне не дали какое-то время назад - совсем не знаю, прошел день или десять лет - еще действует. Не хочет отпустить. Не хочет дать свободу мысли, движениям и мироощущениям. Я никогда не попадала в болото, но почему-то уверена - мои ощущения очень близки.
Даже не страшно, скорее неуютно. Опускаю взгляд вниз и вижу простынь, в голове медленно начинают ворочаться мысли. Медленно и нехотя. "Кто я?" сменяется "что это?" Осторожно отодвигаю полог и вижу, что не одета толком, но даже мыли о стыде нет. Все, что хочется понять, насколько внешний вид соответствует моей жизни. - Вы кажетесь мне знакомым, - говорю тихо и задумчиво, продолжая рассматривать себя под простынью. - У вас нет какой-нибудь одежды? - Поднимаю взгляд на мужчину. Все еще не могу вспомнить кто я и что произошло, но это не повод оставаться практически голой перед незнакомым мужчиной.
Если бы была возможность хорошенько подумать, не утопая в волнах вопросов, то может и вспомнила, как встречалась с этим мужчиной на одном из приемов отца. Но, все как будто происходило не со мной. Я в один и тот же миг была героиней Титаника, и спасалась на осколке корабля; прикованной к столбу и ждала Кин Конга; а также лечилась в психушке от наркомании. Я была собой, но больше кем-то другим. Впрочем, в этом не было ничего нового. Разница только в том, что сейчас я действительно не могла понять, кто из выдуманных "я" - реальна.

этот раунд я проиграла
жизнь никогда раньше не была такой удивительной
я почти влюбилась в нее
но все еще на губах ощущался привкус поцелуя госпожи Смерть

lola bunny  —  kane young
филадельфия ; порностудия «daemonium film» ; подвалы
03 / 05 / 19

В учебнике по биологии на загнутой уголком странице увлекательная информация: «успев укусить свою жертву один раз, черная мамба стремится повторить укус» и не жалеет яда, чтобы на всякую ее добычу хватило с избытком. На популярном сайте с красочными фотографиями: «развивая скорость до 20 км/час, черная мамба предпочитает гнаться за своей добычей, а не выжидать ее в засаде». Возможно, эти змеи не отличаются большим запасом терпения и предпочитают действовать, планируя и корректируя свои движения в буквальном смысле налету, возможно — не дает спокойствия собравшийся над клыками яд и гонит вперед долгий тянущий голос, многовековой инстинкт, проснувшийся вместе с порезавшей мягкое яйцо змеиной мордой и первым взглядом бесконечно черных глаз, первым касанием черного языка к поверхностям нового цикличного мира, и тонкое тело прокладывает путь в невысокой траве к первой из многих жертв.
Как и прославленные в страшных историях и восторгающих юных серпентологов фактах змеи, Сон Су не умела долго ждать — особенно, когда не видела в этом такой уж высокой значимости или маячащей где-то впереди награды; взять все здесь, сейчас и собственными руками было куда больше по душе этой женщине в дорогих туфлях цветом ко дню недели, нежели полагаться на других или, тем более, надеяться на некую удачно сложившуюся случайность. Синие туфли в понедельник: она рассматривает фотографии женщины, ставшей ей отвратительной, не может оторваться, перестать зацикливаться на раздутой после нескольких неосторожных разговоров и подсмотренных встреч мнительности. Зеленые туфли в пятницу: рисует на белом листе схему, подписывая значения китайскими иероглифами, чтобы запомнить, чтобы уже поскорее запустить маховик, ткнуть напоследок носом ту — разве не могут ошибаться даже безупречные женщины, более похожие на хтонических чудовищ, нежели на обычных смертных людей? — что метит на ее нераздельный статус в этом месте. «Да, она моя звезда» — срабатывает для нее как триггер, поворот винта до упора, и Сон Су не допускает даже мысли об ошибке или об излишней накрученности в собственной голове, она лелеет неприязнь, взращивает ее в ненависть, вжимает руки в плоский живот, расправленный волнующимся клубком изрыгающих яд смей, и гонит время скорее, быстрее, чтобы раз и навсегда поставить на место американскую шлюху, места для которой возле себя не видит и о чем не желает даже думать.
И все же — как всегда, изящно. Не подкопаться, носа не подточить, практически как по нотам разыгранная партия разворачивается буквально у меня за спиной, словно риск для Сон Су ничего не будет стоить, она в безопасности, чтобы не произошло, она слишком умная, чтобы просто так попасться на самодовольном выражении лица, прячущегося за монитором. Так на такт: ехидная улыбка, брошенная небрежно фраза. Будто бы случайно: оставленные на столе подсказки у той, кто всегда старается держать себя и свое окружение в нездоровом идеальном порядке, мелочь за мелочью, виток за витком гладкого тела в темно-серой чешуе уже возле самых ног за секунду, за мгновение до укуса: она ждет с плохо скрываемым возбуждением от великолепия собственноручно устроенной ловушки, и только окостеневшее за долгие годы лицо выражает искусно вылепленную когда-то маску. Как бы ни хотелось ей ликовать, нельзя было раньше времени, и потому на ее столе снова абсолютный порядок без лишних следов, а сама она ровно на своем месте, ни шагу дальше, ни жеста постороннего, ни к чему не причастная в своих злых забавах посреди этого мира, который когда-нибудь она сможет окончательно обратить в гнилую труху.

За допросы на этой стороне мира отвечает Тао — пожалуй, он действительно получает неподдельное удовольствие от личного участия в тех редких случаях, когда в подвалы попадает живая, сопротивляющаяся жертва, и дай ему волю, начнет отрывать куски голыми руками, пока не выбьет нужную ему и мне информацию из того, что в конце однобокого общения уже слабо напоминает человека, и едва ли удастся убедить его в том, что свою работу далеко не всегда требуется выполнять самолично: не отнять, как у заигравшегося щенка, увлекательной игрушки. Именно поэтому он так недобро, почти что обиженно смотрит исподлобья в глаза, когда я отсылаю его домой, черт возьми, в бар или куда ему приспичит отвлечься и забить голову — при всех своих талантах, Тао практически не говорит на кантонском диалекте и сейчас будет скорее мешать, чем принесет достаточно весомую пользу для того, чтобы я оставил его на подхвате. Сегодня я предпочту, чтобы в 23:00 Тао был подальше от студии и не лез под руку со своим опытом — в конечном счете, я занимался подобными беседами задолго до того, как подобрал его к себе, и имею больше прав спустить пар, прикрываясь нежеланием терять навыки. Сегодня я, как много лет назад, оденусь в простую, дешевую одежду и на несколько секунд задумаюсь о фартуке, но как всегда отдам предпочтение вещам, которые потом будут банально сожжены в специально подготовленном для этих целей баке, и тонким латексным перчаткам черного цвета, подходящим больше под работу известного тату-мастера, чем к запланированным на долгую бессонную ночь мероприятиям; перед всем — расслабленно выпить кофе, выкурить сигарету под золотым кольцом, ведь давно уже нет тошнотворного чувства под горлом, вымерло, вытравилось, нет дрожи в руках и скользкого ощущения под пальцами, толкающего желудок под легкие, как нет ничьих больше наставлений, вроде «держи руку твердо, а глаза широко открытыми» или, может, «только не блюй» от тех, чье место придется занять. Потому что не спросят. Потому что альтернативы нет и путь вверх из того и складывается: и сейчас я на той ступени, с которой не страшно обернуться назад и с усмешкой посмотреть на свое прошлое.
Этажом ниже смеются охранники-американцы, у которых заканчивается смена: денег нет, а выпить хочется!
Ниже: равнодушные взгляды темных глаз в камеры и тихие разговоры людей, тоже готовящихся к пересменке и молчаливо провожающих последних сотрудников и заплутавших посетителей; после того, как глупая подстава со стороны местных обернулась значительными финансовыми потерями и показательными увольнениями нескольких молодых и не опытных актеров, охрану пришлось усилить.
Ниже: я надеваю перчатки в лифте, опускающемся на проклятый Азией четырнадцатый этаж, и забираю отросшие волосы на затылке обычной канцелярской резинкой.
Ниже, насколько позволяет это бескрайнее дно.
Подвалы, утонувшие в постоянном потоке по-хирургически холодного белого света, живут каждой ночью, дышат сотнями навсегда замолчавших голосов, тянутся к жилам крохотными призрачными ртами, норовя ухватить ледяным уколом в горло насквозь, но люди здесь — тот же офис по обратную сторону зеркала, немая стерильность безо всяких дымных демонов в пепельной опале из-под начисто вымытого пола, никаких призраков долгими ночами с не гаснущим светом и ничья рука не юркнет худыми скрюченными пальцами из-под неплотно закрытой двери, до отвратительного спокойно и как в больничном коридоре циркулирующий воздух приносит время от времени характерный запах медицинских препаратов. Сотрудники в халатах инверсией основному зданию, мягкая обувь, не покидающая этих стен, и тишина: только Сон Су осмеливается нарушать дистиллированное спокойствие грохотом острых каблуков, когда заглядывает сюда по своим делам и, стоит признать, искренне упивается тем эффектом, который производит на товар, быстро теряющий всякую возможность поделиться с кем-то своими ощущениями от встречи с незримой женщиной, издали кажущейся спасением ровно в той же мере, что и палачом. Там, после лифта, после двери, после череды дверей, ведущих в небольшие, обитые легко моющимся кафелем помещения, очередная — без номера или иного указателя, но с выкрашенным черной краской про трафарету иероглифом «для своих». И человек в ней уже заждался.
Нет.
Человек в ней предпочел бы провести здесь дни, месяцы или даже годы, лишь бы дверь никогда не открылась — еще не успев открыть глаза в этой хорошо освещенной и проветренной комнате (душным казематам с затхлым запахом сырости, пожалуй, действительно стоит остаться только в фильмах жанра сплэттер-панк на старый манер), этот человек уже знал, чем для него обернулась тяжелая оплошность.
Нельзя разговаривать с незнакомцами — этому учат всякого ребенка вне зависимости от времени и страны.
Нельзя торговать с конкурентами — этому учат в пресловутой школе жизни на Востоке, но, — я закрываю дверь не до конца, прекрасно зная о том, что сегодня в это время никого на этом этаже не будет, а любопытные носы отрубаются слишком быстро, чтобы кому-то пришло в голову сюда лезть.
— Нельзя торговать с конкурентами, — вслух повторяю я, разворачивая пластиковый высокий стол на колесиках в удобное положение, и касаюсь пальцами сквозь латекс перчаток одной из металлических кюветок. Голос звучит практически добродушно, на несколько грамм — ласково, на пару дюймов лезвием под ногти — сочувственно, но разводить шоу среди тех, кто знает исход представления по меньшей мере бессмысленно, по большей — слишком претенциозно, — Менгьяо. Мы ведь с тобой хорошо поговорим? — вместо английского — китайский кантонского диалекта. Вместо музыки из очередного кинофильма — подрагивающая в напряжении тишина.
— Это подстава! — на секунду: брови поднимаются в неподдельном удивлении, пока руки методично перебирают инструмент, — это устроил Жонг! — это меня не волнует. Перебежав из одного дома в другой, Менгьяо в любом случае утратил последнее доверие, и без того раздаваемое строго подконтрольно, и если в его пустую голову не стукнулась мысль прийти на порог родной ему «Сунъион», а забежать будто бы между делом к представителям «Вошинво», то какой вес в принципе могут иметь его слова теперь, на «разделочном столе»: немолодой мужчина сидит привязанным к стулу, пластиковые стяжки вжимают заведенные за спину руки к железной решетке, и можно кричать, можно топать привязанными ногами, пытаясь перевернуть стул всем весом, но бежать некуда, ступени замурованных переходов никуда не ведут, и никто не отправится спасать. Можно брызгать слюной и орать в полный голос, разрывая глотку, когда скальпель делает надрез возле уха, с оттяжкой останавливаясь прежде чем погрузиться в плоть. Можно проклинать. Можно умолять. Можно захлебываться, с ужасом в глазах провожая падающее на пол ухо, срезанное под основание. Я молча стряхивую залившую руку кровь себе под ноги.
— Я хочу узнать: как их зовут?
Можно сопротивляться. Реветь и хрипеть.
Можно...
— До того, как я вырву все зубы из твоего рта, я хочу узнать: как их зовут?
Можно надеяться: ведь хвост ускользающей возможности последнее, что заставляет держаться на плаву.
Ссыпается в железную миску первый моляр, заливая кровью раскрытый в крики рот мужчины, невпопад выдранный клык белеет жемчужным камнем возле, и некому запоминать выражение лица, перекошенного гримасой боли, для меня все сотрется на следующее утро, будто не было — теперь уже не серьезнее похода на ночной сеанс за неплохим фильмом ужасов пусть даже с раздражающими скримерами.
— Как их зовут, Менгьяо?
   
Я прохожусь по небольшому помещению, закуривая — сполоснув предварительно кисти рук в ведре с водой — и не обращая внимания на залившую майку без рукавов кровь, на бурые грязные подтеки, стекающие в районе локтей, в упор дохожу до двери, выйти, проветриться, словно устал. Но ладонь только несколько секунд держит отъезжающую створку и я иду обратно в ожидании, когда бесконечная ругань обратится не страхом, не болью, а настоящей паникой за собственную жизнь. Невзначай — за спину Менгьяо. Почти что достойно хирурга — разрез на внешней стороны локтя, глубже, к нервному сплетению, и крик нескладными звуками неродного этим стенам языка разносится далеко за пределы комнаты:
— Я скажу, я скажу!

welcome to the panic room
where all your darkest fears are gonna
come for you

Любой бизнес окружен проблемами самого разномастного сорта: каким бы законным или незаконным он ни был, рано или поздно с трудностями приходится сталкиваться каждому, вьются помойными мухами специалисты и службы контроля, не отмахнуться, не сбросить со щеки приставшее насекомое, множатся договора и условности, ставятся росписи и печати под внимательными взглядами насквозь законотворных соглядателей, обесцениваются крупные откупы и подметаются следы неизбежных проступков, вычесывается мелким гребнем, перетасовывается в картонных папках листок к листку с завидной педантичностью — однако, тоже стоит воспитать в себе раньше того, как пригодится на деле — вылизывается добела, пока не появляется в дверном проеме любопытный взгляд, готовый ухватиться за любую незначительную мелочь и раздуть ее до титанических объемов, и уже не мухой, оводом носится возле головы, норовя залететь жалом в покрасневший воспаленный глаз, и сыпятся все старательно выстроенные карточные дома, разрываются ценные бумаги и разводятся по разным сторонам интересы. Если одна неверно поставленная цифра может подставить под удар все твое детище, то что сказать о незадокументированной постройке под основном зданием? Одно только это может с ощутимой силой подорвать все мои дела и приобретения на чужой земле, но ничто подобное не сравниться с разрывом ядерной боеголовки посреди города, стоит кому-то излишне дотошному и верткому заглянуть за одну из железных дверей. Чтобы избежать неприятностей, отдаются огромные суммы денег, бесчисленные часы планирования и живое человеческое время, выискиваются дыры, щели, проплешины и исключается большая часть случайностей и пресловутого «человеческого фактора» — все ради того, чтобы в один прекрасный день все не обрушилось каменным сводом на голову сверху. Чтобы избежать неприятностей, мы ставим сложную систему охраны и двери, к которым большинство самым банальным образом не сможет подобрать ключей, если только не проведет под ними несколько часов. Мы закрываем двери и носим одноразовую одежду. Мы молчим — и делаем так, чтобы молчали люди, к которым нет достаточного доверия. Мы обводим вокруг пальца даже пытливую пожарную инспекцию и готовы пожертвовать огромным количеством жизней, вновь деньгами, вновь временем и усилиями, чтобы себя не обнаружить — и все разбивается в звенящие осколки, когда посреди ночи в гулком пустом коридоре вдруг раздается сдавленный женский крик. Тихо. Почти несущественно. Эхо пустоты жадно подхватывает его на повтор, но даже оно играется не долго, и можно было бы подумать, что показалось, что усталость и проведенное без сна в рабочей беготне время с каждым прожитым годом все сильнее и сильнее накладывает отпечатки на органы чувств, но мелькнувшая в дверной щели тень, выхваченная краем глаза, не дает времени сомневаться.
Я отшвыриваю скальпель в железную кюветку, под грохот металла быстрым шагом в сторону двери — сковывает на затылке ледяная рука мгновенного напряжения. Здесь и сейчас в этом месте не должно быть посторонних и я могу по именам и помещениям назвать даже в пьяном бреду каждого, кто имеет право быть и в студии по окончании рабочего дня, и под студией в особенности — если где-то там, несколькими этажами вещи еще можно начать беззаботно обманываться произнесенными про себя фразами «уборщица обо что-то споткнулась», «охранник решил прогуляться до туалета», «сквозняк уронил папку с очередным портфолио со стола Сон Су», то здесь малейшая невнимательность будет слишком дорого стоить. Уже стоит — как минимум пары жизней. Ценной информации. Безопасности.
Толкнув дверь пальцами, я без спешки — сдерживая в себе нервную дрожь, накатившую, отпустившую за считанные мгновения — выглядываю в коридор, который должен быть пустым, и сам не замечаю, как задерживаю дыхание. Хрип, крик, болезненный рев за спиной отходят на второй план, становясь чем-то посторонним и незначительным.
Лола.
Вирджиния   м а т ь   е е   Уайт на четырнадцатом  м а т ь   е г о  этаже без допуска с гребаным любопытством заправской журналистки наперевес и сведенными за спиной лопатками от приступа паники вдруг  б л я т ь  оказалась посреди вымытого после смены коридора и теперь  к а к о г о   х р е н а пытается скрыться с места подсмотренного преступления, будто бы ее здесь вовсе не было и шорох за дверью только показался, ветер, сквозняк, и глухой звук незавершенного падения тоже причудился в разморившей тишине — я резко встряхиваю головой, пока мысли мутным ворохом проносятся по растревоженному осиным ульем сознанию, царапая изнутри по вискам колкими всполохами отмеченных фактов и неозвученых вопросов: может, не она со спины? может, случайно так вышло, как в детском оправдании, когда застукали во время урока посреди школьного коридора? может, слишком накопилась усталость и мерещится теперь неплохая компания, способная скрасить рабочую ночь? может? — не бывает чудес и настолько откровенных случайностей. Не открываются сами собой двери и не закрывает глаза вся охрана одновременно. Лифт не ездит на этот этаж просто потому, что сегодня ему так захотелось, а кодовый замок не улыбается приветливым зеленым цветом каждому, кому удалось прорваться через все препятствия.
В спешке обтерев об штаны одну руку, я едва не роняю на кафельный пол мобильник, набираю номер из быстрого списка и сквозь длинные гудки, еще не успевшие смениться вышколенным голосом по ту сторону, начинаю повторять одну и ту же фразу: «заблокировать лифт, остановить Лолу на этаже». Если успеют — закроют механические двери к чертовой матери и никуда с этого этажа она уже не денется. Если не успеют — примут на выходе под белые руки, не дав покинуть здание с информацией о том, что знать определенно не следует. Я прижимаю телефон щекой к плечу, пытаюсь снять перчатку: «я заберу ее, когда разберусь со всем. Вреда не причинять.»
Возможно, она не успеет открыть дверь. Возможно, она не сможет вызвать лифт. Несколько коротких выдохов. Собранность. Концентрация. Вернув неснятую до конца перчатку обратно на ладонь, я беру со стола жгут и, зайдя за спину Менгьяо, чей конец так беспардонно отложился на неясный срок, и перевязываю руку над локтем, чтобы не позволить ему умереть раньше времени от серьезной кровопотери. Хватит того, что лицо, шею и грудь заливает не успевшей запечься кровью от отрезанного уха; с другой стороны, потратив время на паузу задумчивости, я нахожу в нижней части передвижного стола заранее набранный в шприц коагулянт и, стараясь держать руку твердой без мыслей о том, чем обернется устранение Лолы и чем может выкатиться ее бегство, вкалываю препарат пленнику.
Теперь — снять перчатки, бросив в пустое железное ведро. Выйти из комнаты шагом ровным, усилием воли не срывающимся в бег.
Сцена из очередного безликого хоррор-фильма для подростков в лучших традициях собранных со всего света клише: по гулкому пустому коридору бежит женщина, мигают трассой по потолку умирающие одна за другой лампы, а за ней по пятам, пыхтя и считая тяжелые шаги, неотступно следует маньяк с окровавленными руками и трясет огромным ржавым тесаком над головой, вот-вот, считанные секунды отмеряя до того момента, как выщербленное лезвие опустится на тонкую шейку.
Дерьмо.
Конечно, никакого тесака у меня в руках нет — и лифт в конце коридора горит красным, запрещая вызов. Только загнанная в угол женщина и ровный электрический свет на головой.
— Лола, — громкий голос разносится раскатами от стены до стены. Лола — умная. Возможно, даже излишне, — стой.
И что? «Нам нужно поговорить?» — пожалуй, действительно стоит, прежде чем рубить с плеча. «Это не то, что ты подумала?» — все гораздо хуже на самом деле и теперь совершенно точно не следовало об этом знать? «Тебе показалось?» — крики, пытки и я над будущим покойником едва ли забудутся после стаканчика столового вина на ночь. «Дай мне прицелиться?» — у меня в руках нет даже пистолета, чтобы поставить точку, не размениваясь на вопросы морали и практических потерь, которые незамедлительно обрушатся на студию, лишившуюся ведущей актрисы.
Дерьмо!
Столько планов и несостоявшихся предложений вдруг распластались под ногами, грозя рассыпаться в труху.
— Лола, что ты здесь делаешь? — с нажимом, — как ты попала сюда? — важно, да. Но этот вопрос не волнует меня так же сильно, как неозвученный: «и что ты будешь делать дальше»? Я приближаюсь медленно, не делая резких движений, не потому, что боюсь ее спугнуть или спровоцировать на отчаянное желание подороже продать свою жизнь, черт его знает, какие картины успела себе нарисовать ее богатая фантазия, ищущая выход из рыжей головы — я не хочу носиться за ней со скальпелем наперевес из одной стороны коридора в другую и искать по десятку дверей, рискуя получить по голове схваченным на адреналине табуретом.Только не говори ей «тебе не следовало этого видеть» и «я объясню». На моем лице — напряжение и серая тень усталости. Необходимость быстро, не сходя с места, принять волевое решение, исход которого едва ли можно назвать спокойным и приятным.
— Спокойно, у меня с собой ничего нет, — я показываю руки ладонями вперед и расслаблено опускаю вдоль тела, — пойдем. Тебе нужно уйти отсюда, — как с ребенком. Как с молодой девушкой, заблудившейся и испугавшейся, выбежавшей из страшного дома с призраками навстречу случайному прохожему — если бы все не было настолько серьезно, что по хребту пробегает холодом отвратительное безысходное чувство. Попытка убедить. Заставить во что-то поверить. Я успеваю еще задуматься над тем, что скорее всего штатный врач еще не месте и у него всегда имеются успокоительные и транквилизаторы на крайний случай, прежде чем делаю еще один шаг в сторону Лолы — не могу изобразить даже неуместной улыбки — и со взглядом сверху вниз, — ты ведь не хочешь знать, что это? Пойдем со мной, нужно решить эту… проблему.

Визг.
Оглушительно бьет по нервам и барабанным перепонкам — стой. Не подходи, не приближайся, и веет страхом совершенно не наигранным.
Быстрые два шага назад практически мгновенно увеличивают между нами дистанцию и заходящееся в спешке сердце замирает на секунду, в которую по второму кругу внахлест одна по другой вмещаются все возможные потери финансового и социального уровней, все личные пристрастия и расположения трещинами, рабочая ценность, человеческое отношение, рабочее, мать его л-и-ч-н-о-е, и желание броситься вперед, схватить за руку, выкручивая запястье над головой до боли, неохотно стихает, вновь уступая место холодному звону в сведенном мелкой судорогой затылке. Мы привыкаем к нервам и неурядицам. Я — давно привык существовать в стрессе большем, чем тот, о котором так часто любят рассказывать на не теряющих популярности курсах бизнеса и популярности модно причесанные и гладко выбритые молодые люди, однако большую часть времени ни одно из тех нервных беспокойств не касалось вещей личных. Неприятности в семье, слишком рано созданной и необдуманной в окружении чужих традиций и чужих знаний о том, как правильно. Неприятности в работе, слишком далекой от малейшего намека на безопасное и долгосрочно благополучное сосуществование. Мне пришлось быстро понять на собственном опыте, что не стоит подпускать близко обе части жизни к друг другу, и первую только-только загорающуюся звезду «Daemonium Film», прекрасную рыжеволосую Лауру, я крайне быстро отвел от съемок, как только начал испытывать к ней привязанность, но размениваться так же легко Лолой я себе позволить сейчас не могу. На наше взаимное счастье, Лаура в свое время не успела окончательно сделать себе имя и стать лицом развивающейся в интернете компании, в то время как очарование хитрого взгляда в камеру Лолы давно и прочно поселилось на верхних строчках запросов популярных сайтов. Я чувствую раздосадованность. Совсем слегка — разочарованность. И в большей степени — непонимание. Как и во всякой структуре, в «Триадах» тоже заводятся крысы: из своих, из перебежчиков, из засланной под прикрытием полиции, которую все еще успешно ловят на недостаточных знаниях о внутренних традициях и устройствах, были предатели, попытки подставить, подрывы устоев, но никогда не было настолько нелепых вещей: совершенно не проявлявший заинтересованность человек вдруг оказывается посреди леса наглухо закрытых дверей, за половиной из которых — подпольная съемка, а за другой — хорошо оборудованные хирургические рабочие места.
Лола просто берет — и выкладывает на стол все фишки.
До последней.
И перережу себе горло.
Вос-хи-ти-тель-но.
Нет, иного ожидать от Лолы с ее пробивным характером и неумением стоять спокойно в стороне, когда бурной рекой проходит чья-то жизнь, но настолько решительно пойти ва-банк не всякий сможет. И ей сейчас, по всей видимости, нечего терять, кроме собственной жизни, но и ей она готова за каким-то хреном рискнуть — я сдерживаюсь, чтобы не рявкнуть на нее, сдерживаюсь, чтобы не попасть под раздачу, сдерживаюсь, чтобы не подтвердить лишним словом или жестом ее представления о происходящем. Спонтанно начавшийся слэшер неловкими рывками пытается скатиться в психологический триллер.
Сними кошку с дерева.
Успокой плачущего ребенка в круглосуточном супермаркете.
Будь правильным.
Я поднимаю одну руку вверх раскрытой ладонью вперед и, стараясь не отворачиваться в сторону — здравый инстинкт самосохранения изнутри настойчиво пытается закрыть глаза от неиллюзорной угрозы, но, черт возьми, чем ты думаешь? мы задохнемся здесь оба быстрее, чем ты что либо успеешь предпринять — и так же медленно тянусь за мобильником в кармане.
Нет особого беспокойства на счет перцового баллончика в подрагивающей женской руке: в конечном счете, если сейчас она нажмет на распылитель, то с одинаковым успехом выведет из строя нас обоих, устроив неплохой аналог зариновой атаки в отдельно взятом коридоре практически метро. Охране останется только использовать весь свой запас терпения, спуститься на наш этаж и подобрать с пола два задыхающихся тела, тщетно пытающихся протереть слезящиеся глаза и совершить пару-тройку поступков, вроде хватания за руки или стремительных бросков за скальпелем.
Обойди притаившуюся в траве змею.
Не трогай осиный улей.
Избегай нелепых ошибок.
— Ли Шань, — на английском. Ведь будет слишком подозрительно, заговори мы на китайском, правда? Голос негромкий и спокойный усилиями: до дрожи в пальцах хочется орать на бестолковую девицу, каким-то гребанным чудом сумевшую пробраться в прекрасно защищенные казематы студии, но — держать лицо и сохранять адекватное расположение духа, как бы не пекло сейчас по хребту из-за оставленной работы, на которую теперь тоже срочно нужно определять человека. В какой-то момент это кажется недостаточным, поэтому я, не сводя взгляда с Лолы, переключаю звонок на громкую связь и с легким шумом помех в коридор закрадывается как всегда корректный и собранный тон Ли, — да, я на месте, — будто никакого волнения и спонтанной паники посреди ночи с экстренным консервированием всех дверей, чтобы не пролезла ни одна мышь, — встреть Лолу, Вирджинию, на общем этаже. Проведи в мой кабинет, — конечно, сквозит: «это все не отменяет предыдущих указаний». Конечно, нервирует: «из одних рук в другие». Но если решила бороться, беспардонно пинаясь и распыляя баллончик индивидуальной защиты, то лучше потренируйся на мне, а не жди шанса от начальника охраны, — как гостя? — вежливо, — я не добавляю нажима — ровно и отчетливо, — принял. Да, готов встретить, — Ли Шань человек толковый и можно быть уверенным в том, что он не станет превышать свои полномочия и пытаться своевольно причинить девушке вред, однако назревающее в моем голосе болезненное раздражение вполне способен начать трактовать по-своему, а значит не будет лишним уточнить, — спасибо. Я буду позже, когда закончу с делами.
Точно так же медленно я убираю телефон от уха и опускаю руку расслабленно вдоль тела, попутно сбрасывая вызов.
Не трогай оголенный провод.
Не засовывай пальцы в розетку.
Не пугай и без того напуганную женщину, во что бы то ни стало готовую как можно дороже продать свою жизнь — я тяжело вздыхаю, кивком указывая на дверь за спиной Лолы. Охрана снова подключает лифты, чтобы у нее была возможность беспрепятственно добраться до нужного этажа. Приветливо горит зеленым светодиодом по-современному утопленная в панель кнопка вызова.
— Вперед, тебе никто ничего не сделает, — легкое движение запястьем и прохладная пауза, — как я сказал, тебя встретит Ли, — вы хорошо знакомы. Он ведь постоянно говорил так галантно комплименты твоей прическе, если доводилось встретиться в коридорах, правда? — из здания ты не выйдешь.
Мне нужно вернуться.
Нет, мне нужно связаться с медиком и отправить его в помещение с Менгьяо, чтобы живым он оставался как можно дольше и чтобы этот инцидент не отложился настолько серьезно, насколько может, на важных делах и безотлагательных процессах.
Если она действительно доберется до кабинета и не решит прыгать в прочный пластик окна, украшая эту ночь разочаровывающей встречей с едва ли пробиваемым головой пластиком, то вопрос «какого хрена ты здесь делаешь?» я еще могу успеть ей задать.
Демонстрируя жест доброй воли, я отхожу к стене, скрещиваю руки на груди, и только взглядом провожаю в открывающиеся двери лифта: дорогу она знает, может быть даже вспомнит где хранится алкоголь «для собеседований» и приложится для пущей храбрости.
Когда двери закрываются и в коридор закрадывается тихий гул автоматики, я снова берусь за телефон и набираю все тот же номер:
— Записи с камер, — нервным жестом я распускаю волосы, пятерней зачесываю к затылку, — как она сюда попала — выяснить. Перетрясти все и всех, — гул замедляется, удаляясь наверх, — кто-то дал ключ? И ко мне сюда врача, — остановка, — с полным набором, Менгьяо мне еще нужен живым, — я вызываю лифт обратно, до побеления вдавливая палец в кнопку, — живо со всем этим разбирайся, у меня нет времени.

Вспышкой белого света со стойким запахом стерильной чистоты над головой моргает перебоем питания полированная потолочная лампа в пластиковом кожухе — всполохами сменяющихся кадров, с неуловимо чарующей легкостью накладывающихся полупрозрачно один на другой, причудливо смешивающихся едва разнящимися ракурсами и движение сквозь напоминает давно позабытый сон, с каждым шагом все сильнее погружая в чувство де жа вю, не отмахнуться так легко ладонью, раздраженно сдвигая блеклую картинку на второй план, слишком много и слишком часто повторяется заботливо сохраненная в памяти пленка — по неширокому коридору с отблесками от начисто вымытого пола люди в белых халатах и одноразовой обуви по заученным невидимым маршрутам торопливо снуют с тихим шорохом прорезиненных подошв — стоят возле переходов на стыке свободного времени и плотного рабочего графика, прячутся подальше от черного входа, чтобы жадно, как-то слишком лихорадочно быстро закурить — люди с усталыми лицами и искренним ревнием во взглядах, почти всегда полнящихся чужими насущными проблемами — я поднимаю к лицу ладонь, пальцами стирая выступившую с неглубокой ссадины кровь и, продолжив движение с лица к волосам, пятерней зачесываю волосы к затылку — вкрапления голубого и зеленого в форменную одежду выбивается вдруг из той картины, что была так привычна и успела бы, может, надоесть, случись работать в ней постоянно — я коротко оборачиваюсь через плечо, на мгновение замедляя шаг. Странно сказать: не было ничего более похожего на подземные этажи вылизанной, приглаженной, без единой противозаконной шероховатости студии «Daemonium Film's», ничего более близкого и по-своему знакомого, чем коридоры городского госпиталя. Конечно, можно было бы представить себе мировой заговор и тайные американские лаборатории в бесконечно глубоких бункерах под землей в sweet home Алабама, можно было вспомнить все на свете засекреченные военные базы и больничные корпуса европейского стандарта, но, пожалуй, за долгие годы я привык к определенным незамысловатым ассоциациям — к белым чистым лампам над головой — к людям в белой одежде, молчаливо проходящим стороной и будто не узнающим, слишком погруженным внутрь собственных голов, спешащим и никуда не торопящимся, в какой-то своей параллельной жизни, отделенной от этой тонким прозрачным стеклом. Постучаться костяшками пальцев, как в аквариум, привлечь внимание. Зацепиться разговором, принимая из рук бледно-желтую папку с фотографиями, только что отпечатанными на месте, или с медицинскими выписками, отдаленно напоминающими общепринятый формат карт — так им удобней работать. Так проще контролировать процессы и не путаться в реальностях, рискуя ошибиться в одной, запутаться в другой, смешать наполняющую мозг информацию и как-то излишне неловко рискнуть всеобщим спокойствием; я старался сделать так, чтобы «врачи» чувствовали себя комфортно и их работа на меня воспринималась ими точно так же, как служба во благо национального здоровья. Мог ли я гордиться этим? Стоило ли начинать хвалить самого себя за такие способности к организации чужого труда?
Все верно. Все правильно, по линейке выверено, по стандартам выточено. Как мастерски собранный часовой механизм.
Свернуть за угол больничного коридора я успеваю скорее, чем это попадает в поле зрения преследующих людей — двое мужчин, оставшись позади, обмениваются настороженными взглядами и слишком чужеродно смотрятся темными пятнами посреди всеобщего порядка; проходящая мимо невысокая брюнетка в форменном халатике медицинской сестры недоуменно поднимает на них глаза, но проходит мимо, прижимая к груди чью-то выписку, спешит по своим делам то ли к пациенту, то ли от него, и все равно смотрит через плечо на переговаривающихся между собой китайцев, выглядящих так, словно только что оба побывали в автомобильной аварии и чудом остались целы, пожертвовав только сохранностью одежды. У одного из них девушка замечает кровь, на пальцах другого выхватывает взглядом черные татуировки, но предпочитает оставить все эти заботы и неуемное молодое любопытство на других, справедливо рассудив, что при необходимости получить чью-то помощь эти двое как-то смогут донести мысль до работников приемного покоя. Она слишком занята. Она торопится — и по моему мнению, если нужно где-то затеряться, нет лучшего варианта, чем место, полное очень занятых и очень торопящихся людей. С большой долей вероятности, они попросту пропустят тебя мимо своего внимания. Не вспомнят лица, не смогут восстановить, во что был одет и был ли в принципе в тот момент поблизости. Чертовски удобная в некоторых обстоятельствах человеческая черта.
Одернув рукав кофты с запястья, я сверяюсь со временем, успокаивая шаг. Бьет под кадыком взбудораженное сердце, еще не готовое принять тот факт, что мы никуда больше не бежим и не рвемся. Неспешно выстраиваются в ровный порядок мысли: в последнее время нападки «Вошинво» по эту сторону океана — не сиделось ведь в Гонконге, не по зубам оказалась борьба с непоколебимой властью «Сунъион» на нашей же территории — подозрительно участились и начали всерьез напрягать, требуя к себе слишком много внимания, словно пытались измотать и заставить потерять бдительность. Хорошо — здесь у них еще меньше возможностей и банального количества людей. Плохо — методичные их попытки укусить становились раздражающими, а я не был заинтересован ни в какой войне, касайся она проблем с наркопритоном, затянувшегося противостояния между «триадами» или борьбы за спасение розовых дельфинов; коридор впереди пуст, до следующего поворота несколько метров.
   
— ...уже отправили.
— Всегда бы так.
Сходить прошлым вечером в бар было хорошей идеей — выдалось время отдохнуть, расслабиться в приятной компании крепкого алкоголя и громкой музыки, осознанно и в чем-то даже старательно избегая шипами воткнутого в спину, сочащегося злостью взгляда Сон Су, не приглашенную на эгоистичный праздник в честь самого себя и вынужденную придумывать себе развлечение на ночь самостоятельно; тем же вечером на экран мобильного телефона, настойчиво дернувшегося вибрацией в руке, упало сообщение о том, что товар, ради которого затевалось настоящее собрание, уже доставлен в нужное место и даже подготовлен к тому, чтобы быть переданным с рук на руки заказчику — это было второй приятной новостью за время посиделок перед барной стойкой и стразу же четко выставило планы на следующий день.
н е о с м о т р и т е л ь н о с т ь ;
Но что-то пошло не так. Вместо того, чтобы принимать товар самолично, я вынужден отправить Тао — вместо того, чтобы позволить себе пострадать как в былые годы от похмелья, я выпиваю пару таблеток со стаканом солоноватой воды и привожу голову в порядок быстрее, чем сам бы того хотел. Дела никогда не станут ждать, пока ты предаешься пагубным развлечениям. Дела только и ждут, чтобы разбить тебе лицо и, проходя по коридору мимо стеклянной двери, я на секунду задерживаюсь, чтобы посмотреть на украшающий стык плеча и шеи темно-багровый след ушиба.
н е о с т о р о ж н о с т ь ;
Бестолковый мальчишка навернулся с велосипеда, грозя встретить ничем не защищенной головой асфальт в самом начале пешеходного перехода и вдобавок угодить под колеса — под «мои» колеса воткнувшегося тормозами в дорогу лексуса; бестолковый мальчишка, пытаясь самостоятельно выбраться из-под своего покореженного транспорта не взирая на помощь подошедших людей — под заднее колесо взялась проходившая мимо женщина — умудрился ударить меня погнутым рулем, оставляя ссадину на лбу и крепкий синяк на плече; бестолковый мальчишка рассыпался в извинениях, но сорвался в плачь — боже, сколько тебе лет? — и весь он одно сплошное недоразумение, размазанное ровным слоем по бледному лицу, покрасневшему от натуги носу, которому сильно повезло не быть при падении сломанным, по стесанным коленкам и расцветающей бледности на руке.
ч у ж и е ;
Мы с женщиной помогаем ему в конечном счете подняться, встать на ноги, отряхнуться, но детский вой не дает оставить его просто так на месте — у меня нет времени с этим возиться — женщина в панике смотрит на изящный циферблат наручных часов — и приходится заталкивать велосипед в багажник, мальчишку на пассажирское сиденье, свое желание выпить ранним утром кофе, а не возиться с чужими неприятностями, поглубже в недовольство. До ближайшей больницы в этом районе не больше пары сотен метров, там есть парковка и можно без риска оставить автомобиль под чутким взглядом записывающих камер, и дотащить тем временем мальчишку до приемного отделения. Передать с рук на руки — как должен был в это же самое время получать товар — подоспевшей медсестре, зычно командующей транспортировать пострадавшего в травматологию, и только потом заметить внимательный взгляд. Спиной практически почувствовать, как неотрывно кто-то пялится, не пытаясь скрыться под напускной вежливостью. Ли говорил, что один из капитанов «Вошинво» загремел в госпиталь с банальным каким-то диагнозом, никто ведь не бессмертен, никто не в безопасности от угроз, которые сам себе несет наш организм, и никто не застрахован от попадания на больничную койку с отравлением или переломом. Застраховаться можно только от последствий, сопряженных с немалыми тратами, но от иного уже не отвертеться, будь ты хоть десять раз великим командиром или новоявленным диктатором.
В противном случае, к чему этим двоим еще здесь пастись, как не оберегать свое драгоценное начальство.
И по какой еще причине так резко вставать в охотничью стойку при виде меня.

Светло-серые одинаковые стены. Я прохожу вперед по световым меткам, как спасающийся во время крушения самолета, и мельком пытаюсь сориентироваться по плану пожарных выходов в своем местоположении, но долго оставаться нельзя — внимание чужих цепных псов лично для меня казалось несколько излишним, пусть и не несло в себе каких-то серьезных угроз на данный момент. «Вошинво» тоже не дураки, чтобы попытаться перегрызть мне горло прямо здесь, в стенах чьей-то собственности с прицелом на государственную опеку. Даже в притоне водились достаточно соображающие люди и я был бы сильно разочарован, ошибись на счет конкурентов.
Но и вступать с ними в диалог не хотелось; завернув за новый угол, я замечаю впереди женщину, увлеченно изучающую что-то в руках (телефон? бумаги?) — не сбавляя шага вдруг подцепляю ее за локоть и веду за собой, будто бы так и нужно, будто бы каждый день мы точно так же встречаемся в коридоре и идем в сторону первой же попавшейся открытой двери.
Эффект неожиданности.
Вышедшие из-за угла преследователи успевают заметить только край белого халата, мелькнувший в проеме.
и   с н о в а;
В палате никого и, сделав вид, что обознался, я выпускаю руку молодой женщины из своей, в извиняющемся жесте выставляю вперед ладони:
— Прошу прощения! — очень натурально; постоянное общение с двуличными мразями рано или поздно должно было или уничтожить меня после одного неверного шага, или научить вести себя неотличимо от них, — я, кажется, перепутал. Простите за такую бестактность, — я стою к двери боком, чтобы заметить преследование сразу, однако звуки мужских шагов разворачиваются в обратную сторону, не приблизившись ни на метр; это вселяет некоторую толику спокойствия и уверенности в том, что «Вошинво» действительно еще не стали законченными отморозками. А вот мы? Вполне, — Эвелин, — я опускаю взгляд на бейдж, прицепленный к отвороту ее халата, и изображаю располагающую улыбку, — не поможете мне? Я искал своего дядю, — ложь на одном дыхании верная, правильная, звучащая кристально честно: если люди конкурентов за безраздельную власть стерегут здесь свое захворавшее начальство, то глупым будет не воспользоваться идеально выдавшейся возможностью узнать об этом немного побольше, — но заблудился.

Снова суббота. Снова самый разгар представления. Снова работа. Все повторяется из раза в раз, за исключением того, что теперь у него есть дочь. Теперь надо работать за двоих, пока Бэйн не найдет себе новую работу. Думаете, это так просто? Нет. Там не подходит, тут тоже. А всему виной "белый билет". Спасибо доблестным врачам. Хотя, кто бы мог подумать, что тот вообще загремит в психушку, да еще и в настолько адскую, что его придется оттуда выдергивать, спасать. Кто знает, что было бы, если бы не тот таинственный звонок из больницы с явным призывом помочь. Наверно, если бы Бэйн мог кричать, он бы кричал, но, похоже, тогда было нельзя. Да и вообще, эти события весьма смутно помнятся. Может быть, он и кричал. В любом случае, сейчас это не имеет значения. Пришлось взять на себя роль добытчика в семье, несмотря на то, что соцслужбы настойчиво требуют уволиться и найти другую работу. Да плевать на них. Здесь огромные деньги. Да, придется искать потихоньку, даже приходится ездить по собеседованиям, но кому нужен одноглазый мужик, который только и умеет, что на пилоне танцевать. Ах, ну да, еще служить и прислуживать, но до такого опускаться больше не хотелось категорически.
Музыка снова глушит, снова своими басами заглушает толпу. Да, диджей старается на славу, как всегда. Майк, кажется. У него всегда найдется какой-нибудь громкий трек для главной звезды этого субботнего шоу. Шоу на грани фола. Шоу, вызывающего противоречивые чувства. Когда этот одноглазый черт взлетает по пилону к потолку, а потом готов сорваться на самый пол, чтобы разбиться, но никогда не разбивается. Сердце замирает от вида, как это тело вниз головой, расставив руки в разные стороны, летит вниз. Еще секунда и... ничего. Он тормозит, успевает ухватиться ногами так, чтобы затормозить. Сколько же раз он уже едва не разбивался из-за подобных трюков. Только успевал руки подставлять, чтобы удержаться и не расшибить себе голову. Но сейчас это все уже было отточено до мастерства за столько выступлений.
Ухватиться руками за пилон и уже встать на ноги с головы. Стоять на четвереньках и прогибать спину, вилять задницей, не обращая внимания на толпу. Как будто Остин здесь один. Как будто вовсе никого нет в зале сейчас, никто не рукоплещет, не улюлюкает, не орет и не тянет свои руки. Да, он же на работе. Нужно как-то и про публику помнить. Еще и песня такая задорная, так и подбивает на резкие, хлесткие движения. И останавливаться не хочется. Все мышцы будто звенят. Это похоже на кайф. Как когда-то было при Тристане. Но, оказывается, также кайфово может быть и без наркотиков. Может быть хорошо, нет, отлично! И без всякой химии. Внутри от трека все буквально рвется наружу, хочется показать не только свое обнаженное тело, но и свою душу. И ведь это он еще не начал раздеваться. Точнее, он только расстегнул на себе уже заношенную полицейскую рубашку. Реквизит здесь жил явно годами. Кто знает, чем в нем занимались помимо танцев, но об этом даже думать не хотелось. Здесь в принципе творилось множество всякой чертовщины, о которой лучше не думать вовсе.
- I want the sunrises and the moons, I'm takin' all my kisses back, I want my kisses back from you, - урчит Хейл себе под нос, так соблазнительно шевеля своими припухшими губами, прижимаясь спиной к шесту и кидая томные взгляды в толпу.
Он видит, как возбуждены все, кто здесь есть. Какой это выход за вечер? Второй? Третий? Не важно, его всегда будут звать на бис. Слишком хорош в своем деле. Слишком хорош своим телом. Своим видом. Слишком развратный пацан, слишком пошлый и соблазнительный. Желанный. Ради него приходят многие, и как же ото многих приходится бежать по катакомбам клуба, чтобы выбежать в ту самую каморку, что раньше принадлежала его мужу. Вот кого здесь не хватает - так это медведя, замешивающего крышесносные коктейли. А теперь здесь есть Джейк и какой-то новый мальчик. Мальчик, который даже не может нормально сделать слоеный коктейль. Дело практики, скажете вы. Но можно было за столько месяцев уже научиться пользоваться той чертовой барной ложкой, напоминающей своей формой штопор с небольшим диском вместо острия. Хотелось не раз уже долбануть его по голове, когда приходилось смотреть, как он в очередной раз пытается сделать какой-нибудь В-52, хиросиму или медузу. Лучше бы даже не пробовал. В конце концов, всегда можно было запереться на кухне и там во всю пытаться, тренироваться. Ему ведь нужно, чтобы Леди Ди была довольна? Похоже, что он пытается. Но получается, мягко говоря, не очень хорошо. Даже Джейк то и дело шипит на новенького, дает ему подзатыльники и доверяет только шейкер. А уж в одиночку делать составной коктейль "Моча Единорога" - это то еще представление и удовольствие. Надо ведь успеть сделать его так, чтобы он не поплыл и не превратился из радужной приторной красивой картинки в бурое неаппетитное месиво. Надо успеть. А времени у тебя совсем в обрез, и приходится стараться. Джейк и старается. Благо, таких посетителей, желающих, чтобы завтра не получилось ничего вспомнить, крайне мало.
Легкое движение, чтобы послать в толпу воздушный поцелуй и так пошло улыбнуться. Одарить всех своей лучезарной улыбкой. Сейчас он любит всех. Всех, кто пришел посмотреть на него. Кто хочет видеть этот обнаженное тело. Повернуться к ним спиной и вилять своей упругой задницей у всех на виду, чтобы привлекать внимание к себе и только к себе. Не дать обращать внимание на своих сладких мальчиков. Чтобы эти самые сладкие мальчики сейчас забыли про своих папиков, напоминающих либо жирных боровов, либо накаченных альфа-самцов. Чтобы смотрели на него во все глаза, желали, хотели сразу сорвать всю одежду. Еще немного, и он покажет всем снова свое тело, отмеченное шрамами. А вы думали, что попасть в ураган, который сметает дома на своем пути, и выйти из него без каких-либо отметин - это реально? Извольте. Только если есть какой-нибудь бункер, где можно скрыться. Но не когда ты прячешься в подвале какого-то домика не то лесника, не то какого-то отшельника, которого там уже давно нет, а потом пытаешься вылезти из-под обломков этого хлипкого жилища.
Стоя вот так, спиной к публике и показывая только свои прелести, укутанные одеждой, даже не замечаешь, что за спиной начинается какая-то заваруха. Что охранник уже не стоит на входе. Этот бык опять куда-то ушел. То ли снова зажал какого-то сладкого мальчика в туалете, насмотревшись на извивания Остина, то ли снова ушел просто дрочить. С них-то станется. И, похоже, скандалить с ними было вообще бесполезно. Вечно эти бычары норовят куда-нибудь свалить и не следить за порядком. Да и, в конце концов, как тут не свалишь, когда на сцене настолько соблазнительное зрелище? Хейл распахивает на себе рубашку, позволяя ей соскользнуть по рукам вниз, на пол. Он оголяет свою спину, оставаясь только в коротких шортах. Конечно, ему еще есть, что снимать. Например, те же сапоги, кинуть свою фуражку в зал. Сколько раз ему уже говорили, что начнут вычитать стоимость реквизита из его зарплаты? Раз двадцать? Ну да, около того. Но не получалось штрафовать того, кто приносил слишком большие суммы в кассу. Кто соглашался летать на чертовых качелях аля "Мулен Руж" над головами похотливой толпы. Летать и не бояться, что его сейчас оттуда сдернут и выебут так, как никто и никогда. Хотя, кому тут врать, Бэйн с этим справлялся отлично, и сравнить его было просто не с кем. С ним было лучше, чем с кем-то до этого. Ни один человек из толпы не сравнится с этим гризли.
Музыка по прежнему бьет в уши, заставляет сотрясаться стены и пол, как будто с них сейчас посыпется краска. Страшно не было. Не было и никаких подозрений, что за спиной сейчас что-то происходит. Массовая резня? Да черт его знает. Может быть, это просто местные что-то не поделили? Или какие-нибудь гомофобы, чокнутые, заявились сюда? Да плевать на них. Сейчас оставалось только желание исполнить свой номер. И пришлось бы. У Леди Ди было условие, что несмотря ни на какие обстоятельства в клубе, он обязан исполнить свой номер. Исполнить его до конца. Обернувшись, Остин только и успел, что охнуть.
- Вот блядь, - прошипел он, наблюдая, как драка обретает массовые масштабы, но приходилось танцевать. Как будто ничего не происходит. И где-то там, наверху, из своей ложи, за этим всем наблюдает она - Леди Ди. Уже, скорее всего, нажала тревожную кнопку, но разве же охотно будут выезжать на это место копы после убийства здесь местного стилиста? Хотя, кто знает. Может быть, и охотно, чтобы уже, наконец, прикрыть этот паноптикум.
Остин бросил взгляд на ложу, буквально взглядом умоляя позволить ему сбежать со сцены, спрятаться, чтобы с ним ничего не сделали. Но эта женщина просто смотрела. Она как будто хотела увидеть, чем все кончится. Похоже, после того, как она потеряла Тристана и Бэйна, терять ей стало нечего. И этот клуб для нее уже больше ничего не значил. Может быть, у нее уже были готовы какие-то пути к отступлению. Может быть, она уже придумала для себя новый бизнес. Или, возможно, он у нее уже был. Не просто же так здесь так легко распространялись наркотики среди всех местных. Главное - это не попасть на копов. Но, похоже, даже копы приходили сюда исключительно расслабиться, а не по долгу службы. Вот весело будет, если кто-то из них узнает Остина. И скажет "Как же низко ты пал". А он уже давно пал. Но кто сказал, что работать стриптизером - это зазорно? Оставалось сейчас только смотреть и молиться. Ждать, что спасение придет. Что их здесь никто не бросит. Что им помогут. Что с ним самим ничего не случится. Эх, Хейл, вечно ты влипаешь в какие-то неприятности. Всегда на твою жопу находится что-то, что потом еще придется долгое время забывать. То одно, то другое. То насильники, то поплавать в реке, своей вонью сбивающей с ног. То наткнуться на ураган, а ведь всего-то уехал учиться танцевать. И так каждый раз, стоит лишь остаться одному. В одиночку пойти на работу, например. Даже такой пустяк. Интересно, не хочется ли всю свою жизнь забыть, как страшный сон?

Тот, кто придумывал правила в клубе, либо совсем не жалел своих танцоров, звезд, свои лица, которыми он(а) зарабатывает, либо был полным кретином. Серьезно, в такой ситуации продолжать танцевать? Когда вокруг разлетается стекло с громким лязгом, рассыпая бесчисленные мерцающие искры вокруг. Когда кричат и стонут люди. Паника. Она, как чума, охватывает все больше и больше людей. И не мудрено, что многие пытаются выбежать, пытаются спрятаться, ломятся в гримерку, в туалет, в любую первую попавшуюся дверь, лишь бы только скрыться где-нибудь и не попасть под удар. Как тараканы, которые разбегаются в ночи на кухне, стоит только включить свет. Они ищут, они все еще не теряют надежду на то, что у них есть шанс на спасение. На спасение от нескольких придурков, которые решили просто прийти и перестрелять здесь всех. Почему? Кто они такие? Вопросов было больше, чем ответов. В голове был только белый шум. Страх пульсировал в висках, подступал к горлу нервным комом, будто вот уже сейчас покажешь свой богатый внутренний мир всем, кто здесь присутствует. И даже не играет никакой роли то, что танцевать принято было максимум после пары бокалов какого-нибудь незамысловатого коктейля, типа Кровавой Мэри. Все равно найдется, что можно будет выблевать из себя. В конце концов, сейчас, похоже, захватчики решили приготовить себе самую настоящую Кровавую Мэри, а не ту подделку, что бодяжили с томатным соком. И где же, скажите на милость, спряталась Леди Ди, наблюдающая из своей ложи сверху за всей этой вакханалией, что творилась здесь и сейчас? Вакханалия была всегда, самые настоящие Содом и Гоморра, объединившиеся в стенах клуба Voyeur. Концепция - она такая. Всегда на грани фола. Никогда не отступать от хождения по лезвию. Даже тогда, когда жизнь персонала подвергается самой настоящей угрозе. И самое страшное, что до сих пор не было видно охрану. Убили первыми? Это придурки снова расползлись по своим подсобкам и сейчас щемили мальчишек-танцоров, насмотревшись в очередной раз какой-нибудь сочной порнушки в интернете? Не впервой. Но, как всегда, в нужный момент их нет на месте. И Бэйна нет. Вот уж кто мог бы попытаться разобраться с этими охочими до наживы придурками. Или не смог? Шанс один к двум - или убил бы всех, кто ворвался, попытался бы, по крайней мере, или сидел бы под барной стойкой, закрывая голову руками и выглядя как жалкий побитый щенок. ПТСР - такое дело...
Резкий рывок за ногу ввел в ступор. Что делать? Сейчас его стаскивают со сцены, а он отчаянно пытается схватиться за пилон и не ускользнуть со сцены. Пытается спастись ровно также, как и все остальные. Если все посетители пытались спрятаться, и только самые отбитые сами лезли на рожон, за что платили собственной жизнь  и здоровьем, то Остин пытался сделать все, чтобы выйти живым. Может быть, не невредимым. Может быть, с парой синяков. Но лишь бы не попасть в больницу с ранением, а то и с пробитой головой. Лишь бы только сейчас выжить. Как всегда говорили - выполняй все требования захватчиков? Не всегда это работало. Стоит вспомнить многочисленные захваты террористами различных заведений. Сколько жертв там было - лучше даже не знать. Просто кому-то пришла в голову идея "А давай пойдем стрелять толпу?", и все, и дальше уже дело за малым. Покупаешь оружие и идешь косить всех неугодных, недостойных. Кому-то говорили, что чем больше оскверненных людей уничтожишь, тем счастливее будешь в своем шахидском раю. Там тебе и куча девственниц, которые будут с тобой всегда и будут любить только тебя, и еда без границ, и прямо-таки самый настоящий All-Inclusive, стоит только подорваться где-нибудь в большом скоплении людей. А у кого-то просто срывало крышу на какой-либо почве. У кого на почве бедности, у кого случился мощный бэд-трип, кто-то просто пересмотрел фильмов и решил, что ему все можно. Если им можно, то почему бы и нет?
- Пусти, сука! - вопль куда-то в темноту, в пространство, сверкающее цветомузыкой и содрогающееся от басов огромных колонок.
Пытаться бороться за свою жизнь любыми доступными методами. И как же жаль, что сейчас он не настоящий коп. Что не может постоять за себя, не может взять и ударить куда-то, чтоб обездвижить или обезоружить своего противника. Нет, может, конечно, но куда этот удар придется? А потому было принято весьма спонтанное и неожиданное решение. Остин чувствовал, как его хватают за руки, как тащат куда-то в сторону стойки, где Джейк уже давно стоял на коленях с руками за головой, показывая смирение. Может быть, хоть он успел нажать блядскую тревожную кнопку? Скорее всего, успел. Иначе не сдался бы так просто. Попытался бы отбиться ножом для колки льда, за что поплатился бы, как и многие, решившие постоять за себя. Или не за себя, но сейчас это уже не было важно. Чужая рука крепко сжимала плечо, делая больно, и сдержаться было непросто, да и не удалось. Танцор вцепился зубами в руку неприятеля, сжимая челюсти сильнее, чтоб выбиться из крепкой хватки, на что услышал шипение, а затем резкий удар поддых, чтобы усмирить звезду этого гадюшника, который иначе и назвать было нельзя.
- Я тебе зубы выбью, тварь, ты понял?! - крепкая рука ложится на шею и со всего маха впечатывает в пол, но после снова вздергивает уже не настолько боевого Хэйла, продолжая волочить в сторону барной стойки.
Как жаль, что не было с собой телефона. Не было с собой абсолютно ничего, чтобы в панике ткнуть на строчку "Гризли" и завопить ему оглушительное "Меня убивают, помоги, нас всех сейчас убьют!". Он-то знает, где искать. Он знает, как действовать. Порвет любого за своего пацана, пусть он и влипает вечно во все новые и новые неприятности. Устроит самую настоящую взбучку любому, кто вообще прикоснется к нему. Но сейчас рядом не было этого человека-горы. Некуда было прятаться. Оставалось только подчиняться, выполнять все, что просят, глядя на то, как вокруг периодически тела мякнут и падают на землю. Слушать, как крики резко затихают в толпе после очередного выстрела. Смотреть, как какой-то смазливый мальчишка сидит около своего здоровенного мужика и всячески просит его не умирать, как в какой-то дурацкой мелодраме, где спасителя убивает злодей. Этим ведь делу не поможешь. Лучше было бы сейчас звонить в полицию, оборвать им телефон, но заставить приехать с клуб, где не так давно было совершено одно единственное убийство. Заставить их сорваться и разогнать весь тот дебош, что сейчас творили всего несколько людей. Хаос. Неразбериха. У всех только одна единственная мысль - "куда бежать?". Хорошо, когда ты здесь работаешь уже несколько лет и знаешь потайные ходы. Может быть, не удастся найти черный ход, но удастся забиться в той самой крошечной каморке медведя, в которой Джейк периодически хранит свою разбавленную дрянью воду. Или что-то еще поинтереснее и повеселее, вроде наркотиков, но это уже было не его. Это уже были прихоти их хозяйки - Леди Ди - которая требовала все запасы хранить тщательно спрятанными от чужих глаз, ведь им не нужны проблемы с полицией. Но они все равно так или иначе возникали, эти самые проблемы.
Встать на колени, руки за голову и зажмуриться в неистовых мольбах. Даже самый убежденный атеист в падающем самолете начинает верить в Бога. Иначе кого он просит спасти его? Остин дышал через раз, под ребрами все сводило от одного сильного удара, да и держаться на ногах было не так легко. Скорее, хотелось свернуться калачиком и спрятаться от всего мира. Происходящее заставляло знатно охуевать только от одной мысли - почему же владелица клуба ничего не делает? Просто смотрит, как убивают ее посетителей, ее персонал. Разносят буквально все, на чем она зарабатывала. Видимо, теперь ей уже нечего терять после того, как убили Тристана. Хотя вот в чем была его уникальность - понять так и не удалось до сих пор. Но едва слышный голос рядом заставил немного вернуться в реальность. Или, наоборот, отвлечься от нее? Не так важно. Рядом стоял какой-то человек, на которого даже посмотреть было страшно. Любое движение пресекалось, похоже, и каралось пулей в затылок. Не хотелось вот так закончить свою жизнь - истекающим кровью на полу клуба, в котором творилась самая настоящая содомия. Черный ход. Где-то он здесь был, но оставалась одна единственная проблема - где именно? Можно было попробовать уползти за барную стойку, а там, через небольшую подсобку, ускользнуть в местные катакомбы, где было слишком легко потеряться, но вот спрятаться совершенно негде. Там не было ни шкафов, ни каких-либо ящиков, чтобы укрыться. Только редкие двери - одна с еще одной крошечной подсобкой, другая с небольшим складом, третья вела к гримерке, а вот четвертая была выходом. Можно было, конечно, попробовать пошататься по этим лабиринтам, но было ли время?
- Есть, - отвечает он коротко, стараясь не двигаться, только шевелить губами, но так, чтобы не издавать резких и громких звуков, а голос все равно предательски дрожит то ли от страха, то ли от боли, - Далеко.
А как еще сказать? Да, чувак, конечно, вон там, за тремя коридорами, спрятана дверь, которая открывается изнутри? Слишком много слов, чтобы сейчас говорить. Они и так рисковали порядком, переговариваясь между собой, а тут еще надо было объяснить, где и что находится. Но все еще не пропадала надежда на то, что на выстрелы сбежится охрана. Черт бы ее побрал, да где она?! Надо было думать. Может быть, правда, есть какое-то окно? Где-то было. В ложе Леди Ди? Да, там было где-то, завешенное тяжелыми бордовыми шторами, которые, кажется, раз от раза вообще не менялись. Или у нее их было несколько. Но вот смогут ли эти двое живыми пробраться в ложу, чтобы ускользнуть? Или, может быть, у этого посетителя был какой-то план? Об этом тоже особо не спросишь. Неосторожно попадешь в момент, когда разговор захватчиков стихнет, и все. Можешь сразу здороваться с червями в земле и предоставлять им купон на неограниченный шведский стол в виде твоего тела.
- Наверху, - остается шептать негромко в надежде, что этот кто-то услышит, - В стеклянной... ложе, - приходится прерываться, прислушиваясь внимательно к разговорам рядом, - Окно. Или черный ход.