— Девочки соскучились. Сможешь их взять к себе на недельку?
Восхитительное изобретение человечества подарило находящимся друг от друга на расстоянии пары сотен миль людям не просто слышать голоса друг друга так, словно расстояния того не существует вовсе, но и видеть лица друг друга, будто бы в разговоре через приоткрытую дверь: все видно, все слышно, только не дотянуться, не пожать руки, не обнять и не тронуть вежливым поцелуем в строгих границах формальностей щеку.
— Когда?
Восхитительное изобретение человечества расставило свои ловушки на доверчивую дичь и теперь не выйдет просто так шататься из угла в угол по захламленной квартире на расстояние натянутого телефонного провода в попытках найти хоть какую-нибудь одежду, прижав телефонную трубку к плечу, и отделываться от вопросов короткими фразами или негромко произнесенными звуками, теряющимимся в технических помехах на линии: теперь нужно собираться, как на свидание, чтобы избежать посторонних вопросов, обязательно, бесконтрольно появляющихся при виде твоего лица на экране ноутбука.
Несколько часов беспокойного сна.
«У тебя нездоровый вид. Ты заболел? Давай, я посоветую лекарства».
Несколько лишних грамм алкоголя прошлым вечером.
«Ты какой-то помятый. Все в порядке?»
Несколько неряшливый вид и старая застиранная футболка.
«У тебя неприятности?» — и неподдельный страх в карих глазах по ту сторону монитора, и Шун Ли все еще не умеет грустить, все еще не позволяет себе надевать вуаль тоски на хорошенькое лицо, но ее волнение всегда так   п о н а с т о я щ е м у, что сколько бы лет ни прошло, каждый раз щемит где-то в подреберье и лезут в голову оправдания одно бестолковей другого. В какой-то момент каждый разговор по Skype превратился в своего рода собеседование — и несмотря на то, что мне хорошо были понятны ее опасения и волнения, я всякий раз начинал испытывать смутное ощущение, на грани восприятия, будто от рабочей встречи. Опрятный вид и собранный взгляд.
Возможно, это было бы приятно — стараться, когда кто-то там, далеко, беспокоится за тебя.
Возможно, это было бы совсем по другому — беспокойся Шун Ли обо мне.
Но она боится не за меня.
Она боится меня — и страх этот, здоровое материнское беспокойство за благополучие дочерей, волнение наследницы о здоровье собственных родителей, в конце-концов — боязнь за свою жизнь, вроде бы только-только переставшую подвергаться очевидным опасностям, поселился в ней прочно. Надолго. Навсегда. Едва ли Шун Ли за всю свою оставшуюся жизнь сможет избавиться от этого чувства — и в наших разговорах я мягко улыбаюсь на вэб-камеру, потому что ничего не могу поделать, и киваю в ответ на ее слова о том, что надо бы проведать немолодую уже мать, навестить отца, что у нее очень много дел и очередная сложная задача по работе, поэтому девочкам сейчас будет лучше находиться со мной, а не с ней, утопающей в работе, на которую сама когда-то так рвалась, изнемогая от безделия. Я киваю и улыбаюсь формально на камеру каждый раз, потому что ничего не могу изменить ни для нее, ни для себя. Это наша общая игра со смертью в попытках угадать, «кто» и «когда».
— В конце января, нормально? И в начале февраля.
Мы не имеем права что-либо планировать без оглядки на то, что может произойти что-то нам неподвластное. Без постоянной мысли о том, когда я проиграю эту игру за нас двоих. За нас… четверых.
Мы больше похожи на старшего брата и старшую сестру для Маи и Бию.
— Отлично! Я как раз успею все собрать для них.
Мы — плохие родители.
Прямо сказать — отвратительные.
Но это часть наших семейных традиций и, оборачиваясь назад, на много лет назад, я понимаю — иначе сложиться не могло, нет никаких вариантов, никаких линий судьбы и интригующих поворотов сюжета на новой странице, нет ничего предписанного, но есть то неизбежное, от которого ни я, ни она не были застрахованы и теперь нам играть до конца роли в жизнеутверждающем стремлении вовремя перепрыгнуть с бракованной клетки на чистое поле.

За одну только возможность бегать по минималистично обставленной квартире — сколько места! — босяком, а не в обязательных белых — никаких порядков! — носочках, и врезаться во все, что попадается на пути без страха получить нагоняй за очередную — какой пустяк! — ссадину, они обе готовы прыгать на чемоданы, бросая все свои вещи невпопад, путаясь, мешаясь друг другу, и мыть неделю посуду, лишь бы поскорее вприпрыжку отправиться за руки с матерью в аэропорт: поездки к отцу никогда не воспринимались ни одной из девочек как «наказание» или «ссылка», и совершенно точно это путешествие оборачивалось для них приключением более приятным, чем компания бабушки и дедушки, ярых приверженцев традиций, порядка и послушания в китайской манере. Девочки росли американками, воспитываясь в атмосфере совершенно другого мира и окружении совершенно отличного от «традиционного» общества, а Гонконг казался им какой-то далекой, отчасти сказочной страной, которую они легко могли найти на карте, но не были способны воспринять ее так, как научили меня. Наш «новый год» с ранних лет стал для них «китайским», а фонарики в небо — приятным, веселым и красивым развлечением без малейших религиозных и мифологических предпосылок, это просто интересно, как любому ребенку, и нет в том никакого подтекста, который видят взрослые.
Мой отец высоко чтит традиции. Моя жизнь была написана не чернилами, но кровью, задолго до того, как забеременела мать. Я не держал зла. Я не был обижен. Я не жаловался на то, кем я был, и не испытываю терзаний по поводу того, кем я стал — но раз в мои руки попала возможность сделать жизнь своих дочерей свободной от восхваления древних святынь и многовековых традиций рода, то я не стану выпускать ее верткий хвост, как бы ни пыталось сложиться по судьбе обратное.

Бортпроводница прямого рейса передает девочек практически с рук на руки — в зоне высадки аэропорта, убедившись, что я, уже обвешанный их вещами, являюсь принимающей стороной; с тех пор, как появилась возможность отправлять Бию и Маю самолетом практически самостоятельно, с услугой аккомпанирования ребенка от местных перевозчиков, Шун Ли предпочитала поступать именно так, а не подрываться с места и тратиться на дополнительный билет, пусть даже и с возможностью выставить мне за него счет. Девушка в аккуратной форме авиакомпании передает пакет документов, обещает отзвониться отправляющей стороне — точно так же, как служба аэропорта пару часов назад сделала звонок на мой «для жизни» номер, отчитываясь о том, что взлет воздушного судна с моими чертовски самостоятельными детьми успешно совершен и прибытие ожидается без отклонений по графику.
Тем же вечером в разговоре по Skype — все те же действующие лица, и все тот же лучистый взгляд Шун Ли, счастливой от того, что дети в очередной раз добрались без каких-либо проблем, и лезущие в камеру беспокойные девчонки, готовые вот-вот залезть мне на голову, лишь бы успеть первыми послать матери «воздушный поцелуй» точно так же, как время от времени посылают из соседнего штата мне. Материнские наставления. Беспокойные уточнения — что в Филадельфии довольно холодно, поэтому детей «настоятельно рекомендуется» одевать теплее и надолго на улицу не выводить, чтобы не заболели; что Мая занимается танцами и ей нельзя нарушать здоровое питание, поэтому «настоятельно рекомендуется» не позволять ей есть все, что под руку попадется; что Бию недавно сильно подвернула ногу на футболе и теперь ей нельзя прыгать, поэтому «настоятельно рекомендуется» не давать ей скакать по кровати — и вроде бы Шун Ли не считает меня беспомощным, не способным самостоятельно справиться с двумя девчонками, но все-таки проводит с ними несоизмеримо больше времени и вкладывает в них не идущее ни в какое сравнение количество сил. Мне остается только кивать и соглашаться. Мне остается только давать обещания, в которые она все равно не верит, и успокаивать бывшую жену для вида. Просто потому что так надо, так принято.
Я стою на кухне и готовлю ужин на всю нашу маленькую семью так, как привык: со специями, пряностями, мясом и рисом, в масле и соусе — она прекрасно знает, как это происходит, но не забывает лишний раз напомнить «так не делать». От самого начала готовки до того момента, как рис с овощами и разбитым в них куриным яйцом уже разложен по тарелкам, а дети хватаются за вилки — палочками есть не научились, мать оставила этот навык до какого-нибудь более подходящего времени — и придвигаются поближе к тарелкам. Сколько раз она видела меня за плитой, столько же раз демонстративно возмущалась и предлагала заказать «что-нибудь американское». Я только пожимал плечами — мне нравилось готовить. И нравится до сих пор.
     
Поскользнувшись на ковре во время игры в «догонялки», Бию со всего разгона лихо влетает в диван. Не успевшая вовремя затормозить, Мая без промедления падает сверху, порождая бурную возню среди опрокинутых подушек, высоких, как песчаные барханы, складок собравшегося гармошкой ковра, рук, ног, растрепанных волос, задравшихся футболок — хорошо, что мать не видит, чем занимаются ее дети под ленивым присмотром отца, пытающегося работать за поставленным на журнальный стол ноутбуком и решать какие-то свои глупые, не интересные взрослые проблемы и вопросы, полные скучных разговоров в переписке без единого смайлика.
— Па!
Большая часть работы в те дни, когда они приезжали, плавно смещалась в руки управленцев — не оставалось времени полноценно заниматься двумя важными делами одновременно. Доставшиеся мне полчаса сегодня, потраченные на работу, уже были по сути своей большой удачей.
— Па! Ты обещал!
Маленькая ладонь, вся в какой-то разноцветной мазне, ложится рядом на стол, и мне приходится сдержать тяжелый вздох, прежде чем опустить крышку ноутбука и повернуться к требовательному взгляду Маи.
— Правда?
Насупилась.
Конечно, взрослым ведь нельзя обманывать детей.
— А как мы тогда пойдем гулять?
Задумалась.
А еще взрослым нельзя давать детям слишком сложные варианты на выбор, но, в конце-концов, как можно упустить возможность «загрузить» ребенка на какое-то, пусть даже незначительное, время, практически бесплатно подарив самому себе несколько лишних минут спокойствия.
— Так и пойдем!
Требовательно.
Вся в мать, пока та была еще молодой и бойкой, только ногой еще не научилась так же топать.
Если уже решила, то деваться некуда.
— Ладно, неси. Но потом быстро собираемся и выходим, договорились?
Мая уносится, будто ветром ее сдуло — только россыпь блесток на несколько секунд повисает в лучах блеклого солнечного света и неторопливо опадает на журнальный стол; громкий топот оповещает о том, что чудом отлепившаяся от дивана Бию спешит догнать сестру.
Возвращаются они уже вдвоем. В руках Маи — банка с блестками, с теми самыми проклятыми золотыми блестками, которые потом можно находить в самых непредвиденных местах на протяжении всего года, если сразу от них не избавиться. Не детская забава, а оружие массового поражения. Орудие кровной мести. Проклятье, сродни фамильному. Я мог бы долго еще возмущаться их присутствию и выражать свое недовольство в сторону того человека, который за каким-то чертам подарил детям эту вещь, если бы тем человеком не был я сам.
В четыре руки девчонки мажут мне лицо кремом и подсовывают банку с блестками — делать нечего, обещания нужно держать, а споры с двумя недорослями — не проигрывать, и закрыв глаза на всякий случай, я честно посыпаю лицо блестками. Все лицо чертовыми блестками.
— Класс!
Неуемный энтузиазм дочерей разгорается с новой силой, и еще до того, как я успеваю со наигранной всей строгостью в голосе напомнить им о скорости сборов для прогулки в парке по пока еще не плохой погоде, обе убегают к выделенному под их вещи ящику комода, рьяно выгребая наружу все теплые по мнению их матери вещи.
Смотреться в зеркало нет ни малейшего желания.
Вывести эти блестки не выйдет даже после их отъезда, и несколько колких шуточек он Сон Су мне уже обеспечены с запасом.

— Собрались?
Бию недовольно поправляет на голове шапку — не любит, но послушно демонстрирует теплые штаны и перчатки, одной из которых под шумок успела поменяться с сестрой и теперь горделиво показывает руки, одну — красную, другую — фиолетовую. Собрались. До лифта мы идем за руки, как образцово-показательная семья.
Девочки держат лицо, как на параде.
Я стараюсь спрятать усыпанный блестками подбородок в шарф.
Из подъезда многоквартирного дома — до машины, где дети честно пристегиваются на положенных им креслам; удачно вышло, что не пришлось разоряться лишний раз на специальные сидения, а удалось договориться с арендой оборудованного по всем правилам автомобиля через знакомых.
В «их любимом парке» — будто Нью-Йорк настолько беден на зеленые посадки — девчонки разбегаются кто куда, изредка оборачиваясь через плечо на меня, чтобы убедиться, что я, а главное — блестки — все еще на месте. Никуда не делись. Нигде не потерялись. Махнув рукой, чтобы не убегали далеко, я ставлю один из рабочих контактов на набор в мобильный телефон и втыкаю в ухо один наушник, чтобы оставаться на границе внимания за беготней подрастающего поколения.
— К вечеру перешли отчетность, я посмотрю, как будет время, — девочки перебираются через невысокий бортик и прыгают в мелкую насыпь снега. Бию нельзя прыгать. У Маи шапка съехала набекрень.
Я смотрю за ними краем глаза, погруженный в телефонный почти-что-монолог и собственные мысли.
Посмотреть на нас с Шун Ли: мы действительно больше походим на старших родственников, на брата, на сестру, может быть на молодых дядю или тетю, и так слабо напоминаем родителей, что и сами долгое время не могли в это поверить. Может, дети были слишком рано принятым решением для нас обоих. Может, мы тоже насквозь пропитаны традициями и не способны искоренить их в себе, как бы ни старались.
— Сегодня, завтра мне это уже нахрен не нужно, — два маленьких чернявых урагана юркают через засыпанную снегом живую изгородь.
Черт.
— Я перезвоню.
Черт возьми, куда намылились.
— К вечеру, я сказал!

Криком их не дозваться: быстрые, как две водомерки, заметили что-то интересное и по сторонам не смотрят, бегут напролом, только там медом и намазано. Из-за изгороди доносится собачий лай, мгновенно расставляя все по своим местам: Шун Ли положила тонны нервов на то, чтобы отучить дочерей лезть к чужим собакам на улице, руки не тянуть, особенно если животное не на поводке и не в наморднике, но в этом возрасте все бестолку — я, запоздало понимая, что снега достаточно для того, чтобы завалиться внутрь невысоких ботинок, иду за девчонками тем же путем, след в след за отпечатками маленьких ног.
Некоторое время назад в Китае были чертовски популярны специальные «шлейки» для маленьких детей. И, пожалуй, настал тот день, когда я мог бы по достоинству оценить это вроде бы сомнительное изобретение.
— Мая! Бию! — пробираясь сквозь жухлые ветки, в снегу и недобром расположении духа, я гаркаю так, чтобы точно услышали и все-таки вываливаюсь в новый сугроб с отвратительным ощущением ледяной воды в обуви. Этого еще не хватало. А двум девчонкам будто и дела нет до этого: кубарем катятся мимо, и мальчишка какой-то рядом с ними, и собака, вскидывающая непропорционально длинные лапы, и снег во все стороны.
В Гонконге редко бывает снег.
Надо было везти их туда.
— Эй! Обе! Обратили на меня внимание!
Они так и останавливаются — задницами в снегу, с собакой и с незнакомым мальчиком.
Я так и стою — одной ногой в кустах, в распахнутой куртке и с блестками поперек всего лица.
— Кому было сказано — «не убегать»?
Четыре карих глаза и два голубых смотрят так честно-честно. Собака валяется пузом к верху.
Только после того, как дети затихают, я замечаю неподалеку женщину с коляской и понимаю, что орать скорее всего не стоило — там, под пологом, может спать точно такое же бедствие с повышенными децибелами крика, из которых вырастают потом сбегающие от отца бандиты.
— Чужая собака, — значительно снизив тон голоса, я выбираюсь из куста окончательно и делаю несколько шагов в сторону сгруппировавшихся детей, всем видом выражая неприступное недовольство происходящим, — что устроили?
Молчат.
Обе молчат, партизанки красной войны.
Бию, как самая отягощенная героической жилкой, зачем-то спиной-спиной закрывает мальчишку, словно в тайне надеется, что ругаться я буду «на какого-то чужого ребенка», а она его «самоотверженно спасет».
— Это… наш друг, — нерешительно подает голос Мая.
Не вдаваясь в подробности, кто им сейчас больше друг — собака или мальчик, я широким шагом пересекаю заснеженную полосу и выбираюсь на вычищенную службами парка дорожку, чтобы вытряхнуть из обуви хотя бы часть засыпавшегося в нее снега.
— Матери вашей расскажу.
«Волшебная фраза» выстреливает лучше фейерверка.
Вот-вот разрыдаются, но что угодно сделают, лишь бы мама не узнала.
— Извините, — и пока девчонки решают, что им дороже, приставания к незнакомым людям и совершенно точно незнакомым животным, я обращаюсь к молодой женщине с коляской. Семейное сходство с мальчишкой угадывается даже при первом быстром взгляде, — мы помешали вашей прогулке, — но вместо извинений, заметив ответный взгляд, я c отчасти извиняющейся улыбкой указываю пальцем на свое лицо, — дети.
Дети тем временем приходят к какому-то своему внутреннему согласию.
Взявшись за руки, как в хорошо построенной группе начальной школы, выбираются из сугроба, мальчика за собой волокут, собака за ними с языком на бок идет, проваливаясь в снег — ни дать, ни взять, повинная процессия.
— Не ругайся, он не виноват.
«А я будто сомневаюсь в том, кто здесь виноват?» — немой вопрос настолько четко читается на моем лице, что главный парламентер в лице Маи осекается и понуро опускает взгляд вниз, пока ее сестра усиленно корчит гримасы вселенской печали и готовится принимать небесную кару.

Активные игры на свежем воздухе: каждый раз восторг такой, будто не в Нью-Йорке с пышными снежными зимами живут, а без малого в Южной Африке и никогда не имели возможности нырнуть с головой в сугроб. С другой стороны, мать совершенно точно запрещает им баловаться до такой степени, что половина парка оказывается за шиворотом, а я… ломлюсь через живую изгородь. Пожалуй, им есть с чем сравнивать родительский надзор.
— Это сильно успокаивает, — я улыбаюсь в ответ, на несколько секунд прикладывая руку к груди и слегка кивая, — никогда не знаешь, как воспитана чужая собака.
Пускай играют. Лишь бы целы остались: щенок далеко не маленький, встанет один раз лапами и лучше бы во время падения под головой оказалось что-то достаточно мягкое. И все же, он действительно дружелюбный, и влажный нос, ткнувшийся в ладонь в качестве приветствия, лишнее тому подтверждение. Приходится смириться и отправился вслед за всеми, попутно заканчивая отряхиваться от снега.
Детям весело и сейчас это можно назвать главным, им действительно было скучно в Филадельфии несмотря на все возможности, небольшие путешествия и развлечения. Не хватало постоянной компании, а друзья по переписке в их возрасте вещь еще не самая постоянная. Я прячу руки в карманы, пристраиваясь к неторопливому шагу молодой матери и ее коляски с мирным, тихо посапывающем несмотря на весь окружающий его бардак младенцем. Угукает что-то так себе. Прекрасный собеседник.
— Мае девять, — в этот момент маленькая принцесса несостоявшегося королевства со всей присущей ей детской элегантностью спотыкается о старую ветку под слоем снега и грациозно растягивается носом в сугроб, едва не прихватив за собой и сестру, и нового товарища, и, если бы совсем уж постаралась, собаку; в облаке поднятой снежной завесы замирает на несколько секунд, распластавшись морской звездой, и вскакивает, будто ничего не произошло, — а Бию десять, — я приподнимаю руку, когда дочь оборачивается и поправляет на ходу перекосившуюся шапку, — это которая с короткой стрижкой, — интуитивный жест — показать на собственную голову. Отряхнув надетую поверх зимних штанов юбку, Мая радостно бросается вдогонку за товарищами по догонялкам, значит, нигде не ушиблась. Мастер по сбору синяков, ссадин и, в конце-концов, переломов, все-таки не она, а гораздо более «мальчиковая» сестра.
— Не намного старше, получается. У них здесь нет друзей особо, вот и, — замолчав на несколько секунд, я неопределенно пожимаю плечами и в голос закрадываются виноватые интонации, — ищут себе компанию.
Невысокого роста, тонкая и легкая, Шун Ли всегда так гармонично смотрелась рядом с детьми — словно только для этого была создана, словно вся ее жизнь могла вдохнуть полной грудью только когда к длинному платью с росписи ярко-красных пионов прижимаются ее девочки, и только тогда картина становилась законченой, и росписью золотых нитей ложился контур искренней материнской любви: впервые встретившись, мы не планировали жить вместе долго и счастливо, я — не имел ни малейшего права загадывать так далеко, с безрассудной наивностью человека, пытающегося переломить собственную судьбу, не податливую, зыбкую, как свежий ивовый прут, легко сгибающийся, но не дающий ни одной острой трещины; и может быть Шун Ли думала об этом, может быть смотрела в наше будущее глазами, полными восторга и ясности, год за годом старательной птичкой плела из листьев и веток это гнездо — чтобы потом, всего через пару лет, я поднял его над землей и переставил подальше от острых зубов и голодных взглядов, оставив и ее, и детей там, в каком-то обособленном мире, лишенном опасностей, терзаний и боли. И это было столь же наивно, как и все наши представления о будущем благополучии. Столь же самонадеянно и глупо — чтобы теперь, каждый раз, когда она отпускает ко мне детей, кусать ногти и нервно накручивать на палец длинные локоны, боясь, действительно боясь того, что может случиться в любой момент. Сколько бы не убеждала себя Шун Ли в том, что за ее детей, за наших детей я смогу сыграть в очередную забаву с отсроченной смертью, поставив на кон не их, но свою жизнь — сколько бы не твердила себе этого, каждый раз ее сердце падает в ледяную клетку и бьется испуганно о тугие прутья изнутри. Возможно, поэтому я рядом с двумя такими разными и так одинаково похожими на мать девчонками на каждой совместной прогулке — «старший брат» или может быть «дядя»; возможно, поэтому каждый раз, когда они прибегают, прижимаясь к рукам, это так больно и так страшно. Если нет ничего — нечего терять. Если не привязан ни к кому — не о чего лелеять в груди беспокойство. И мы настолько плохие родители, что позволяем себе с головой опускаться в беспокойство о тех вещах, на которые не в силах повлиять — забывая о том, сколько сил прикладываем каждый со своей стороны, чтобы ни один из старых демонов наших жизней их не коснулся.
Я медленно качаю головой из стороны в сторону и отвечаю с улыбкой этой женщине, с тем же восторгом, с той же отдачей погруженной в материнское бремя, как оставшаяся в своем маленьком мире Шун Ли:
— Отец, — и говорить это сейчас так же странно, как когда-то — осознавать. Жить полной семьей с двумя детьми-погодками, каждый вечер запираться в кабинете и работать с тем, о чем, да услышат старые боги, ни одна из них никогда не узнают в своих жизнях, — мне скоро сорок, — тихий сдержанный смех. К этому тоже приходится привыкать: тебе скоро сорок лет. Всего несколько смен времен года и можно будет начинать терзать себя мыслями о том, что добился ты в этой жизни ровным счетом ничего, и с места не сдвинулся после тридцати, все там же, все на той же отправной точки, до которой шел с такими усилиями, с такими жертвами, а в итоге не можешь и шага дальше сделать, — просто генетика, повезло, — «повезло». Какое прекрасное слово для самообмана. Какое прекрасное определение для человека, с полной уверенностью не опасающегося страшного дня для любого родителя — «пережить своих детей». Пряча левую рукой под курткой, я сжимаю пальцами брошь со змеистым китайским драконом, которую вместе с дочерьми прислала бывшая жена еще в прошлый раз, когда они приезжали, — но вы еще моложе выглядите, — как давно это было? Я молча смотрю на женские руки, покоящиеся на ручке коляски, и пытаюсь вспомнить, как это было для нас. Дарило ли это спокойствие или порождало только новые беспокойства? Как смотрелись две маленькие темноволосые головы там, под покрывалом и пологом очень похожей коляски настолько давно, что кажется, словно в другой жизни и совсем с другими людьми? Тяжелое, гнетущее ощущение мешает сделать вдох и протолкнуть встающий в горле ком, — а малыш? Брат или сестричка?
Таких разговоров практически никогда не было: закрытая семья, закрытые отношения, и только Шун Ли хотя бы изредка общалась с матерями и их отпрысками, в то время как я осознанно старался держаться подальше. И вот оно, как вышло.
   
Спокойствие прогулки разбивается вдребезги об оглушительно звонкий детский визг — я на секунду, две прикованно занимаюсь на месте и только спустя бесконечно долгое промедление бросаюсь в сторону усевшейся в снег дочери: Бию закрывает лицо руками, опустив голову, а двое ее подельников жмутся к собаке, словно сотворили вселенскую беду. Мая обнимает Джека, пытаясь его оттащить от сестры, и таращит круглые глаза.
— Что натворили?! — затормозить сразу не удается, с пролетом по тонкому насту я поскальзываюсь, падаю перед старшей дочерью на колени, и пытаюсь убрать ее руки от лица, — Бию! Говори со мной! Что случилось?!
Если постараться, всегда удастся найти что-то, позволяющее целиком и полностью контролировать человека. Это может быть его работа — и страх ее потерять. Это может быть его статус, имидж, в конце-концов гордость и нежелание потерять лицо, но в подавляющем большинстве случаев — это его семья. Если в твоих руках чей-то родственник — в твоих руках он сам. Родители. Жены. Дети.
Девочка с трудом отлепляет ладони от лица, поддаваясь на мои старания, и улыбается во весь неполный ряд зубов: вместо правого клыка, еще утром занимавшего положенное ему место в десне, зияет пустота. Я медленно закрываю глаза, чувствуя, как неохотно утихает внутри волной поднявшее беспокойство, ледяными когтями впившееся по лопатками: просто зуб. Просто дурачились и выбили очередной молочный зуб.
— Последний! — хочется оттереть лицо ладонью, сбросить липкое, болезненное ощущение не к месту разлившейся паники, бесконтрольной, судорожной ровно настолько, чтобы успеть захлестнуть с головой. До того, как успеваешь взять себя в руки и вернуть спокойствие в разум, до того, как мышечная память и нажитые за долгие годы рефлексы вступят в свои права, несколько мгновений паники могут успеть тебя уничтожить. Никогда не забывай об этом. Никогда не позволяй себе расслабиться настолько, чтобы паника стала во главе.
— Ты поэтому так орала? — Бию согласно кивает, демонстрируя на раскрытой ладошке маленький белый зуб, — ох, — дети за спиной перешептываются и вроде бы рыжий мальчишка, как же, Джек? доверительно сообщает Мае о своих потерях и приобретениях. Я — дерьмовый отец. Не знаю, верят ли мои дети в зубную фею или какую-то подобную ей хрень.
Собака ткнула носом под локоть, привлекая к себе внимание: не грустить, играться! но несколько секунд нервного напряжения стоили дорого и я только устало потрепал косматого волкодава по шее.
— Все в порядке, — отряхиваю штаны, поднимаясь со снега, — не пугай так больше. Вы не замерзли? Может, в кафе?
— Да! С Джеком!
«И с собакой!» — попытка криво улыбнуться увенчивается успехом. А еще младенца и… я с легким сомнением оборачиваюсь на молодую женщину, с которой мы, как заправские владельцы домашних животных и активных спиногрызов, познакомились не своими, а их именами. Замечательно.
Низкорослая толпа с внимательно восторженными глазами ломанулась следом по сугробам, зачерпывая обувью снег, когда я направился в сторону девушки:
— Там в конце аллеи есть небольшое кафе, я думаю оно сегодня работает. Выпить кофе, снег вытряхнуть, — мороженое! — Конечно, в январе месяце. Пойдете с нами? — девчонки виснут на веснушчатого приятеля хуже туристок на памятнике, и все синхронно с надеждой лупят глаза на взрослого человека. Разве что не канючат, — меня, кстати, зовут Кейн. Кейн Янг, — протягиваю руку, — дети-то уже познакомились.

Мальчишки. Тогда, несколько минут назад, я понимающе киваю, стараясь держаться подальше от разлагающего чувства внутри: нет, я искренне и всем сердцем, еще способным на настоящие эмоции, люблю обеих своих дочерей, но надсадные шипы традиционного воспитания не оставляют ни единого шанса — у меня нет наследника, а время ждать не желает. Кольнуло на секунду недоброе чувство зависти, но на лице отразилась только располагающая улыбка с радостью за чужую семью. В то время, как у кого-то на руках двое сыновей и есть — со вздохом — желание так по-матерински обнять дочь, кто-то многие годы терзает себя невозможностью — откровенным нежеланием, если быть честным с самим собой — порадоваться сыну. Отвлекаясь, я отрицательно качаю головой:
— В гости. Мы редко видимся, — лишнее. Вполне можно было обойтись без подобных уточнений, но, в конечном счете, людей в США редко волнуют вопросы о чьей-то там чужой работе и уж тем более о сложностях, которые она может приносить и в личную, и в семейную жизнь. Всего несколько минут назад — спокойный разговор о бытовых мелочах и детях, не предвещавший чудовищной нервной встряски. Зачем мне сын, когда даже дочери могут устроить побоище не хуже всякой исторической войны и сделать меня более седым, чем любой прославленный генерал.
Наши желания. Цели. Потребности.
Наши мысли и разговоры, такие хрупкие, такие невесомые — разбить, что пыль смахнуть.
И если мы не способны быть уверенными в том, что произойдет в следующую минуту, то как мы можем планировать что-то настолько далекое и долгое, как жизнь? Своя ли, чужая. Я продолжаю отряхиваться от снега, пока развеселый рыжий мальчишка бежит к матери и кричит на весь парк самые свежие новости. Я продолжаю пребывать мыслями о непрочности спокойствия и безопасности, пока дети начинают непримиримую линию уговоров.
Когда-то и Мая, и Бию были такими же крохотными, как малыш на руках у женщины — а спустя несколько лет я отослал их вместе с матерью в другой штат и свел к здравому минимуму все контакты. Только в последний год, может быть, два, наши встречи стали чаще, но их мать все еще предпочитала держаться в стороне. Потому что я так сказал. Потому что это решение принял и теперь не мог подолгу выдерживать последствия собственных поступков.
— Рад знакомству, Джесс, — я улыбаюсь. Сколько лет назад довелось примерить на себя «американское» имя? Сидит теперь, как родное, и практически не вызывает никакого отторжения — в противном случае пришлось бы каждый раз подолгу учить новых знакомых правильному произношению, но ритм больших городов никогда не позволяет себе такую роскошь, — думаю, сможем договориться, — кивком показывая детям направление, я слегка треплю по холке пробежавшего вслед за ними пса, и охотно отзываюсь на просьбу, — никаких проблем.
Никаких проблем.
Постепенно укладывается встряска с криками и беготней, бесследно теряясь в свежем снегу.
Забываясь в беззаботности таких дней не трудно потерять опору под ногами — то, что каждое утро заставляет собираться по осколкам и продолжать существовать. И это не семья. Это не родные, близкие люди — только некий долг, некие чужие традицие и потребности, обязанность, схожая с современным рабством без права разомкнуть на горле тугой ошейник, и малейшая возможность вырваться кажется только очередной насмешкой расписанной по нотам судьбы. Чьей-то чужой, для кого-то другого написанной слово за словом, но от того не менее тесно липнущей к телу и разуму. Не сбросить, не избавиться. Только идти по тонкой красной линии по сырым душным чернилам.
Я легко толкаю перед собой пустую коляску, привычным, пусть и давно уже позабытым жестом устроив на пластиковой ручке обе ладони.
— Теперь они тоже захотят собаку, — девочки с энтузиазмом смотрят на то, как легко мальчугану удается забрать у пса палку-игрушку, и недобрый огонек в их черных глазах я могу рассмотреть даже с такого расстояния. И действительно: Мая совершенно непредсказуемо отделяется от компании и возвращается к нашей неспешной, «скучной взрослой» прогулке по направлению к кафе. Кто бы мог подумать! — я готов ставить деньги на то, что знаю, какой сейчас прозвучит вопрос.
Но Мая идет ва-банк и заставляет посмотреть на нее с плохо скрываемым удивлением. Тому, что произносит дочь, я удивляюсь настолько искренне, что сам перестаю себе верить.
— Па, — поровнявшаяся со спокойным шагом, Мая дернула меня за край куртки, со всей присущей ей настойчивостью привлекая к себе внимание, и тут же заговорщически приложила ладошку к губам, — у меня идея! — как всегда, несомненно, восхитительная. Совершенно точно понравится матери. Определенно не будет никому доставлять трудностей. «Купи нам собаку, мы будем за ней ухаживать» — жду, когда сакраментальная фраза прозвучит и потребует немедленного ответа, совершенно точно только положительного. Конечно — идеи маленькой принцессы всегда одна гениальней другой, и с каждым годом становится все тяжелее подбирать правильные слова, чтобы хоть как-то поумерить ее вдохновенный пыл. Я наклоняюсь к дочери, готовый внимать очередному плану действий, и Мая, сурово насупив брови, проверив, не подслушивает ли вдруг кто, доверительно сообщает п р е к р а с н о е, — поедем в Китай. Все вместе! — и вот она: крайняя степень изумления. В Китай она снова решила поехать, будто в прошлом году не было. А если все вместе, то значит, за себя и за того парня, — Бию тоже хочет! — ага, я уже догадался, — и тетя Джесс классная, а там тепло, — разумеется, ты ведь эту тетю минут двадцать как увидела, у кого вообще могут быть хоть какие-то сомнения, да, дорогая? — и море! Мы хотим с Джеком поехать!— филадельфийское море вашу маленькую банду не устраивает, угадал? Я стараюсь сохранить серьезное и внимательное лицо, попутно борясь с нешуточным желанием страдальчески закатить глаза: эти поездки в конечном счете избаловали обеих и теперь плешь по поводу экскурсий «в Китай» активно проедается и мне, и их матери, и выедалась бы еще и бабушке с дедушкой, не реши мы сознательно держать их всех друг от друга подальше. Погоди, с Джеком?! — и там дядя! — и дядя. Если бы он еще был им дядей. Я все еще не могу собраться с мыслями и с даром речи, чтобы осадить дочь в ее невероятных начинаниях по сбору туристических групп без их ведома, —все-все вместе, Джеку понравится, — а уж его матери-то как понравится! Со скрипом изобразив кривую улыбку, я легко похлопываю дочь по голове, приминая шапку:
— Хорошо, я подумаю на этот счет. Договорились?
«Мы обязательно поедем в Японию!»
Так славно, вдохновенно и красиво звучала эта мечта, произнесенная восторженным женским голосом, и сложенные у лица узкие ладони совсем как на тех счастливых открытках, которые принято присылать из всякого удачного отпуска своим друзьям и родственникам — мы обязательно поедем и посмотрим на страну, на чьем языке сделана половина моих многочисленных татуировок, мы обязательно попробуем еду там, а не в местечковом ресторанчике с популярным названием, мы может быть выучим несколько интересных фраз и совершенно точно будем заниматься этим всем вместе, одной большой и дружной семьей. С того веселого пожелания, на долгие годы хрустально зависшего в воздухе, прошло уже очень много времени. И поездки в Японию тоже были — но без семьи. С детьми мы действительно ездили только в Китай и обе теперь были готовы воспевать эту страну каждую свободную минуту: летний цвет Гонконга, бесконечно зеленые горы материка и множество фотографий с загорелыми лицами, одна летней другой, которые мы делаем безо всяких раздумий практически на каждом углу; мы загораем на диком пляже, держась подальше от суеты городских площадок, от огромного количества людей, я лежу под солнцем на песке, пока Бию помогает построить Мае самый лучший на свете замок, уже пятый по счету — к своему малому возрасту девочки успели обрасти этими воспоминаниями и фотокарточками сильнее всякого путешественника и привыкли ездить к Китай практически каждый год. Но одно дело — поехать втроем. Даже вчетвером, когда у их матери есть свободное время и желание. И совсем другое предлагать такое незнакомым людям. А ведь с Маи станется начать предлагать такое за столом, если мы все-таки доберемся до кафе.

Невысокое деревянное здание с высокими окнами действительно оказывается очень близко. Я оставляю коляску рядом с Джесс и детьми, а сам отправляюсь на разведку: и вправду стоит узнать, можно ли заходить внутрь с собакой или придется мерзнуть на улице. Румяная блондинка с бейджиком администратора не решается дать ответ сразу, но в конце-концов разрешает пройти тихонько в угол — и даже, когда я уже успеваю сходить за всей честной компанией, пропустить всех вперед и закатить коляску следом, приносит миску с водой. Правду говорят работники рекламного бизнеса: если хотите привлечь внимание покупателя, то разместите в рекламе изображение собаки или ребенка. По всей видимости, это и в самом деле работает практически безотказно.
Блондинка старается не замечать блестки на моем лица и количество разномастных детей. Очень старается.
Поставив коляску так, чтобы не мешала проходу, я дергаю пытающуюся залезть за столик Бию за капюшон:
— Так, куртки снимаем и сюда. Отдай зуб, дома уберешь его под подушку, — но пока мы возимся, сбросившая куртку Мая уже усаживается во главе и, по всей видимости рисуя в воображении невероятные картины, вдруг начинает вещать:
— Тетя Джессика, у нас с Джеком Т-А-А-А-А-К-А-А-А-А-Я ИДЕЯ!
Стойкое желание провалиться под землю приходится усмирить и получается это чуть проще, чем остановить Маю так, чтобы она в процессе не обиделась на весь белый свет. Нам жить под одной крышей еще несколько дней и последнее, что мне нужно, это детские обиды и истерики на пустом месте.

Так много различий: в воспитании и в поведении, в доступном и запрещенном; я усмехаюсь одними губами на рассказ о собаке, потому что точно знаю — в моей образе жизни ей не найдется ни места, ни времени, а Ен никогда не любила животных, чтобы позволять детям тащить в дом каждого подобранного на улице щенка или котенка. Девочки учились заботиться на иных примерах, ответственность и самостоятельность воспитывались в них совсем другими методами, возможно, повергнувшими бы в ужас добрую половину прогрессивных американских и европейских родителей, пытающихся воспитывать свое потомство по модным программам вроде «Монтессори». А вроде бы, мы оба живем в США. Вроде бы, наши дети ходят в американскую школу, общаются с американскими сверстниками, едят американскую еду и играют в американские игры, но неостановимое в своей чудовищности переплетение культур то и дело прорастает то с одной, то с другой стороны — я пытаюсь воспитывать их так, как делал бы среднестатистический американец, а кто-то в то же самое время тянет руки к «восточной системе» и искренне недоумевает, почему получается из рук вон плохо.
Мне интересно наблюдать за этой женщиной, видеть в ней собственную жену за крепко закрытой дверью: как расцветает, общаясь с детьми, почти не разделяя на своих и на чужих, как лучатся с легкой, неясной мне грустью глаза, как гармонично все это в теплом материнском образе. У нее есть муж? Он счастлив видеть ее такой? Задумчивые вопросы самому себе позволяют отвлечься, но мысли, бродящие в сознании, далеки от радостных.
«Вы папу-то спросили?»
С пустым взглядом куда-то сквозь, я выгляжу как человек, всеми силами старающийся не принимать ни малейшего участия в происходящем и от того глубоко и надолго погрузившийся в размышления с поверхностной примеркой последствий таких спонтанных желаний: и подумать действительно было о чем. Во-первых, в первую очередь стоило садиться на телефон и спрашивать у Ен, готова ли она к очередной поездке, из которой дети вернуться взбудораженными, обвешенными подарками — с каждым годом все больше и больше становящимися похожими на откуп от ответственности и участия в воспитании — и не замолкающими ни на минуту рассказами про «родственников», про «новых друзей» и самые светлые на свете впечатления — и девочки не видят, не замечают мелкой дрожи в руках своей матери, силящейся с искренним интересом рассматривать новые кадры с пагодами и огромными игрушками, не знаю, с каким страхом каждый раз она отпускает их в подобные поездки, как пересиливает истинное материнское чувство — каждый раз, и даже сейчас, когда девочки находятся со мной в буквально соседнем штате, в городе, до которого из Ротчестера можно добраться без проблем на автомобиле, Ен готова заламывать руки в назревающей алым цветом истерике и пить прописанные еще несколько лет назад успокоительное, неосторожно сворачивая пальцами ярко-оранжевую пластиковую крышку, потому что она всем своим сердцем, всем существованием своим — б о и т с я. И я понимаю ее страхи. Я знаю, что именно в красках рисует ее ожидание худшего, но ничего не могу с этим сделать. В уютном мягком мире наши дети настолько же хорошо отгорожены от моей жизни, насколько стоят у самого края, будто возле мутного стекла огромного аквариума — сколько еще лет пройдет до того, как они начнут видеть тяжелые скользкие тела подледных рыб и без преувеличения смертельно опасный отблеск стальной чешуи оттенком от острых зубов? Ен никогда не боялась за себя. Пожалуй, с такой силой — за меня тоже. Но одного раза в ее широко распахнутые кофейные глаза несколько лет назад хватило на то, чтобы ощутить с трудом поддающуюся контролю панику: как бы сильно она не доверяла мне, как бы страстно не хотела верить собственным представлениям о благополучной жизни, это чувство неотступно, душит и терзает — Ен знает, что встретившая нас в аэропорту высокая китаянка с теплой улыбкой на полных губах далеко не та любящая тетушка, о которой наперебой рассказывают дочери по возвращению, Ен знает, насколько прочно и с какой отдачей моя сестра повязана с «семейным делом», тянущимся из поколения в поколения и не хочет всерьез задумываться о том, какие на самом деле творит эта с виду приятная женщина за резными стенами и тяжелыми шторами гонконгского борделя; Ен знает — змеистая улыбка в экране мобильного телефона принадлежит не моей секретарше, во время видео-звонка так заботливо передающей девочкам чашки с белым чаем, эта улыбка женщины из черных веток и шипастых лоз, и старается не думать о том, что делали эти руки, в шутку ерошащие волосы ее дочерей; Ен знает и закрывает рот ладонями, чтобы ночью в пустой квартире не закричать от ужаса — тот мужчина, на плечах которого сидит, заливаясь чистым звонким смехом Мая, на самом деле никакой не «друг вашего отца из колледжа» — черт возьми, на той фотографии Тао смотрит точно в камеру и Ен прекрасно видит выражение его холодных раскосых глаз, навсегда запечатленных в кадре, и знает, знает, знает, что к пистолету и ножу руки этого человека привычны во много раз больше, нежели к ленивой переборке документов. Ен ставит тонкие сандаловые палочки возле алтаря и складывает ладони в молитвенном жесте: все, что она может себе позволить. Мучительная нехватка отчаянной смелости, невозможность разрушить для вида образцовую семью, и очередное покушение в шестнадцатом году — той ночью она засыпала вместе с дочерьми на одной кровати, обнимала их крепко, с тихими бессильными слезами от нестерпимого страха.
Ен знает. Я медленно провожу ладонью по лицу, стараясь сбросить отвратительно липкое ощущение беспокойства: скрывать жестокую реальность от дочерей я научился с избытком, однако — от взрослой и внимательной женщины? От троих детей вместо двоих с ложной радостью от того, что младенец не сможет рассказать о том, что случайно увидел или услышал? Один неверный шаг мгновенно поставит под удар не терпящих увиливания вопросов. Оставить дочерей с тетей — всегда рабочий вариант, чтобы отвлечься на дела, каждый раз превращающие туристические поездки в неприкрытую командировку, однако объяснить это Джессике? Один раз, возможно. Два, при хорошем раскладе — сестра прикроет, конечно, проведет экскурсию если потребуется куда-то сбросить несколько часов светового дня, но стоит мне покинуть излишне изолированный номер посреди ночи, стоит мелькнуть рядом человеку, вызывающему подозрения одним только своим видом... в конце-концов, придется сильно постараться, чтобы объяснить новым знакомым постоянное присутствие рядом двух человек, держащихся пусть и на расстоянии, но постоянно попадающихся на глаза — и едва ли хоть кто-то из туристов может похвастаться подобным неусыпным сопровождением, больше напоминающем неплохую работу безликих бодигардов, нежели дружескую компанию. «Мы в одном из самых крупных городов страны и здесь бывает не безопасно» — так себе оправдание, и оно не сработает с высокой долей вероятности, стоит только Джесс заметить подозрительно повторяющиеся лица. Я перебираю пальцами по краю стола, цепляясь взглядом за татуировки из цифр и символов — что скажешь? Просто такая работа, требующая осторожности и внимательности? Просто повторяющееся на протяжении недели совпадение? Просто излишняя мнительность?
Сотворенная дочерьми идея с каждой минутой восторгала меня все меньше. Слишком опасно — брать их с собой в Китай. Еще опасней — брать при этом посторонних людей. Вот и все. И даже при том, что новая знакомая скорее всего — это было бы уже через чур — не работает с полицией и не прячет под одеяльцем в коляске пистолет и жетон детектива, нелепо предполагать полное отсутствие у нее внимательности: я прекрасно, на собственном опыте не раз испытывал, насколько чуткими становятся находящиеся рядом со своими детьми матери и на какую скорость реакции становятся вдруг способны, хотя в одиночестве склонны к небрежности и даже неряшливости, я прекрасно видел это — и вот мать двоих детей в чужой стране, не женщина — древнее индуистское божество с сотней рук и тысячью глаз, не упускающая из видимости ни единой мелочи. Худшее придумать трудно; я едва успеваю остановиться, отточенным до некоего автоматизма жеста начав тянуться за сигаретами.
Женщина напротив пытается выиграть немного времени, отвлекая детей на сиюминутные хотелки, и я благодарен ей за эту попытку, однако провести так запросто Маю не удастся — пока сестра уткнулась носом в меню, с недюжинным ажиотажем вступая в спор с Джеком и с видом знатока пытаясь убедить нового приятеля в том, что сорбет это лучшее изобретение человечества, а все это глупое мороженное из невкусного молока сплошная гадость, Мая — о, конечно она вся пошла в мать — смотрит черными глазами в самую душу, вытягивая ответ как хирургическими щипцами. Когда-нибудь она станет похожа на тех женщин, что окружали меня большую часть жизни. Когда-нибудь — детские и мягкие черты лица заострятся, станут легкими и изящными движения, открытая и светлая мимика сменится неуловимой загадочностью, не успеешь заметить, не ухватишь, не остановишь процесс — маленькая принцесса из китайских легенд по крупицам соберет характер, станет наследницей и гордостью. Я устало вздыхаю, переводя взгляд на Джека и Бию, тычущих пальчиками в яркие фотографии на листе меню: а кем станут они? Кем станет этот мальчик, когда вырастет? Будет высоким или низким, отрастит кустистую рыжую бороду, найдет себе девушку, неуловимо похожую на мать или первую школьную влюбленность, поступит в колледж? Несмотря на то, что я всеми силами старался избегать для дочерей той же судьбы, чтобы была у меня, несмотря на какие-то успехи, повороты, перемены — я знал, какая их ждет жизнь и по какой дороге они пройдут. Не признавал этого. Не заострял внимание, но в глубине сознания — знал. А эта женщина с волосами цвета замерзшей меди? Она знает, какой будет жизнь ее сына хотя бы в ближайшем будущем? Делает что-то, чтобы изменить это или подтолкнуть, или же живет днем настоящим, осознанно не заглядывая на следующую страницу чужой книги?
— Diedie, — не заметно, но на мгновение меня передергивает. Конечно, они учат китайский. Как бы ни пытался я вырастить из обеих «американок», историческая связь с родиной тянет свои тонкие нити, никуда не пускает, — мы давно не были там, — само собой. Но я ведь не могу рассказать тебе, моя хорошая, что мы перестали ездить «в гости» по той причине, что отношения между триадами ухудшились и назревала очередная подпольная война, грозящая в любой момент вылиться на улицы города, привлечь внимание властей, породить беспорядочные убийства, нелепые смерти, в конечном счете — наказания со стороны правительства, не готового на помилование и разнообразие пресечений, и оперирующего только казнями. Я могу только печально улыбнуться в ответ и пожать плечами, соглашаясь, мол, действительно. Так бывает, у нас мало времени и мы копим на что-то особенное. Ведь в ее мире нет убийств. В ее мире нет мафии, нет проблем с законом, ее мир — благополучие и широкие горизонты, — и мы правда хотим поехать. Очень-очень, — она ведь уже говорит совсем как взрослая. Всего пара лет — будет не узнать. Она взрослеет отчего-то быстрее своей сестры, хотя на самом деле младше ее на год, — летом! — летом. Тяжело вздохнув, я протягиваю дочери руку ладонью вверх и тонкая ладошка ложится в ответ:
— Хорошо, — двое, казалось бы намертво, увлеченных выбором, вдруг навострили уши, — а мама отпустит? — вопрос-фальшивка. Даже Бию начинает тихонько хихикать, толкая локотком рыжего приятеля в бок: вопрос ради вопроса, потому что ответ мы знаем все трое; Мая деловито встряхивает волосами и вздергивает носик вверх, — посмотрим ближе к лету, как все будет, ладно? — посмотрим. Эта поездка — угроза. Нелепица, в которой трудно отказать, разве только хлопнуть громко ладонью по столу, рявкнуть строго одно короткое слово «нет» — но как объяснить им, что далекая и сказочная в их глазах страна вдруг стала недоступной, что в нее нельзя ехать вместе с друзьями, знакомыми, танцевальной группой и со мной одновременно, какие слова подобрать, чтобы не раскрывать правды?
В детском мире все просто. Друзьями на век становятся за пару часов от встречи, искренность — не скрывают, нет в них еще тех взрослых переживаний и страхов, нет ответственности, которую пока несут родители. Я смотрю на девочек, ждущих подтверждения, а не отмазок, вроде «посмотрим», «подумаем», «решим потом», им нужно ответить здесь и сейчас: какие подобрать слова? В их возрасте меня уже начинали погружать в этот мир. Безвозвратно, методично — чтобы потом даже мысли не зарождалось сбежать. Может быть, мне повезло с дочерьми — та колыхнувшаяся зависть, что у Джессики сыновья, могла оказаться губительной.
— Я все точно узнаю, — пауза. Осторожней со словами и обещаниями, — и расскажу тете Джесс. Договорились? — по глазам вижу, что нет, — давайте-ка такими планами будут заниматься взрослые, не то вам всем, — чтобы добавить веса шуточной угрозе, я указываю пальцем поочередно на всю троицу заговорщиков, — придется жить в палатке и есть кузнечиков.
Бию закрывает рот ладошками, жмется к мальчишке, словно хочет передать ему все свое отвращение от таких перспектив:
— Фу-у! — вот так уже лучше.
Только это никак не помогает разрешить дилемму с поездкой, которую каким-то образом нужно превратить в «туристический отпуск в экзотической стране». Я все там же, на том же гнетущем вопросом: как прятать неприглядное лицо изнанки Гонконга от Джесс? Поехать в другой город и снова рискнуть тем, что чей-то зоркий глаз прочитает значение татуировок и посчитает это «вторжением», что неминуемо поставит крест на всем путешествии? Избегать городов в принципе и тешить себя надеждой, что в деревне никто не узнает? Но дети захотят в Пекин, непременно посетить «Диснейленд» и утащить оттуда полные рюкзаки сувениров, а бывать в таких местах без охраны может быть слишком самонадеянно — в самом парке, конечно, ничего не случится, но дорога до него с легкостью станет не самой гладкой. Черт.
— Вот и договорились, — я киваю, ставя невидимую точку на этом обсуждении, и поворачиваюсь к Джесс, в тайне надеясь, что она придумает более весомое оправдание не ввязываться в эту авантюру сразу после знакомства, — обменяемся телефонами, — чуть усталая улыбка, — и «почтой», я могу прислать программу, по которой мы ездили в прошлый раз — чтобы не было каких-то неожиданных неприятностей, — спокойный и ровный голос, будто это все не есть та самая огромная и неожиданная неприятность, — посмотрите.
Наконец-то Мая довольна и подключается к выбору; пара минут — и дети сами машут руками, зовя к себе официантов.
Мне нестерпимо хочется выскочить на улицу и закурить. На худой конец, напиться, поэтому у подошедшей официантки, после того, как дети и Джессика определились с выбором, я заказываю ирландский кофе и пальцами показываю количество алкоголя, который жизненно необходим в этот момент. Детям приносят карандаши и раскраски по новой моде каждого второго общепита.
— Джесс, — убедившись, что дети отвлеклись, я жестом прошу женщину наклониться ближе, через стол, и обращаюсь тихим тоном, практически шепотом, — если согласитесь поехать, то я возьму на себя проживание — есть вариант с гостиницей или домом, — короткая пауза, чтобы подобрать правильное, уместное определение. Можно ли считать «триаду» семьей или со стороны это все больше похоже на секту? Забавно ведь, так подумать, — у родственников. Билеты и так не дешевые, — на другой конец земного шара они едва ли могли бы стоить так же дешево, как местные перелеты, — а я могу себе позволить разместить всех почти бесплатно, — я умалчиваю предусмотрительно о том, что в этом всем не участвует вариант «выбрать любую гостиницу»: кроме борделя Лилинг, у нас действительно есть всего пара мест, где можно остановиться без опасения ночных проблем и при этом на полном пансионате в окружении проверенных людей, — все-таки, это мои бесята это начали.
Потом ведь захочет спросить: «а кем вы работаете, если можете оплатить подобные вещи для фактически чужих людей?».
Это естественно — узнать о человеке необходимый минимум. Мы давно уже не дети и не может себе позволить оставаться в счастливом и блаженном неведении, мы должны все знать, ко всему быть готовыми — в нашем мире все слишком сложно.
— Территориально в Гонконге, — нужно принимать решения. Рано или поздно. Я добавляю, после небольшого промедления, — но при желании можно съездить в Пекин. Наверное, это звучит слишком монументально? — только теперь я позволяю себе улыбнуться. Какое количество американцев в самом деле было готово потратить сутки пути и круглую сумму на то, чтобы просто походить и поглазеть на древности, пробиваясь сквозь толпу узкоглазых людей с бесконечными фотоаппаратными вспышками? Никогда бы не поверил в то, что Джесс в принципе рассматривала вариант такого путешествия: тащиться на край света, когда здесь, в США, более чем достаточно своих достопримечательностей по куда как более приятным расценкам, — но у «нас» довольно богатый опыт таких поездок.

Этот сон я видел часто.
Черным пятном втекающая смолянистое чувство удушья накатывало каждый раз, стоило отпустить на мгновение вожжи, и погребало неизменно под собой малейшие проблески тепла, в мертвенный холод, в смертную тоску заковывая, и этой тяжелой ночью — как и прежде вновь, словно по давно заученному плану, по обведенному в круг числу календаря закралось, заставляя утонуть в глянцевых ледяных отблесках надуманно-радостное представление о грядущем дне, и снова под самый рассветный час, когда сон самый крепкий и самый сквозь то тревожный, и нет от него спасения, нет больше вокруг него ничего существующего и ценного, когда сон — как пророчество, если ночное маятное беспокойное чувство — как записанный черным по белому план, давно предопределенное предсказание того, что случится все равно, неизбежно, сколько не мечись и не бейся, сколько не пытайся вспять повернуть — гулкий, поверхностный сон черной водой заполняющий, заливающие легкие, сковывающий движения, оставляющий после себя смутные неряшливо оборванные воспоминания, искаженно запутанные, ошибочно кажущиеся болезненным представлением о том, что и вовсе не удалось сомкнуть глаз, и вслед за ним всегда неизменная усталость, невесомыми шагами следующая дюйм в дюйм за чудовищно медленно надвигающимся потоком. Я часто видел этот сон. Я сидел на низком стуле рядом со спящей женой и прислушивался к тихому стуку на грани слышимого — как резиновый мяч по бесконечно долгим ступеням вниз, монотонное «туп-туп-туп» и никакого постороннего света в сумеречном мареве; я видел этот сон и проживал в нем чужую жизнь, в которой прислушивался к тихому стуку, становящемуся неизменным в своей постоянности спутником, слепым поводырем сквозь несуществующие ступени с каждым опадающим едва слышимым ударом, вверх-вниз, «туп-туп», и думал тогда, что очень скоро снова окажусь в этой комнате, в больничной палате и у раскрытого гроба в единый бессвязный момент протяженностью из одной бесконечности в другую, и никогда не ошибался в этой мысли, никогда не оказывался в другом месте и при другом свете, только белая простыня, натянутая, прикрывающая опавшую в последнем выдохе грудь мертвой женщины, и не хотел плакать возле ее покойного молчания, но черные слезы безжизненным постукиванием по тонкой простыне вновь и вновь выдавали зацикленный звук, громко и непрестанно, «туп-туп-туп», и как бы ни хотелось тогда подняться на ноги, сбрасывая тяжесть черной воды, наползающей со стен маслянистыми разводами, не было ни сил, ни права такого, и каждый раз новым утром воздух казался прохладнее, чем обычно, какой бы на самом деле ни была за окном погода. Долгими отголосками — страшный сон о потерях и бессилии. Сегодняшней ночью под белой простыней я увидел своих дочерей.
Туп.
Можно было бы, бесспорно, относиться ко всему проще. Не верить в знаки и не замечать, как кто-то ведет по проложенному заранее маршруту. Убеждаться самообманом в том, что право прожить эту жизнь так, как самому захочется и покажется правильным и единственно верным — твое, только твое, безраздельно. Но в моей жизни не было места настолько опрометчивым представлениям о радужном и безоблачном будущем, и от того долгие черные сны, как лучевая болезнь, становились все более и более безысходными. Оставляли после себя черные обрывки опустошающего бессилия.
Дорого стоило — приводить себя в чувство.
Еще дороже — отмахиваться, не желая признавать, что знаю, конечно же знаю, в чем неосознанная причина предрассветной паники, о чем пытается доложить, достучаться подсознание в то время, пока прагматичный и холодный разум наконец-то отступает, позволяя провалиться с наступлением ночи в обманчиво-спокойное время, лишенное угрозы и напоенное ложным чувством безопасности. Мы никогда не будем спокойны. Никогда не станем свободны. Вот о чем говорят эти сны — о моих и только моих грехах, о черной липкой грязи, так близко подбирающейся к чему-то настолько светлому и беззащитному, как дети.
От кольнувшего в висках чувства назревающей мигрени я провожу ладонью по лбу, будто стирая неприятную болезненность:
— Конечно, — я с трудом «включаюсь» обратно, но минута промедления — все как прежде. Точно такой же снежный светлый день и дети кругом, с ажиотажем обсуждающие приятные мелочи, вроде поездок, ответственность за которые возьмут на себя угрюмые взрослые, и мороженого, которое нужно обязательно — если не сейчас, то в скором времени уж точно — попробовать все-все на свете, и слышу уже ясно, как и должно быть у нормальных людей, как Бию рассказывает своему новому лучшему другу про то, что в далекой-далекой Японии есть мороженое со вкусом «васаби», и пусть даже она не знает, что это такое, но очень хочет попробовать сама и с активностью заядлого маркетолога рекомендует другим. Слова Джесс вселяют в меня некую уверенность, но тянущее чувство неправильности не отпускает и не отпустить, должно быть, никогда: слишком много непредсказуемых переменных может оказаться в этой с виду рядовой поездке с заскоком на цивилизованный туризм. Спокойнее становится от того, что путешествия для их семьи не будут чем-то совершенно новым и в своем роде уникальным — как для тех людей, что за всю свою жизнь не выбираются дальше родного города. Но раскрученное уже до пределов беспокойство о том, как устроить в этом «желанном детьми приключении» бытовую историю в духе рядового отдыха у моря неотступно вцепилось в загривок. Не продохнуть, не сбросить. Ехать без охраны — самоубийство. Объяснять присутствие посторонних людей — немыслимая глупость. И пусть есть еще время продумать все как следует и тщательно распланировать любые возможные маршруты, это все — в любой момент может стать той самой историей, о которых трубит интернет и распаляется телевидение.
Наклонившись в коляске и пошарив по возможным местам нахождения искомого, я достал из складок теплой ткани бутылочку и передал через стол Джессике: забавно было вспоминать о том, как Шун Ен пыталась засунуть похожую в кухонную прихватку, потому что не придумала никакого варианта получше. Давно это было. Нескладно и нелепо. Воспоминания, которые следовало бы отпустить, чтобы больше не видеть черных снов.
— Обед к столу, юный господин, — и даже улыбка кажется натуральной. Нужно брать себя в руки, конечно, нужно оберегать — такие моменты, ничем не замаранные, ничем не испорченные, — понимаю, — но хочется крикнуть: черт возьми, да! Это форменное безумие! — только приходится сохранять вид спокойный и располагающий. И кажется, что я прекрасно знаю ответ на неозвученный детский вопрос, касающийся всей затеи — «ложь». Одна неподъемно огромная ложь своим детям и новым знакомым, без пауз и перерывов на бизнес-ланч.
— Без проблем, с каким?
В конце-концов, я не удержался и всплеснул руками: вот это новости.
Девчонки мгновенно навострили уши и свели взгляды на женщине.
Я всплеснул руками, сложил перед собой на столе, а сам в тот момент — должно быть, испытал облегчение. Если бы можно было отменить поездку в Китай и разменять ее не глядя на путешествие в совершенно любую страну — я бы сделал это не задумываясь. Ирландия, Шотландия — плевать, хоть ЮАР. Все это куда как более спокойные и располагающие к семейному отдыху места, в которых хоть на минуту, но можно позволить себе побыть полноценным человеком.
— Не думаю, что у меня много вариантов для ответа, — я улыбаюсь, подтверждая слова коротким легким кивком, — отличный план: и главное, честный, ведь мы понятия не имеем, что это за страны...
Мая сверкнула быстро черными глазами, не желая упускать возможность блеснуть отличными оценками:
— В Шотландии волынки!
В Шотландии может быть все, что угодно, но главное — там у твоего отца нет «работы».
— Коллегиально принимаем ваше предложение, — почти расслабленно, почти что спокойно, я тянусь за кофе, — звучит превосходно.
Вернувшаяся официантка на мгновение становится национальным героем: наконец-то на столе стоит заказанное детской братией мороженое. Звонкий стук пластиковых ложек. Замерзшие зубы и шепотом жалобы на то, что мозгу вдруг стало очень-очень холодно. Сами хотели. Вновь кивнув, я беру телефон Джесс, набираю американский номер для нового контакта, добавляю в него же и электронный адрес, едва не сбившись с личного на рабочий.
— Это — божественный ветер! — умиротворение трапезы разгоняет звонкий голосок. Перегнувшись через стол, Мая, очевидно заметившая излишней заинтересованность задержавшийся на моих руках взгляд Джесс и воспылав неосознанной детской ревнивостью, вдруг деловито указывает пальчиком на черное пятно татуировки, вырисовывающее понятную всякому арабскую цифру восемь, и вздергивает вверх круглый носик, в известной степени гордясь своими познаниями; я мягко накрываю ладонью ее маленькую руку поверх, будто пряча и одновременно останавливая от неуместных историй из старых сказок — страшных сказок, нестерпимо горьких на вкус, и как бы не старался, не смог уберечь, не смог оградить от чужих языков, от острого пристального взгляда непролазно-черных глаз, и вроде бы просто мелочь, крохотная крупица, наметенная восточным ветром, но мне ли не знать, чем неизбежно окончится попадание одной малой кварцевой песчинки в отлаженный часовой механизм. Что знает эта маленькая девочка, любящая красивые платья и музыкальные мультфильмы в любое время суток, о том, насколько плохой человек ее отец? Что ей будет дозволено узнать, а какая часть ее жизни станет бесконечным обманом, гранитной стеной то ли отрезающей, то ли в самом деле уберегающей от самых болезненных разочарований и чудовищных потрясений, которым закрыт вход в благословенную своей безмятежностью жизнь?
Насколько же это все эгоистично с моей стороны. Насколько неправильно, неоправданно, небезопасно в конечном-то счете все это настойчивое желание так часто видеться с ними обеими и делать вид, что там, всего в паре кварталов от погруженного в раннюю зиму парка находится червоточина гнили и грязи, насколько отвратительным, насквозь истлевшим представляется малейший отголосок этой привязанности — и то, что зарождает глубоко в груди под черными пятнами наделенных чужими словами символов свой собственный, ужасающий своей искренностью и неотступностью страх, места от которого не найти, спасения от которого не сыскать, и может быть есть на всей этой гребанной планете место, в котором дочери, ни в чем не виноватые дети смогут чувствовать себя в безопасности и   н и к о г д а   не будут оплетены красной витой нитью недоступной их пониманию власти, может быть есть какое-то более правильное, не в пример более разумное и болезненное решение, которого будет достаточно, чтобы навсегда уберечь их от своего мира, от своей давно расписанной чужими руками судьбы, может быть ведь так и что это тогда, если не удушливое эгоистичное нежелание их отпускать, отрывать от себя кровью и истончающимися нервами; сколько стоит теперь — держать лицо и улыбку при нем, и взглядом добрым обращаться к дочерям, искусно раз за разом пряча смертельную тоску в глубине груди, бьющуюся, грызущую изнутри тонкими змеиными зубами от бесконечно множащихся демонов из старых сказок, для кого-то являющих из себя единственно возможную реальность.
И что это, если не зависть — смотреть на приятную женщину, в блеске солнечно-рыжих волос которой теряется прохладное солнце, на совершенно незнакомую женщину из совершенно чуждого мира, на радость ее искреннюю, на счастье ее совершенно доступное, близкое, только ей принадлежащее; на ту заботу с долгим надсадным чувством затаенной обиды, когда смотрит так нежно и благостно на сына, баюкая в теплых материнских объятьях. Никто в этом мире не может быть спокоен полностью — никому не дано быть огороженным от бед и несчастий. От случайностей и несправедливостей. Но эта женщина улыбается своим сыновьям искренней любовью, пока я — боюсь привязываться. Боюсь признаться самому себе в том, что уже упустил тот момент, когда оторвать от себя дочерей стало невозможным, стало в единый незаметно сверкнувший миг сложнее, чем положить голову на плаху или нажать на спусковой крючок, приставляя к виску пистолет: и пусть никто не может знать о том, что случится с ним завтра, никто не может быть готов ни к беде, ни к радости, есть ведь какое-то пространство ничем не замутненного счастья. Того самого чувства, которое мне никогда не стоило себе позволять. И сейчас смотреть на эту женщину, на детей ее, на собаку даже — невыносимо тяжело. Почти физически болезненно. Да, любого может сбить машина и оставить калекой, или вымарать с листа истории всего лишь одной ошибкой, по самой банальной причине. Да, может скосить болезнь или катастрофа, сметающая на своем пути города. И все же — я неисчислимо высоко поднимаю шансы, навлекая беду одним только своим присутствием рядом с ними. Одним только желанием чуть подольше задержаться в их жизни, сохраниться в памяти, остаться полу-придуманным персонажем их историй, постепенно, с годами исчезающих, истончающихся, воспоминанием приятным и не омраченным, но этим ведь делаю только хуже. Только сильнее закапываю себя. Только серьезнее подставляю под угрозу их.
Нужно собраться.
Нужно придать окостенелому в миг выражению лица хоть какие-то благопристойные эмоции.
— Все ради девочек, — отзываюсь эхом на вопрос, прозвучавший сильно заранее: уже записан номер, и набрана почта, и телефон вернулся к своей хозяйке, а я только очнулся, чтобы ответить.
Но звучит это как очередное оправдание и очередная ложь — только из-за эгоизма.
Мая благополучно возвращается к мороженому, пытается ткнуть ложкой в порцию сестры, обе — не сводят любопытных взглядов с Джекки. Все хорошо. Пока — все в относительном порядке и столь же относительном спокойствии, и просто беседа за столом; даже собака притихла, набегавшись в снегу. Все хорошо.

— Я владею кино-студией, — заботливая пауза; верный подбор слов — вуаль, позволяющая не выбрасывать на стол все еще табуируемые даже в двадцать первом веке темы, — мы снимаем фильмы для взрослых, — ведь правда, так? Сколько лет даже стороной не приходило в голову — словно кто-то способен прочесть мысли, ухватить знание по краю мимики — задуматься о том, что «дела триады» тоже в своем роде работа. Нет? Нет. Служение, — не то, что стоит писать крупным шрифтом на визитках.
Как ведет себя американский делец, встречая такой вопрос? Как ощущает себя тот, кто лишает людей жизни своими ли руками, или крысиной возней посредников? Как отвечают «чистильщики» и «мафиози»?.. Я мягко улыбаюсь с тем ложным смущенным выражением лица, которое уместнее всего подойдет к ответу.
— А ваше занятие? — на самом деле: с неподдельным интересом; гораздо спокойнее узнавать о чужих делах, чем пускаться в распространенные рассказы о своих, все выискивая, где можно споткнуться, — кроме, конечно, охоты за неугомонными пацанами.
Постепенно память возвращается ко времени — скоро уже придется оставлять забавную и такую солнечную троицу, идти по делам, вести девочек на занятия, потому что Шун Ен будет недовольна, если они пропустят хотя бы одно, а сами ведь едва ли вспомнят, и все эти мысли кажутся очень бытовыми, очень семейными. Бесконечно неправильными. Словно украденными, спрятанными, исподтишка.
— Бию, — я отвлекаюсь, чтобы окликнуть дочь, и та смотрит в ответ исподлобья, внимательно, пытливо, прослеживается вот ведь дурная наследственность, — у вас ведь собраны вещи? — отрицательное покачивание головой было мне ответом. Значит вместо того, чтобы быстро забежать домой и прихватить рюкзаки, придется потратить уйму времени на поиски нужных вещей, одежды и все это упаковывать так, чтобы и ребенок разобрался, — тогда у нас тикают часы, — я стучу двумя пальцами по запястью, где нет часов, но этого жеста достаточно, чтобы начавшие было рассиживаться и пригреваться девчонки вновь ожили и завозились на своем месте: то ли обменивались очередной важной информацией с Джеком, ведь можно только сейчас, ведь телефоны и компьютеры еще не изобрели и нельзя упускать возможность, то ли заканчивали строить планы на путешествие, на которое выбили обоюдное «да» от взрослых, — так-то.
Откинувшись назад, я снова оборачиваюсь к Джессике:
— Скоро будем вынуждены вас оставить, — с непритворной опечаленностью, — но уверен, эти две бестии захотят вечерний звонок как минимум, а как максимум — еще раз погулять до отъезда, — легкое движение плечами, мол, ничего не смогу с этим поделать, — а вы ходите на какие-нибудь местные кружки или занятия? Может, это было бы неплохой возможностью их... — я не договариваю, жестом показывая в сторону детей «заклинить друг на друге и обсудить взрослые вопросы».