where have you been?
do you know
when you're coming back?
 
[indent]Продолжай мечтать.
[indent]Не останавливайся отдавать.
[indent]Борись с демонами.
[indent]Сквозь задушенный ветряным сентябрем шум остывающего за окнами города проносит холодный равнодушный отблеск качнувшийся на узком женском запястье браслет и ленивым паточным движением насквозь пропитанная ядом женщина в расслабленной, разнеженной томности закидывает ногу на ногу, рассекая долгим движением прохладный и высушенный кондиционером воздух молчаливого помещения глянцевым блеском высокого каблука, острой точкой ставящего окончание дня посреди далекого, незатихающего гомона. Темно-зеленый край лакированной туфли, элегантно безо всякого старания покачивающийся из стороны в сторону в такт неслышимой мелодии на тонкой белой стопе лучше всякого календаря знаменует четверг. Закончится рабочий день. Упадет стальная набойка каблука в мягкий офисный ковер, и следующим утром новый цвет под новое настроение. Точно по часам. Точно по дням. Усталый столбик серого пепла с тонкой черной папироски небрежно ссыпается на короткий ворс, заботливо втираемый поверх мыском темно-зеленой туфли — ничего такого, скажет взглядом женщина, просто маленькая заурядность, качнет острым языком в полном острых зубом рту; сегодня четверг и значит на мерцающих капроном поверх кожи ногах ровно один цвет и есть во всем этом нечто настолько же фатальное, как в попытке самостоятельно спрыгнуть с эшафота. Как кучка пепла на коротком бежевом ворсе подле кресла. Как под изящной стрелкой полупрозрачного чулка натягивается тугая округлость бедра и изощренно исковерканная улыбка постаревшей Элизабет Тейлор в темно-красной помаде, одной ногой стоящей в собственной могиле, бесконечной королевы однобоких ролей с одинаковым ракурсом, погасившей когда-то собственную звезду на самом подъеме, терзает вдруг губы изящно утопающей в глубоком кожаном кресле женщины, но сейчас она — единственный собеседник, которого я могу вытерпеть без опрометчивого желания задушить гнетущую головную боль от бесконечной усталости и нервного напряжения парой стаканов чего-нибудь в достаточной степени высокоградусного. Можно ли убрать собственное недомогание, положив руки на чужую шею? Можно ли прогнать надсадно давящее в висках ощущение, размозжив чужую голову? Дисгармония настроения и состояния, обвитая сигаретным дымом, понукает закурить самому. Боль не отпускает.
[indent]Женщина неторопливо ворошит мыском туфли бежевый ковер и терзает никуда не ушедшие с наступлением вечера вопросы, требующие решения, личного присутствия, четко поставленных ответов, распределенных обязанностей, и на плечи свои взваливать — она смеется, переворачивая пальцами один печатный лист за другим, и кажется погруженной в чтение. Такой внимательной и собранной. Надежной и сдержанной. Единственная спутница — и дорого отказаться. Отравившая молоко мать сотни ночных чудовищ из-под короткой юбки лезущих, жертва желаний с грудью, полной копошащихся змей, единственная поборница — с гулким стуком острых каблуков по стерильным подвалам несколькими этажами ниже, с клыками острыми под идеально положенной на губы помадой, и священник, и отпеватель, и издевательская калька с белых оборок Матери Терезы, она медленно покручивает кончиками пальцев серебряной колечко на среднем пальце, играясь незамысловато подставляет расслабленную ладонь проникающему в кабинет позднему солнцу.
[indent]Едва ли мне удастся представить на ее месте другого человека — и едва ли с кем-то в этой жизни мне приходится неотрывно соседствовать, чувствуя себя столь же беспокойно и небезопасно, как с верной и преданной Сон Су за левым плечом. Мне кажется, что эта женщина живет уже больше сотни лет. Она — та самая змея, что обернула всю эту крохотную и нелепую в своей единичности планетку тугими кольцами и поглотила маленькую звезду из рухнувшей системы, но вдруг сорвалась с пожелтевших страниц скрепленных красным манускриптов, с тихим шорохом глянцевого тела вползая в безжизненную реальность двадцать первого века. От скуки или от забавы. Гипнотически-медленно — покачивается темно-зеленая туфля, повиснув на кончиках пальцев и обнажив темный шов чулка. Женщина сотни проклятий смеется, широко запрокидывая голову назад: я бесплодна, я беременна, я только что умерла. Женщина закидывает длинные руки за голову и вытягивается в полный рост, медленно сползая спиной по креслу вниз, и в этом расслабленном движении столько же грации, сколько бывает у притаившейся в свежей листве древесной змеи. С беззвучным шипением капает концентрированный яд. Укусит. Засмеется. Плюнет. Задушит.
[indent]— Ничего не хочешь мне рассказать?
[indent]Мы оба находимся там, где должны находиться, и оба позволяем себе только то, в чем удерживают незримые границы — как в стеклянном ящике наслаждаться свободой и безграничными пространствами, осознанно и с особым старанием игнорируя прозрачные стены в дюйме от расставленных рук; мы оба разговаривает о том, о чем можем себе позволить, и носим в себе то, что кому-то бесправно задолжали. Она смеется над тобой исподтишка и можно услышать, посреди древних историй обернуться впопыхах, движением одним, и только краем глаза заметить. Видишь, какие мелкие у нее, колкие зубы? Рафинированное сияние голливудской улыбки с первых страниц модных изданий навсегда запечатлело проскользнувший между идеально ровного стыка раздвоенный черный язык.
[indent]С душным напряжением плохо поддающейся контролю мигрени я сижу точно под направленным потоком кондиционированного воздуха и перебираю по столу бумаги, перекладывая одну темно-красную папку над другой: в помещениях теперь становилось заметно холоднее, чем клонящимся к своему закату летом, и постепенно начала отпадать необходимость в постоянно включенных вентиляторах, кондиционерах и увлажнителях воздуха. Одна папка поверх другой. Теперь в городе было чем дышать. Теперь — держать нараспашку окна, впуская порывистый ветер, норовящий яростью сбросить расставленные на узком подоконнике фигуры из черного сандала. Вот — показалось, колыхнулась, тяжелая статуэтка закрывшей глаза ладонями обезьяны. Женщина напротив сегодня завязала смоляные волосы в высокий хвост и в идеальной укладке прослеживается искусственность сандаловой поверхности. Вот — шатнулась пластиковая плашка жалюзи, задевая обезьяну, закрывшую ладонями рот. Женщина намеренно медлит с ответом и смотрит исподволь. Вот — наметенная с улицы пыль осела на обезьяне, закрывшей ладонями уши. Женщина неопределенно поводит плечами, равнодушная к серьезности разговора — и в этом ведь тоже нет ровным счетом ничего нового. Как и во взгляде ее непроницаемо черном с паскудным едким отблеском на самой острой кромке зрачков. 
[indent]— Я ведь могу повесить всех собак на тебя.
[indent]Ведь по-правде, скажи мне: сколько опрометчивых решений ты успела принять до того, как я снова, в который уже раз начал сомневаться в том, что стоит оставлять власть над подземными этажами в твоих руках? Взять хотя бы тот случай с Лолой — гребанная лениво потягивающаяся в кресле мразь смотрит пристально, словно мысли читает, как по открытому книжному развороту — случай, поставивший на кон не только безопасность всей нашей организации, но и мои интересы лично. Взять хотя бы это — бесконтрольная женская ревность в конечном счете может обернуться чем-то во много раз более неприятным, чем собственная смерть или тюремное заключение. Чем-то более паскудным, чем смерть одной подающей большие надежды актрисы. И теперь ведь вновь что-то задумала и молчит, и улыбается по-своему, и в каждой тени закостенелых эмоций неиллюзорно проглядывают тончайшие спицы лоботомического шика.
[indent]— Эта девочка, — дернула тонкой черной бровью, прикрыла лениво глаза, взглядом провожая опустившуюся на раскрытую папку ладонь, — почему еще не сторговались? — все ведь знает. Мы потратили ощутимую сумму на то, чтобы притащить четверых девчонок из Японии: и сколько кроме денег ушло времени и сил на подготовку документов так, чтобы ни один пропускной пункт не получил оснований для подозрений, сколько из всего этого легло на транспортировку так, чтобы это не привлекло ничьего внимания, и все только ради банальной «экзотики» по ту сторону океана, а в итоге одна из них едва не была испорчена еще в перевалочном пункте, а другая сидит в подвале и никаких подвижек по вопросу ее передачи в другие руки не происходит. Сон Су не просто так была назначена в свое время ответственной над всеми внутренними делами, касающимися поступающих к нам женщин, девушек, девочек, и, черт возьми, даже гребанных детей, и настолько долгая заминка между двумя положениями живого товара случилась в первый раз. И от того вызывала все больше опасений.
[indent]— Я решила, что мы продадим ее по частям, — я ударяю пальцем по заламинированной фотографии, копирке с отнятых документов, и ловлю себя на первых признаках физически выражающегося нервного тика; ты решила? А какого хрена ты вдруг начала здесь что-то решать, не удосужившись ни посоветоваться со мной, ни поставить для начала в известность? Раздраженно удаляя ладонью по тяжелой деревянной столешнице, я вынуждаю Сон Су сесть, наконец, ровно: с неохотой принять образ ни дать, ни взять школьницы в последний день учебы под пристальным надзором вышколенных преподавателей, руки аккуратно сложены на коленях под задравшимся краем черной узкой юбки и выражение лица с самоубийственной честностью, — она не идет на контакт. И она уже испорчена.
[indent]И с какого хуя, бесценная моя ты дрянь, без единой заминки доставленный «товар» вдруг оказался «испорченным»?
[indent]Немой вопрос зависает в медленно перетекающем из угла в угол воздухе, оплетаемый кольцами сигаретного дыма.
[indent]Со страницы персонального файла смотрит неестественно бледная в искусственном свете молодая японка, пестрят черным по белому буквы настоящего имени, возраста, родного города, списком выстроились имена ближайших живых родственников и физические особенности, способные оказать влияние на финальную цену; разгорающаяся мигрень вцепляется в затылок длинными тонкими пальцами: продажа этой девчонки должна была как минимум принести неплохую выручку, на самый крайний случай — хотя бы в ноль отбить потраченные средства, а сейчас выходит так, что даже заложенный минимум расходов она покроет едва ли? Если вообще удастся от нее избавиться так, чтобы получить на выходе хоть что-то.
[indent]— Пойдем, — я поднимаюсь из-за стола, попутно доставая из ящика ключ-карту, и жестом указываю не скрывающей своего недовольство Сон Су поднимать роскошную задницу из кресла и идти следом, — расскажешь, «какого хрена».
[indent]Не хватало нам еще начать просто так разбазаривать ценный товар по банальной прихоти.
   
[indent]Еще несколько часов назад — я поднялся на крышу и, стоя облокотившись об перила, радовался теплу и солнечному настроению все еще выглядящей слишком чужеродно Филадельфии, теперь — я с тем же искренним чувством радуюсь тому, что в глубоких подвалах студии «daemonium film» всегда царит легкая, приятная прохлада и даже характерный медицинский запах не мешает быть этому месту по-своему очаровательным. По крайней мере, на него ни разу не жаловались работники в белых халатах и одноразовой сменной обуви.
[indent]Я позволяю Сон Су выйти вперед и дробным цокотом каблуков вести к нужному помещению.
[indent]— Ее держали отдельно, в квартире у Гэ, — голос ее — худшая путеводная нить. Случись проследовать за ним в кромешной тьме, не стоило и сомневаться в том, что окончанием станет ощеренная бесчисленным множеством тончайших зубов пасть древней змеи, — там пустили по кругу его приятели, — она процеживает последнее слово. Старательно. С непередаваемыми интонациями отвращения, но — постараться и заметить, что вовсе не к тем ублюдкам, что в половину снизили цену товара.
[indent]— С Гэ будет разбираться Тао, — в конечном счете, это все — уже его головная боль. Людям, способным додуматься до того, как испортить чужое и дорогостоящее имущество, стоило бы предварительно научиться думать о неизбежных последствиях или, хотя бы, быть к ним готовыми; я знаю, что у младшего брата Гэ Имоу завидное здоровье и знаю, в каком часу у его школы заканчиваются занятия, каким автобусом пользуется семнадцатилетний мальчишка с модной прической и в какое кафе любит заходить в свободное время — и уже в тот момент, когда лифт останавливается на нужном нам этаже, я знаю точное время, в которому его бескровно умерщвленное тело начнут вскрывать местные хирурги.
[indent]— Что еще?
[indent]Так бывает: люди ломаются. Кто-то сходит с ума и после этого на него практически невозможно найти покупателя, количество извращенцев не способно покрыть потребность сбросить оказавшийся балластом товар — и такие люди идут «в расход». Кто-то идет дальше и начинает предпринимать попытки сбежать, вырваться или покалечить себя в надежде на освобождение, но тем самым только укорачивает свой жизненный срок. Неприятные и далеко не всегда прогнозируемые издержки производства, конечно, доставляют определенные неудобства, но по сути своей не являются чем-то выдающимся; только вот Сон Су подозрительно молчит о том, что еще случилось конкретно с этой девочкой. Смерть стремительно дешевеет. В конечном счете обесценивается и только тогда рождается трепетная покорность. Я перебираю варианты, способные вывести из «строя» живой товар: и есть в них та покорность и притягательное упрямство, есть недостатки во внешности или психики, есть форс-мажорные случаи, в конечном счете — не установленные до похищения проблемы со здоровьем; но, черт возьми, Сон Су молча покачивает бедрами на два шага впереди. Стук высоких каблуков — пожалуй, одна из самых страшных вещей, что слышать люди на этом этаже.
[indent]— Пустяки.
[indent]Спина прямая и ровная, как свежая могильная плита.
[indent]— Показывай, — недовольно поджатые губы в красной помаде. Женская рука сквозь откровенное нежелание содействовать тянется ключом к дверному замку — типовая для этого места белая створка с черным иероглифом номера открывается наружу.
[indent]За дверью открывается спартанская обстановка, в которой опытными людьми не было оставлено ничего, что можно было бы достаточно успешно использовать для самоубийства, невысокая кровать и почти прозрачная фигура, теряющаяся в белых простынях. Бездушно подглядывает чуткий глаз установленной в углу под потолком камеры. Искусственный свет и ровные стены без намека на окна.
[indent]— Эй! — нырнувшая узкой тенью в комнату, Сон Су резко окликает девушку и делает свет в комнате максимально ярким; я успеваю одернуть ее за руку до того, как мгновенно ставшая яростной фурией, она бросится выволакивать свою жертву с кровати на пол. Не стоит.
[indent]— Не мешайся, — небрежное движение запястьем заставляет Сон Су отступиться и встать к стене, демонстративно скрещивая руки на груди, — ты свою работу уже сделала, — на китайском. Женщина хмыкает, но оставляет замечание без ответа.
   
[indent]За сутки девчонку успели отмыть и привести в какой-никакой, но все-таки порядок: вместо оборванных тряпок обрядили в дешевые, совершенно «больничные» штаны и рубашку блеклого мышиного цвета, одноразовая обувь приставлена возле двери, дешевое, рвущееся от любого сильного движения, и тем не менее максимально удобное в утилизации. Гораздо выгоднее экономически сразу содержать свое имущество в минимальном наборе комфортабельных условий, чем потом раз за разом снижать цену или тратиться на лечение. Гораздо приятнее смотреть в сторону обезличенных, но вычищенных и выхоженных мышей в небольших аккуратных клетках, чем методично выгребать из-под кучи смрадного мусора и тряпья облезлых, издыхающих на ходу крыс. 
[indent]— Миюки, — за сутки в этом помещении — абсолютный минимум, способный показаться достаточным. Новости о том, что люди, в чьи обязанности входило обеспечение временного проживания для поступившего к ним товара, позволили себе прикоснуться к ней больше, чем следовало, серьезно встряхнули мои нервы и только усилили осеннюю мигрень, но с первым шагом от двери в сторону девушки я беру себя в руки, — Миюки, — я подхожу ближе, обращаясь по ее имени — по настоящему имени, намеренно игнорируя установленные правила. Всем поступающим в подвалы студии людям присваивают номера, по которым их удается легко и быстро идентифицировать, и девушка в серой комнате значилась по документам под номером «4». Плохое число. Несчастливое. Возможно, поэтому Су назвала девушку «Юн» — практика давать прозвища имела место быть, и все больше в общении между собой, почти никогда в документах, но то ли вольность, то ли память о сорвавшейся сделке, а «новое имя» заняло свое место на белых листах в красной папке. По крайней мере, оно звучало и знакомо, и просто, но сейчас — если нужно вывести на разговор очередную жертву незатихающей криминальной кухни, то не найдется лучшего обращения, чем собственное имя. Такое родное и вроде бы личное, так знакомо звучащее даже на самом чужеродном языке или в самом пугающем месте, пробиваясь из темноты страха знакомыми звуками сквозь неизвестность и потерянность, — как ты себя чувствуешь?
[indent]Я не жду ответа.
[indent]Это место вполне можно спутать с одноместной палате в заштатном госпитале — и с той же вероятностью с одиночной камерой в тюрьме.
[indent]Я не жду от нее развернутых и живописных рассуждений о том, что лежать взаперти в неизвестном месте и испытывать при этом некие положительные эмоции по меньшей мере абсурдно, по больше — похоже на зарождающееся в отчаянии безумие. Еще с расстояния мне удается заметить следы от веревок на запястьях и худых щиколотках, еще по рассказам Су понять — крикливую японскую куклу затыкали любым пришедшим в голову способом, особо не заботясь о том, насколько сохранным останутся кожные покровы и зубы после подобных средств усмирения.
[indent]Я ничего не жду. В конечном счете, в документах на эту девушку записали, что она довольно слабо разговаривает на английском. Поначалу это даже ставилось ей в плюс, ведь понимающая жестовые команды, но звонко чирикающая о чем-то своем птичка для кого-то могла стать более увлекательной игрушкой, чем свободно вступающая в диалог. «Экзотика» должна быть экзотичной. И не поспоришь ведь.
[indent]— Меня зовут Янг, — я останавливаюсь рядом с кроватью, протягивая руку расслабленной ладонью вверх, словно собираюсь помочь ей подняться или хотя бы сесть, — «господин Янг», — открытый и спокойный жест. Практически располагающий. Практически дающий поверить во что-то лучшее. На секунду толкающий к мысли о том, что наконец пришло спасение, что человек в неброской черной рубашке, чернильным пятном оказавшийся среди спокойной серости пластиковых стен, окажется тем самым билетом на волю или хотя бы сможет объяснить, что здесь происходит. Если бы так.
[indent]— Я не собираюсь причинять тебе боль, — оставшаяся у двери Сон Су отворачивается и лицо ее выражает нестерпимую скуку: она не желает понимать, зачем тратить столько расшаркиваний перед той, кому уготована судьба продолжить свою жизнь только став частью чужих организмов, — ты понимаешь, что я говорю? — я произношу слова медленно, чтобы не усугублять ситуацию тем, что «Юн» не сможет разобрать сказанное.
 
[indent]За сутки в новом месте никто не причинял ей боли. Конечно же, у сотрудников не было подобной цели и единственный страх, которого могла она натерпеться в стерильных помещениях — чудовищное равнодушие. Вскользь брошенные взгляды людей в медицинских масках, полностью лишенные интереса к ней, как к человеку. Чужие руки в одноразовых перчатках, проверяющие реакцию зрачков с целью узнать, не было ли у нее сотрясений, и методично ощупывающие тело для проверки незаметных невооруженному глазу травм. Какие-то люди, заставляющие вымыться. Заставляющие переодеться. Заталкивающие в тихое помещение, будто отрезанное от другого мира.
[indent]Я был уверен: схема всегда одна.
[indent]Так обращаются с каждой единицей нашего товара. Нужно держать марку. Нужно поднимать цену.
[indent]— Поднимись, — я показываю рукой, повторяя сказанное жестом, — мне нужно тебя осмотреть.
[indent]Врачебная выписка не содержала ничего, кроме описи повреждений кожных покровов и пометки о том, что «4, возможно, не в себе». Конечно, у меня и близко не было такого медицинского образования и опыта, как у наемных рабочих, но желание убедиться собственными глазами требовало быть удовлетворенным.
[indent]— Я отрезала ей палец.
[indent]Буднично. Из-за спины.
[indent]За сутки в новом месте никто не причинял ей боли, так ведь, Су?
[indent]Я медленно оборачиваюсь в сторону лоснящейся змеи.
[indent]— Один чертов палец! Нужно же было ее расшевелить!
[indent]Вот оно как. Вот, что стало не так с этой девушкой. Вот, почему сумма за ее тело снизилась до критической отметки и вот почему было принято решение молодую и красивую девчонку пустить под нож, вместо того, чтобы передать вожделевшему юное создание покупателю. Сон Су выпаливает откровение на одном дыхании резко, на китайском, без малейшего английского акцент в голосе и без малейшего чувства вины в пронзительно черном взгляде. Широким шагом на острых каблуках она подходит к узкой постели, сдергивает простыню со смертельно бледной девушки и тычет ухоженным ноготком на ее ноги: на месте мизинца зияет наспех обработанная после травмы пустота.
[indent]Всего сутки — уход и внимание к состоянию, пока не станет очевидным дальнейший план действий.
[indent]Одни гребанные сутки без лишних телодвижений — а в итоге передо мной не просто изнасилованная во все щели девчонка с огромными синяками под глазами, а еще и чертова калека ко всему этому в придачу.
[indent]Спасибо, что не отрезала ей сразу всю ногу.
[indent]Тишину комнаты разбивает характерный звук хлесткой пощечины:
[indent]— Я не разрешал портить МОЙ товар, — припечатывает сверху китайская речь.
[indent]Я не давал тебе столько воли.
[indent]Сон Су вздергивает подбородок вверх, проглатывая обиду и боль начавшей краснеть щеки.
[indent]— Выйди. Я разберусь здесь сам.

[indent]Когда за спиной Сон Су захлопывается дверь, я снова разворачиваюсь к девушке. Нездорово-бледная. Под ее светло-серой полупрозрачной рубашкой нет нижнего белья, кроме таких же стандартизированных трусов из хлопка: ничего, что позволить сохранить чувство собственного достоинства и ощущение безопасности. Усталая. На мгновение мысль — уже сломанная? и все же — красивая. Возможно, мне даже с первого взгляда жаль ее просто так отдавать хирургам с другого этажа даже несмотря на отмершее за долгие годы работы в этом бизнесе чувство сострадания.
[indent]— Ты ведь понимаешь английский? — лишней мебели в комнате нет, поэтому мне приходится присесть на край постели, — ты понимаешь, что я тебе говорю?
[indent]Нецелесообразные траты.
[indent]Одной только этой невинной мордашкой, полной юного и неиспорченного еще жизнью очарования, игрушка под номером «4» могла выторговать нам прекрасную сделку, не доставив при этом никаких проблем. Отработанная годами схема, сдавшая сбой из-за человеческой жадности. Просто красивое личико из далекой Японии, просто девчонка, которая станет для кого-то любимой рыбкой в личном аквариуме — да, я смогу отбить часть потраченных денег, позволив вытащить из ее груди молодое сердце, отдав ее тело на полную свободу действий трансплантологов, и даже длинные волосы срезать, продать; да, я удручающе спокоен сейчас, зная, что еще какую-то сумму мне вернет младший брат Гэ, ставший разменной монетой придури своего родственника.
[indent]Но это ощущение тоски — сродни стремлению делиться прекрасным. Показать красивую картину, поставить приятную мелодию, познакомить мир с невзрачным камнем, в огранке и оправе играющий на свету бесчисленными гранями.
[indent]Ощущение, схожее с потерей экспоната в личной выставке. Кем-то испорченного, без смысла и цели.
[indent]В чем-то может быть даже детская обида и природная жадность.
[indent]— Если не хочешь говорить, я не заставляю, — с усталым вздохом я хлопаю себя по колену, — можешь молчать, — и не знаю, чего добиваюсь: ответа или движения, крика или просьб, мольбы или громко взвивающегося к потолку отказа. Я знаю, что занимаюсь сейчас совсем не теми вещами, которыми должен, и место мое не здесь, а несколькими этажами выше в прохладном кабинете, под кондиционером и в шорохе сквозняков, среди документов и сандаловых фигурок там, в своем мире. Не в аккуратной и безмолвной клетушке с практически полностью обесцененной вещью наедине, — но больше я сюда не приду, — я останавливаю руку на коленях на секунду. Нужно думать о том, как наверстать потраченные усилия, а не сидеть здесь. Есть ведь обязанности. Какой бы ни была симпатичной девчонка под несчастливым номером, стоит ведь признать мерзко скрипящую на зубах правоту Су: теперь — только в расход.
[indent]С болезненным уколом в висках от никуда не девшейся мигрени, я медленно поднимаюсь с места.

Maybe
it's a blessing in disguise

Компрессор далекого лифта с привычным недовольством шипит в спину выходящему человеку. Невысокая, всегда безукоризненно опрятная женщина с забранными в высокий пучок волосами цвета сгоревшего кофе поправляет узловатым пальцем очки на переносице, едва касаясь полупрозрачной перемычки между стеклами. Никки Паттерсон сорок три года; она прячет руки в карманы светло-голубого халата и оборачивается на лифтовые двери, словно все предпочитает держать под контролем. Даже технику. Даже безупречно работающую технику подвалов места, в котором работает.
Если закрыть глаза, то без ошибки на четырнадцать шагов вперед — первая дверь, пол между коридором и светлым помещением без порога, вдоль стен глубокие зарешеченные борозды, обложенные плиткой. Ровно четырнадцать нешироких женских шагов, ни одним больше, ни одним меньше, и мисс Паттерсон прекрасно знает этот маршрут, и иногда действительно закрывает глаза, прежде чем погрузиться в методичную выстроенность своей работы; это один из ее особенных навыков. Результат долгих тренировок.
Сейчас на часах — время выхода на сцену мисс Паттерсон. Время надеть на руки плотные перчатки, а волосы накрыть одноразовым беретом, надежно пряча от холодных укусов синтетического света.
Результатом моих тренировок и опыта стало умение точно знать, в какой момент мисс Паттерсон приступает к работе, и знать это с максимальной удаленностью от происходящего — так, в конечном счете, ни единой мысли не касается обездвиженного тела еще живого человека на высоком стальном столе. В комнату «за четырнадцать шагов от лифта» стоит отвести новую посетительницу, а дальше Никки Паттерсон прекрасно разберется, что делать и какие команды отдавать своим помощникам.
Вместо этого — я опускаюсь обратно на постель.
Пожалуй, не стоит гнать коней.
Пожалуй, стоит рассмотреть все возможные варианты, чтобы не пропустить ни одного.

Прохладные руки вспархивают прочь перепуганными птицами, но я только провожаю взглядом последствия порывистого движения. Зона-табу. Зона сухой соляной выпарки — чужие прикосновения, точно под ослепительно красный датчик, ничего лишнего, ничего личного, строго регламентированные правила поведения в искуствено созданной вселенной. Сейчас я пропускаю это стороной, не выражая явного недовольства, но качаю головой из стороны в сторону, медленно — не делай так.
Смотрит огромными глазами черных озер. Молчит. Не повторяет просьбы и не задыхается в рыданиях. Не пытается вскочить, броситься к двери, туда, скорее, к иллюзорному спасению, к неизведанному еще пространству, которое — как знать — вдруг развернется прямо там, за порогом, шумной улицей города и можно бежать, можно потеряться среди снующих вокруг равнодушных прохожих. Отчаянный взгляд, лишенный безумных самоубийственных идей, внушает мне некоторое спокойствие и я остаюсь вместе с тупой мигренью и девушкой, решившей показать свое бесстрашие.
   
д а в а й   п р е д с т а в и м.
     
В размеренной съемке слепого пролета камеры пылью вырождения строго социальных взаимоотношений выстраиваются равномерными полотнами притихшие безликие стены, серыми бесцветными тенями прочерчивается маршрут одноразовых вещей контур за контуром иллюзорным бритвенным краем, и за закрытой дверью гулкая равнодушная тишина скрадывает немое женское дыхание, полное несправедливого негодования и откровенной даже сквозь сотни точно таких же закрытых наглухо проемов жаждой немедленного отмщения — это можно назвать с легкой руки стыдом, если бы черная женщина имела в себе хоть малейшую способность его испытывать, но ведь она иглами внутрь, ведь она отравила молоко и прогнила вместе с талой водой, скажет острое слово и мушкой перед взглядом мелькнет между алых губ раздвоенный язык черного глянца — но за тем только стерильное спокойствие множества коридоров и закрывающиеся за чьей-то спиной лифтовые двери, ведущие в мир до одурения пестрый, свежим цветом живущего города наполненный, без прикрас — недоступный теперь для прозрачной фигуры на светлых простынях, и все это зудит под предлогом мигрени как каверна в нецелом зубе, возвращает к себе внимание, перебирает вариант за вариантом — решения потугами, на рыбацкую леску собирать рассыпавшиеся четки и нелепо ведь надеяться, что станут как прежде, перебирать подстановкой одну за другой плашки порушенной схемы, стараясь восстановить полноценную картину так, чтобы ничьего внимания не привлекли абсурдные в своей фатальности провалы; я отрешенно вспоминаю, что на самом деле хотел выпить чаю со льдом в благополучном уединении с тянущей головной болью под по-утреннему беззубый, ненавязчивый голос очередного поп-певца, что теперь одиноко наигрывает в оставленном кабинете парой этажей выше, как-то особенно далеко от стен, отгороженный баснословной дорогой звукоизоляцией, надежно удерживающий в этом месте даже мысли по сути своей таких же одноразовых людей, одетых в одноразовую одежду, выполняющих в чем-то одноразовую работу, и в этом благословенном спокойствии и рабочей размеренности можно позволить себе промедление в принятии решений, нет спешки и сутолоки, никто не станет подгонять в спину и подбивать под локоть с неуемным интересом, и закрывшаяся за проклятой от рода своего женщиной только добавляет веса всепоглощающей махровой тишине — не становится легче, вспоминается никотиновый привкус на языке, тянет старой болезненной привычкой закурить, но сигареты остались все там же, наверху, недосягаемо; теперь только смотри — в девятнадцать лет у девушки на кровати прекрасное стройное тело, завидные длинные волосы, полные губы и безупречно изуродованные ноги, вот — физические потери, делающие невозможным ее полноценную продажу в руки поклонников чистой и невинной красоты, вот — следы на бедрах, запечатленные на первых фотографиях после перевозки, и вот — заключение осматривающего ее врача, подтверждающее полное отсутствие высоко ценящейся девственности; в моих руках нет документов, но каждое излишнее доказательство вопиющими отметинами смотрит с ее тела; в моем сознании нет сочувствия, но прокалывает сквозь сдавливающую виски боль  с о ж а л е н и е, воспитанное финансовой заинтересованностью; и давай посмотрим: а что теперь со всем этим можно сделать? а к чему в конечном счете привела идея «разговорить» девушку? а что осталось в сухом остатке, кроме игрушки, сломанной еще на прилавки и при том даже не обложенной страховкой?
У нее есть семья и родственники, днем она все еще ходила в школу и может быть смогла бы начать завидную в восточных странах работу спецмоделью, а вечером, как знать, благополучная и не тронутая девочка, едва ли начала подрабатывать «по вызову» даже в самом тихом и удаленном от дома ночном клубе «только для своих». Я медленно перебираю пальцами поверх собственного колена, забросив в ложной деловитости ногу на ногу: можно сколько угодно сейчас задаваться бестолковыми вопросами о том, какое занятие из свободной жизни было бы наиболее соответствующим ее натуре, в каком направлении молодая японка смогла бы раскрыться полнее всего, бесконечно тратить на все догадки свое время, но в итоге — все, что было у этой девушки, кроме ее тела, все эти высокопарные «душа», «натура», «характер» — было безжалостно вырезано и выброшено из жизни.

и   ч т о   ж е   п р е д л а г а е ш ь   с   э т и м    д е л а т ь?

— Миюки, — я выдерживаю долгую паузу. Не театральную, не для того, чтобы добавить веса словам, скорее — пытаюсь собрать по разбросанным кускам лениво выстраивающуюся в новый порядок картину мира; короткий спокойный вдох, — думаю, ты понимаешь: домой ты не вернешься.
Первый удар.
Самая первая бусина на тяжелым браслетом обернувших запястье четках.
Искусно вырезанный из белой кости череп.
— Твой отец не смог расплатиться со мной, — глухой костяной стук, — поэтому ты здесь, — щелк, — и принадлежишь мне, — я медленно развожу ладонями в сторону, очерчивая неприглядную простоту происходящего; рассказывать «жертвам» положения было не в наших правилах, мало кому было дело до того, чтобы ввести их в курс дела или предоставить объяснения, вопросы игнорировались, разговоры велись на удобном языке, малейшая заинтересованность судьбами «задолго до» и «намного позже» была присуща разве что упивающейся чужими страданиями Сон Су, но и она до крайности редко пускалась в рассказы содержательных историй: только обман, сочащийся из аккуратно приоткрытого рта дымящимся ядом, мог доставить ей удовольствие искренним ужасом, отражающимся в изнутри уничтожаемых взглядах. Конечно, никто не стал рассказывать и этой девушке о причинах, о последствиях, о чьих-то чужих делах — вещь, смотрящая по сторонам, в окна и равнодушные лица, все, что она могла узнать, было доступно только ее собственным чувствам и внимательности. Перелет на самолете и аэропорт Филадельфии едва ли оставили после себя вопрос «где», но мне не сложно повторить эту дешевую информацию и подтвердить ее уверенность. Но разговоры на китайском точно не смогли внести ясность, поэтому — я так же медленно свожу ладони вместе почти в молитвенном жесте, прежде чем сплести пальцы в замок, — в счет долгов тебя, скажем, «продали», — щелк. Пауза. Щелк. Пауза. В задумчивости я потираю пальцем татуировку на фаланге, словно китайский иероглиф может дать мне какую-то подсказку; провожу ногтем по японскому иероглифу, словно он может быть решением несуществующей загадки, — изначально — в рабство. Ты девушка красивая, молодая, на тот момент невинная, и скорее всего твоя жизнь не была бы такой страшной, как показывают в фильмах, — это не похоже на лекцию. Больше похоже на пространные рассуждения человека, принимающего в это самое время какое-то решение и забивающее тишину поднимаемыми с глубины фактами; это не первые, конечно же далеко не первые и с великой вероятностью далеко не последние потери на безостановочном конвейере, но есть — личное.  — но сейчас ты здесь. Не девственница, — щелк, — калека, — щелк, — без особых талантов, — щелк. Белая бусина. Черная бусина. Можно отослать ее в Гонконг, девочки в борделях никогда не бывают лишними и уж кто-кто, а Лилинг точно сможет придумать, как обыграть все телесные обстоятельства очередной красотки на одну ночь или даже добавит уродства, но — новая волокита с документами и перевозкой, на выходе не дающая особого прироста живых денег. Можно попробовать пристроить ее в один из местных борделей, но это значит вступить в игру на новом поле. Порно? Рано или поздно, а кто-то все равно ведь заметит знакомое лицо на экране. Я отрешенно отмечаю, что у девушки красивые и чем-то неуловимо странные руки, — а мне нужно придумать, что с тобой делать, — тонкие прозрачные плавники стеклянной рыбки. Фантомные четки оборачиваются по запястью змеиным кольцом.
Щелк.
Расцепив пальцы, я молча указываю на свою голову, качаю из стороны в сторону, давая понять: ответы мне не нужны.
Просьбы, мольбы, уговоры, угрозы, обещания. Потерявшие цену уже много лет назад. Мы засоряем мир бессмысленными словами, мы упиваемся этим занятием, находя в нем самих себя, и все никак не можем остановиться, не способные перестать сливать в канализационные разбухшие трубы громкие фразы, случайные вздохи, лживые обещания, признания и откровения.
Мне бы искренне не хотелось, чтобы это начиналось. Мне бы искренне не хотелось разочаровываться в тебе.
Девочка с новым именем. В чем-то — просто красивая. Те самые черты лица, за которыми гонится каждая современная модница Японии, Кореи, Китая, тот самый подбородок и едва-капризный изгиб губ, ради которых повально делают одну операцию за другой, ровный нос, бесконечно глубокие темные глаза с далеким сумеречным космосом, и если бы не блеклость, не тусклый отсвет потерянного взгляда — можно было бы поразиться его безграничностью; можно ли вернуть ее к состоянию «с обложки»? стоит ли результат своих затрат? Итогом размышлений становится неутешительный вывод: девушка под несчастливым номером четыре действительно никому не нужна. В чем-то — увлекающая.
   
Я похлопываю по постели ладонью, делаю усталый жест рукой:
— Давай-ка сюда, — и, придерживая Миюки-Юн за щиколотку, закидываю одну ногу к себе на колени, пересаживаясь так, чтобы она могла положить и вторую. Бинты. Запах лекарств и стерильной безжизненности. Проводя пальцами по белой коже до края повязок, я чувствую прохладу точеного коралла, оставленного без внимания резчика. С самого начала — чей-то чистый лист, ровный гладкий холст. Пустое мгновение, перед которым нет ничего, после которого нет ничего, единственная минута полноценного существования, методично растворяющая позади себя все, что могло случиться, но безвозвратно упустило свой шанс.
Помещение отзывается услужливой тишиной.
В такой тишине теплый, глубокий голос цвета гречишного меда, — голос, которым могла разговаривать со своими «девочками» Лилинг там, в своей стране, и даже на быстрой китайское речи ничуть не менялось плавно текущего оттенка; мне на долгие годы полагался низкий, часто дребезжащий гулкими трещинами высохшей на цинковом столе туши. Может быть именно потому Лилинг руководила собственным уютным гнездышком с глубокими красными портьерами имеющего свою почитающую публику борделя в самом сердце не спящего Гонконга, а я проводил сейчас свое время в компании одной из сотен, из тысяч девушек без имени, прошлого или будущего. С другой стороны, я не пытаюсь притворяться хорошим человеком, не являясь таковым.
Край бинта мягким контуром касается ладони.
— Ты знаешь какие-нибудь песни на японском?
Размеренный и взвешенный вопрос замирает поверх обманчиво спасительной тишины, разливаясь чернильным пятном.
— Спой мне.

Я перебираю варианты, как раскладываю перед собой карточную колоду. Прислуга на черную работу в один из «семейных» отелей. Рабочие руки всегда пригодятся и точно не станут лишними, а все это недоразумение можно сложить за свой счет и сделать небольшой подарок семейному бизнесу. Прожженная шлюха, все сильнее и быстрее теряющая в себе все человеческое. В некоторых местах людям глубоко наплевать на целостность живых секс-кукол. Эскорт.
Щелчок пальцами звучит оглушительно громко, прерывая все прочие звуки, но мне удается ухватить идею за хвост.
Закатывается последняя черная бусина.
Удается — поймать на ладонь светлую прядь ее волос, пропуская между пальцев.
— Тебя зовут Юн, — не выпуская. Красивая картинка под боком. Глянцевая невинность на высоком каблуке. Молчаливая. Загадочная. С тонкими полупрозрачными плавниками, оплывающая в вечернем блеске своего спутника и хозяина, — ты красива, изящна и не говоришь по-английски, — четкие слова, как набранный в документе текст, — загадка из страны восходящего солнца. Тебе ясно? — проблемы не испарились, не исчезли с тем щелчком, однако теперь я мог предполагать дальнейшее развитие событий, а держать ситуацию под контролем — какой бы удручающей она по сути своей ни была — всяко лучше, чем разбираться неясно в чем, — это не предложение и не выбор. Я найду для тебя подходящее место.
Не угроза. Не билет в счастливое и беззаботное будущее, в котором все это забудется как дурной сон.
Я освобождаю руки, позволяя девушке сесть свободно и убрать ноги с моих колен.
— Какое-то время ты поживешь здесь. Если понадобится ванная, туалет, — почти без интереса уже: достать мобильный телефон, набрать текстовое сообщение, — то нажмешь на кнопку, — отправить. Кто-нибудь из охраны занесет, когда будет время, незамысловатый пластиковый брелок, — о'кей? Никто больше не навредит тебе, если сама не постараешься.

Казалось, ее голос сейчас угаснет.
Смутно знакомый язык певучей трелью заполняет безмолвное помещение, плавно отражаясь от пустых стен, и завораживает звучанием мягкого голоса: безнадежно, как поют в последний раз без взгляда в будущее, и тем очаровывает сквозь страх и боль пробившаяся мелодия, угадывающаяся в струящемся сквозь короткий куплет отчаянии.
Казалось — только слово произнести и наступит вновь звонкая тишина, но поет.
Красиво и нежно. Знакомо и неизвестно одновременно, и я позволяю себе немного расслабиться, прикрыть глаза, увлекаясь как диковинкой — той самой, которую только предстоит вырастить из этой девочки. Все только впереди.
— Нет, — если бы не слишком спокойный тон, это можно было бы воспринять как шутку, — мне не интересно смотреть на актерские ужимки, — я улыбаюсь, но в этом нет ничего радостного, — это можно купить в любой момент.
Вопрос «когда» звучит очень правильно. До крайней степени  б е з о п а с н о, только остается он без ответа, даже без отмашки вроде «скоро» или «как будет время», я словно пропускаю его мимо ушей как что-то лишнее, незначительное, не важное. Я понимаю, что она не хочет оставаться вновь в той неизвестности, в которой как в болоте тянет на дно невозможность даже представить, что случится. Я понимаю, что этот внимательный взгляд, откровенно, прямо, глаза в глаза — действительно лишнее. Конечно, ответ может дать ей чуть больше твердости под ногами и избавить от страхов. Обезопасить и настоящее, и будущее. Поднимаясь с кровати, я поправляю рубашку, стряхивая складки, и все же принимаю решение оставить этот нужный вопрос без востребованного ответа:
— Следи за собой, — тихо, размеренно. Это ведь тоже важно, да, Миюки? — не говори лишнего. Не задавай вопросов, если боишься, что на них не ответят, — это ведь все так еще неустойчиво и страшно, правда, Хаттори-сан? — и будь прилежной.
Нет возможности выжить у привязанного к бомбе. А у девочки, которой дают шанс показать себя с наилучшей стороны, таких возможностей оказывается неожиданно много, несмотря на то, что меньше суток назад все казалось безвозвратно потерянным. Эта мысль дает тебе уверенность? Может быть, это более важно, чем знать какие-то точные даты?..
Оставив девушку в одиночестве, я заканчиваю разговор не прощанием, а искренним советом и тихим писком электронного замка на белой двери.
6.09
   
Есть ли причины не доверять говорящему яблоку?
Витиеватым изломом рассеченного тонкими лучами воздуха с душным мерцанием опадающей пыли в свету, движением до болезненного плавном в растянутой поверх прохладой дрожащего воздуха ложной гармонии, гибкостью от каждого расхождения волочет за собой как мешком по полу неуловимо отвращающую рябь беспокойства, волоком, черным гнилостным следом от каждого четкого шага ровными ударами каблука по расчерченным с технической точностью клеткам раз, два, сплетается нитями новостей и пересудов зыбкий образ, неотступно то ли навстречу движущийся по колыхающемуся мареву ядовитой зелени с язвами набухающими и лопающимися спелым карминовым цветом, то ли позади плеча жжет изнутри, и дышать бы полной грудью, чувствуя, как начинает кружиться и вести по-пьяному голову от едких испарений, как горло саднит и звенит в ушах чужой, необыкновенно холодный, неосознанно спокойный голос, каждым звуком дергая одну за другой прозрачные нити в тугой натяг, удручающе вульгарно пробираясь глубже, и с чего бы начать во всем этом —
с личных ли чувств, замерев на мгновение, любуясь собственным отражением в зеркале, пальцами по черным волосам, забирая назад к затылку, ладонью по скулам, закрыть узким разрезом глаз, усмехаясь в лицо человеку по ту сторону;
начать с каждой точно выверенной строки, вытканной с паучьим упорством, вековой старательностью, вытянутой тонкой оплеткой проводов из оболочек вен
наружу, закрученных узлами тугими и гулкими, и может быть действительно —
долгим черным взглядом в зеркало, пока не колыхнется за плечом темнота, и начать —
с этого, с чувств, эмоций и ощущений, что всегда ближе, чем можно было бы представить и пожелать, настолько внутри и настолько живо, так по-настоящему в центре потоков ледяного неона очередной распутной ночи, в чьих-то словах, теряющихся возле самого уха, в громкой музыке, разбивающейся под высоким потолком;
выживать годами в замершей по сандаловому полу россыпи замерзших кубов все дальше и все уверенней, не замечая того, отказываясь от того, что давно уже перешел в режим только тления после яркого, но безуспешно короткого замыкания.
Когда тесно в голове уже от мыслей, когда ребра сдавливает железным обручем, не давая вдохнуть, заставляя проникать воздух в легкие судорожными, болезненными рывками — тогда, остаются ли еще причины не доверять говорящему яблоку?
Можно остановиться и подумать, пока переспелые паданцы раскрывают разрезанные рты, истекая червивым соком; переступить небрежно, скрывая потаенное отвращение, ступая осторожно сквозь кислый запах и горелый воздух, обрывками срывающийся навстречу; пройти далеко — но всего лишь чуть дальше, чем бывало раньше. Всего на несколько шагов по красной разметке. Всего на несколько мыслей.
Такая незадача.
Лениво погружаясь в воспоминания, можно позволить себе рассмотреть уже случившееся под разными углами. Повернуть в одну сторону, в другую, так, эдак, наблюдая, как меняется когда-то сложенное мнение при новом осмыслении только сейчас, без спешки и необходимости принимать немедленные решения, без опаски сделать что-то не так и словом одним, жестом одним, испортить все — теперь уже не повлиять, не исправить и не испортить с равной гармонией, и сколь угодно долго есть возможность препарировать собственное прошлое, стараясь вычленить из каждого события что-то полезное. Есть время окунуться в совершенно излишнее, ненужное пустотой или глупостью, но от чего-то в памяти засевшее. Вернуться к желаниям из того времени, теперь словно принадлежащим совсем другому человеку. Смутно знакомому. В чем-то похожему. Но с другими желаниями и привычками, с другим может быть даже голосом и только общими чертами похожим лицом на то, что сегодня видишь в зеркале. Можно убить время, собирая с разложенной доски одну раскрашенную дощечку мацзян за другой и представляя, что было бы, сложись поднять тьао в тот очень далекий день. Так нелепо ведь, верно? Такое бесполезное занятие, приносящее несравнимо меньше пользы, чем дало бы погружение в дела и проблему настоящего, насущного. Одно за другим раскатываются деревянные яблоки.
В расслабленно опущенной с подлокотника кресла руке качнулся наполовину опустевший стакан с ромом из очередной бутылки — одной из тех, что так любят дарить друг другу по большим поводам взрослые и закостенелые в способах выразить свою признательность люди. У самого стеклянного дна, легко взмахнув голубым хвостом в ирреальную прозрачность мелькнула крохотная рыбка. Клонится к закату долгий день, перевернутый глянцевым, липнущим к пальцам листом — чья-то вечеринка в честь дня рождения и я стою, рисуя на лице эмоции радушия и доброжелательности, дарю по негласной традиции красиво упакованную бутылку алкоголя, произношу слова, которые должны полностью отразить все расположение к имениннику, чья-то вечеринка — и я только присутствую, едва ли привнося какое-то движение в это событие. И после, когда завершены поклоны и поздравления, остаюсь наедине с собой, в пустой и тихой квартире — точно такой, как должно быть, с точно так же безыскусно проветренным воздухом, закрадывающимся с улицы в распахнутые настежь окна. Возможность подумать о пустяках и о сложностях, тонкими черными крючьями цепляющихся за то, что на первый взгляд кажется совсем незначительным.
Маленькая японская рыбка. Прозрачные, невесомые плавники.
Маленькая рыбка из маленькой страны, плавно ведущая свой танец у самого дна стеклянного стакана.
Интересно. Интригующе. Завораживает — нерешительное и нежное, затаенное и обнаженное; следить за движением тонких плавников сквозь прочное столовое стекло оказывается так же увлекательно, как, должно быть, только за самыми азартными выступлениями. Хочется подставить ладонь, тронуть пальцами блеск крохотной чешуи, но поранится, не выживет на холодном воздухе, поднятая над сохраняющими вид надежности стенками игрушечного аквариума. Задохнется в совершенной нежности, теряя последнюю красоту с уходящими отблесками.
7.09
   
Я развлекаю себя сравнениями и опиумом.
Деревянными яблоками, голубовато-синими рыбками и резной курительной трубкой, покачивающейся в пальцах над лампой.
В воспоминаниях рождаются откровения и признания; я думаю о том, что с моей матерью никто и никогда не обходился как с принцессой, и даже не здоровые отношения в семье вся ее жизнь была похожа лишь со стороны, и вроде бы не рабство еще — но что-то щемяще похожее. Думаю о том, что было бы, бесспорно, не слишком удачно, испусти отец дух в пустом доме лет в тридцать пять или, может, даже тридцать шесть, молча и тихо на паркете где-нибудь в коридоре, чтобы заметили сразу — было бы скверно, и с такого ракурса любое семейное рабство не кажется таким уж отвратительным. Все могло бы хуже. Долги и неприятности. Болезни и трудности. Необходимость пробираться через эту жизнь собственными и только собственными силами — я смотрю на маленькую рыбку, поворачивая стакан из стороны в сторону, и все ведь в ее крохотной жизни не так страшно, как могло бы сложиться. В конечном счете, рыбки не живут долго. В конечном счете, достаточно расколоть прочное стекло и этот мир заберет свое. Я думаю — у моей матери могло бы быть больше проблем, сохрани она в себе чужую культуру. У нее могло бы быть больше детей, с которыми она бы не справилась. Могло было быть больше похорон и страхов.
Я думаю — об уставшей женщине с землистым лицом, слишком тощей или слишком располневшей, болезненной или щедрой, о какой-то неизвестной, незнакомой женщине, которая переживает о судьбе своего ребенка и места себе не может найти, не зная, где он и что с ним. Я думаю — о чужой стране и культуре, к которой всегда так влекло, и о тихом звонком голосе, напевающем песню в чреве белой, пластиковой комнаты. Кто-то ищет свою маленькую синюю рыбку. Кто-то на другом конце света не может найти успокоения, проживая день за днем в неведении. Я думаю. Тихо перекатываются ветром гнилые деревянные яблоки, раскрывающие беззубые червивые рты в немом крике. Могло ли что-то сложиться иначе? Так увлекательно и бесполезно поднимать костяные плашки одну за другой и раскладывать новую картину, которая уже не успела сложиться. Переживать события, которые уже не смогли произойти.
4:01 — я выпиваю на ходу кофе, прежде чем спуститься на парковку возле дома и упасть на заднее сиденье автомобиля; сквозь растворяющиеся в темноте звуки не успевшего проснуться города; сквозь кислый запах гниющих яблок, шепчущих о том, чего не было.
Рабочие вопросы, дежурные улыбки и фразы, записанные в подкорку. Звонки и переписки. Контроль и управление, с годами все больше напоминающее смутно заинтересованное наблюдение за разросшимся до неприличных размеров формикарием. Снуют, ударяясь о прозрачные стенки черными брюшками, активные, не знающие усталости муравьи, получают за старания свою собственную, только их и ничью больше, крошку хлеба, и довольные, преисполненные чувством собственной важности и вкладом в какое-то большое, общее, может быть даже в чем-то великое дело. Так было давно. Так будет и дальше — но теперь под искусственным муравейником с отлаженной структурой стоит, как на полке в шкафу за плотно закрытой дверцей, стеклянный стакан, по которому плавает кругами прекрасная рыбка, не решающаяся расправить тонкие плавники в полную широту.
4:45 — в кабинете холодно и спокойно.
— Qu nide, — беззлобно вроде бы звучит, да так на ревность похоже: под темно-красным лаком матовые черные когти острой женщины уже пять минут без перерыва барабанят по тяжелой столешнице, словно в искреннем намерении оставить в последней глубокие рваные вмятины; на глупую молодую ревность, завязанную на непохожести, на абсолютной в своей очевидности разнице положения и статуса, фигуры и голоса, принадлежности и опыта, и каждым перекатом ногтей сцеживается ленивый яд, с немым шипением разливающийся по кабинету. Все просто до банальности: Сон Су ненавидит маленькую девочку из чужой страны почти так же искренне, как и всех остальных. Просто потому, что может позволить себе подобное отношение к жизни и к людям, ее населяющим. Просто потому, что пока еще не способна отравить всю землю вокруг себя.
Я медленно киваю, соглашаясь с предложением, в ином настроении прозвучавшем бы слишком оскорбительно.
Я улыбаюсь, провожая взглядом ленивое пожимание плечами. Шлейка черного лифа исчезает, утопая в стекающем по плечу платье; я прикрываю глаза и медленно умираю от источающей отвращение неразделенной любви к женщине, на лице у которой нет и не будет ничего, что можно было бы назвать выражением.
5:10 — погружение в дела напоминает мутную темно-зеленую фотографию города, опустившегося на морское дно.
8.09

Это было правильное и по сути своей самое безопасное решение: с того дня, как за моей спиной закрылась белая дверь с черным номерным иероглифом, Сон Су больше ни разу не оказывалась наедине с маленькой рыбкой. Не общалась. Не бросала острых взглядов. Это было в чем-то спасительное решение, способное уберечь от множества вероятных проблем. Это — некая надежность или пресловутая «подушка безопасности», но я действительно могу отбросить все размышления о медленно движущихся в заданном направлении событиях, зная, что за рыбкой следит надежный в своей профессиональности человек, от которого нет необходимости лишний раз ждать ножа в спину и оглядываться хотя бы на всякий случай, чтобы не пропустить момент змеиного броска.
Бай Син уже лет пятьдесят, но руки у нее все такие же твердые и уверенные; глаза, усеянные вокруг мимическими и возрастными морщинами, все такие же пристальные и внимательные; сухие узловатые пальцы забирают седеющие волосы в формальный пучок. После того, как за мной закрывается дверь, Бай Син становится проводником в новую жизнь для одной потерянной девочки и я могу быть уверен в том, что оставил рыбку в надежных руках. Стакан не разобьется, если не сделать этого нарочно. Изящные плавники не высохнут, если не постараться специально.
Девочку под номером «четыре» постепенно все чаще выводят из ее заточения, и проходящие мимо люди поглядывают без удивления и интереса, но все же задерживают на ней свое внимание, как на диковинке, как на чем-то, что выдернуто из знакомых им интерьеров и от того воспринимается чужеродно. С девочкой под несчастливым номером разговаривают на английском и только изредка всегда собранные Бай Син что-то тихо и неразборчиво шепчет себе под нос, если ее не понимают с первого раза — я не спускаюсь в подвалы, наблюдая за всем с максимально возможного отдаления.
Первый день. Натянутая как струна, ни на минуту не оставляемая без внимания девочка, окруженная хлопотанием немолодой китаянки, заставляющей ее практически заново учиться ходить на искалеченных ногах; расправь плавники. Махни по прозрачной воде легким хвостом.
Второй — говори по английски. Работай над собой. Бай Син покачает головой без злобы или раздражения, скажет свою излюбленную фразу, с которой как под транспарантом идет долгую рабочую карьеру — если что-то и начинать делать, то есть смысл делать это с огоньком.
Мой энтузиазм был ближе к основам человеческого бытия. Лишенный переживаний и беготни. Если я могу на что-то повлиять, то нет никакого смысла беспокоиться. Если я не могу на что-то повлиять, то беспокоиться не стоит вдвойне. Если, есть ли — в какой-то момент посреди жизни, щедро потчующей нескладными событиями, может появиться ответ на вопрос —
стоит ли доверять говорящему яблоку?
Третий день — само рвение это с трудом, но поддерживает окружавшую повседневность.
— Доброе утро, Юн, — несмотря на то, что большинство подвальных дверей не запирается изнутри, я ударяю два раза костяшками пальцев по белому толстому пластику, прежде чем войти. Еще очень рано, всего только шесть утра на наручных часах, но в замкнутом помещении с искусственным светом время идет под совсем иную мелодию. Изломанную, едва угадывающуюся в выключении и включении ламп. Без часов и календарей и не удивительно, что иногда местные кратковременные постояльцы пытаются начать оставлять отметки, зарубки дней, которые, как они считают, точно можно определить по контролируемому кем-то им невидимым и неизвестным свету.
За прошедшие три дня, это — первый раз, когда я снова обращаюсь к этой девушке и первый же раз, когда вижу ее лично и могу убедиться в том, насколько хорошо справилась со своими задачами надежная Бай Син: и я не хочу разочаровываться, увидев зажавшуюся в угол мышь, готовую отгрызть себе лапу, чтобы спастись, на изнанку вывернуться, но остаться неприступной и невредимой; открывая дверь, я хочу увидеть рыбку, начинающую расправлять свои тонкие плавники и танцевать над стеклянным дном бокала.
— Хочешь прогуляться? — конечно, вопрос не требует ответа и даже не звучит, как предложение; у меня в руках небольшой, но плотно набитый бумажный пакет. Я знаю, что Бай Син не рассказывала несчастливой девочке страшных сказок и не кормила ее ложными обещаниями — так пусть будет чистый лист, пусть даже неохотно, болезненно — но покажется то, что имеет свою цену.
Открывая пакет, я достаю из него и раскладываю на невысокой кровати принесенные вещи: длинное, из плотной ткани платье чонсам, сложенное в несколько раз, за ним неброское, почти подростковое по виду белье, и в последнюю очередь на пол возле кровати мягкие туфли почти без каблука — почти «базовый» набор, сейчас выступающий неплохой альтернативой мышиной одежде, выданной для жизни в не существующих подвалах.
— Надеюсь, твоим ногам уже лучше.
Эта прогулка — по коридорам.
По уже знакомым ей переходам, наглухо закрытым для выхода, до лифта и обратно, в пустоте и гулкости безликих стен, прогулка короткая и почти не имеющая смысла — вроде бы. Но вместе с тем для меня это возможность полюбоваться на красивую девушку в красивой одежде. Воочию увидеть, как хорошо и складно может заиграть даже самый невзрачный камешек в нужной огранке.
«Прогулка» почти без разговоров; я подставляю локоть, чтобы Юн могла ухватиться руками — и можно представить вокруг аллею и парк, небо над головой и далекий шум города, пробивающийся сквозь позднюю осеннюю листву. Только представить. В фантазиях своих вдохнуть прохладный воздух, спрятаться от налетевшего ветра. Оказаться не здесь и не сейчас.
Платье, лишенное завязок или заколок, которыми можно было бы причинить себе вред — конечно, спокойная и мирная, прекрасная в послушании, Юн едва ли совершила бы какой-то дурной поступок, но каким нужно быть дураком, чтобы оставить даже возможность задуматься о подобном — я оставляю; вместе с ним мягкую обувь, вместе с ним — комплект белья. Это все — просто знак внимания. Тонкая и короткая ниточка, возвращающая в реальность и дающая возможность почувствовать себя снова человеком, а не вещью, с которой даже не пытаются обращаться бережно. И все же, вместе с тем, та же ниточка ведет к куда как более глубокому восприятию как «предмета». Пусть даже красивого и ценного. Пусть даже требующего внимания и ухода. Но все-таки, «вещи».
Когда Сон Су «случайно» роняет в еду Юн иголку, это успевают вовремя заметить.
14.09

Прислонившись плечом к стене, я докурил сигарету до тонкого золотого кольца и, бросив окурок в металлическую подставку уличной урны, брезгливо отряхнул пальцы, словно стараясь поскорее избавиться от запаха табака — было что-то странное в мыслях, неясная взволнованность, заставляющая поглядывать на часы и сомневаться в поспешности некоторых решениях, и словно по краю сознания блестящим телом протекает змеистая улыбка женщины, не одобряющей, протестующей до откровения яростно: может быть, еще не время.
Но с минуты на минуту из двери одного из черных ходов должна показаться низкорослая, надевшая свою почти материнскую улыбку Бай Син, и привести за собой маленькую рыбку, бережно держа в узловатых пальцах почти пустой стакан. Привести молодую, красивую девушку, одетую в джинсы и кофту, в кроссовки и куртку, потому что температура на улице за последние дни решительно начала скатываться вниз. Привести Юн.
Я закрыл глаза, глубоко вздохнул и медленно покачал головой. Но так и не успокоился. Не идет из головы что-то настойчивое, но мизерное, словами даже не выразить, мелочь, с отвратительной настойчивостью требующая обратить на себя внимание. Возможно, слишком рано. Поспешно и самонадеянно, но в конечном счете сейчас Бай Син ведет за собой девочку с новым именем и новой жизнью, чтобы дать ей возможность наконец-то окунуться во что-то более настоящее, чем одинаковые стены и безымянные люди.
— Zou sen, — Бай Син кутается в шарф, потому что не любит холода. Держит девочку за ладонь бережно, но крепко, словно боится, что выскользнет, улетит, как пущенный по ветру бумажный самолетик, — прекрасно. Скажи Ли, что я не надолго, — я оборачиваюсь в сторону Юн, скрещивая руки на груди. Придирчиво. Почти настороженно — готова ли? готов ли? Куда покатилось деревянное яблоко из-под ног?
— Пойдем, — кивок в сторону: на парковке, куда вывели девушку, стоит черный высокий автомобиль, тускло приглашающий забраться в салон значком «лексуса», — сегодня ты — моя далекая родственница. Племянница, — я открываю дверь пассажирского сиденья, приглашая устраиваться, и, обойдя машину, сажусь за руль, — как на счет кофе? — снова ведь раннее утро. Начало седьмого, раннее, прохладное начало дня; машина мягко трогается, выкатываясь с парковки на улицу.
Любая позиция из меню небольшого, уютного американского кафе — я киваю, разрешая девушке сделать заказ полностью на свой вкус и впервые за долгое время самостоятельно принять решение, а не идти за кем-то на коротком поводке, боясь произнести лишнего слова и порушить карточный домик мнимого благополучия.
Любой разговор, не касающийся ее положения.
И почти достаточное время, чтобы прийти в себя от оглушенности миром, который словно и не заметил ее отсутствия, мира чужого, живущего безоглядно и равнодушного к тому, что чья-то судьба ломается в его недрах.
— Как тебе Бай Син? — вопрос звучит достаточно четко и неуметно, чтобы мгновенно переключить на себя внимание, — я планирую, что ты скоро переедешь жить к ней. Как тебе такой вариант? — я жестом показываю чуть сонливому официанту повторить кофе и сцепляю пальцы в замок перед собой, положив руки на столешницу; почти беседа о чем-то насущном и не особо серьезном, совсем не сложнее поступления в колледж после блестяще законченной школьной программы, и даже забавно думать в подобном ключе, — она проконтролирует, чтобы ты хорошо училась.
Почти забавно. По большому счету, меняется только локация, но даже окружение остается тем же самым.
Почти. Я прикрываю на секунду глаза: чего сейчас тебе хочется больше всего? Вскочить из-за столика в этом дурацком кафе, броситься на улицу, к прохожим, к полиции, к спасению, настоящему спасению, прочь от этого кошмара, схватиться за телефон и за спасательный круг. Освободиться. Медленно перебирая сцепленными пальцами, я пытаюсь представить, как бы это было.
— Я хочу устроить тебе неплохую жизнь. Назовешься ее внучкой, — легкое пожатие плечами; размышления, сродни написанию рассказа, в котором придуманный персонаж сделает любую вещь, которую пожелает автор, — и сможешь выходить из дома. Не одна, — без смешка. Без улыбки. О чем-то по-деловому равнодушном, — конечно. Чему ты научилась, Юн?