Доводилось ли тебе хоть раз в жизни видеть, созерцать с затаенным дыханием, как неудержимо несутся по обрыву с гор потоки воды? Стихия — дикая и необузданная, неукротимая, не подчиняющаяся, никому не подвластная от самой сути своей — стоял ли ты хоть раз, не смея отвести взгляд, напротив чего-то настолько непоколебимого ни временем, ни посторонним желанием? Тот вид умиротворяет настолько же сильно, как повергает в смятение. Холодная и удивительно свежая вода, далекая от политики и идейности, от мелких человеческих забот, суеты и распорядка, вода с привкусом тяжелого железа и первого талого снега, от нее сводит зубы и ею обжигает докрасна ладони, был ли ты когда-нибудь так близко к ней? Что бы она тебе смогла напомнить? О чем, может быть, породила бы сомнения? Она пенится, с огромной, неописуемой силой сшибая все и всякое на своем пути, не оставляя ни единого шанса на спасение или бегство, но стоит подставить стекло под ровные тугие струи, стоит замедлить ее на мгновение — наполнить бутылку с крепким дном — и в миг теряет все свое великолепие. Нет больше захватывающей дух чистоты и красоты. Только воспоминание, отдающее привкусом земли и пепла там, на дне стакана или в бутылочном горле.
Видел ли ты когда-то хоть что-то настолько же великолепное? Испытывал ли эмоции, сродни тем?
Мне кажется, что я выстоял под этим бурным потоком.
Мне кажется, что я смог дойти до нового перевалочного пункта — и заработал, как собака, какую-то поблажку.
   
А как проходят ваши будни?
   
Хваленое искусство гламура, воспетое в песнях молодых и уже начинающих собирать свою старость певичек.
Женщина в изумрудном платье танцует босяком в ровном кадре клипа — когда-то — шорох одежды, шелест голосов; я отвечаю на приветствие знакомого коротким кивком, достаточным для одобрения и выражения благодарности за приглашение: если мне довелось оказаться в Нью-Йорке, то нелепо будет воротить нос от предложения занять чем-то спокойный и лишенный иных дел вечер. Все лучше, чем запереться в гостиничном номере в обнимку со старой музыкой или тонкой каллиграфической кистью над белоснежной рисовой бумагой, до глубокой ночи слушая услужливый голос в телефонной трубке, тянущейся невидимым проводом до самой Филадельфии. Там, на обратной стороне, ждет огромный ворох дел, который встретит уже по приезду, окунет в себя, как в старую книжную пыль, и не отвертеться — я принимаю приглашение Роберта, едва тот успевает закончить, и вот в день торжественного открытия как по часам на месте. Черным пятном посреди всеобщего нарядного великолепия. Нью-Йорк не кажется мне чем-то особенным, и нет интереса в том, чтобы самостоятельно искать себе занятие. Так себе отдых. Так себе настрой.
Нью-Йорк — весь в том, что происходит в этом зале. Дизайнер и его модели борятся за внимание. Пыль в глаза, огромные суммы, выброшенные на ветер одного только вечера: я понимаю это стремление, я сам вложил ничуть не меньшие суммы в новое дело, но, возможно, оно принесет мне больше выгоды, чем этот шоурум своему владельцу и идейному вдохновителю. Должно принести.
Из мыслей толчком выбивает неловкий удар в плечо, заставляющий инстинктивно посторониться в сторону и выставить перед собой ладонь, чтобы вдруг не навалились, не вторглись беспардонно в с новым рвением обороняемое личное пространство — чувство, глубоко и крепко сохранившиеся даже спустя много лет, заполнившихся вроде бы событиями и прикосновениями совсем иных расцветок, но от чего-то тяготящее, не теряя настойчивости; губы с небольшой заминкой — оттяжкой — трогает дежурная в своей корректности улыбка: «ничего страшного». С едва заметным акцентом речь по обе стороны.
Рассеянный молодой мужчина в по-местному насыщенного цвета одежде — ужасное сочетание, солнцем обласканные волосы диктуют образ бледного лица, но стоит опустить взгляд ниже, как все обращается в мертвенную бледность от отсветов пиджака — выглядит так, словно только что был поднят с постели, выдернут из умиротворения чьей-то безжалостной рукой и вброшен в толпу плавно перемещающихся с места на место людей, и на мгновение моя улыбка становится чуть более располагающей, чем следует — некоторым людям бесполезно нанимать штат стилистов и косметологов, внутреннее отчаянное творческое начало рвется наружу и никогда не будет причесано так, как нужно; мне ли не знать, насколько недолговечными бывают попытки выглядеть хоть самую малость лучше, чем есть на самом деле. Я окидываю его взглядом, опуская ладонь.
Ничего страшного. Мужчина теряется за спинами, высокими прическами, покачивающимися бисером серьгами и струящимися запахами духов.
Белая драпировка — задеваю пальцами, проходя стороной. Белая женщина — смеющаяся под искрящейся вуалью с голливудским шиком, щелкнуть фотоаппаратом, запечатлеть на подарочной открытке вместе с последним поцелуем выгнувшейся в пояснице Мэрилин Монро с золоченой родинкой над губой, коснуться невесомого газового шелка с многочисленных юбок, отдавая положенное почтение чьему-то труду и творческому замыслу. Белый порошок — неосознанное движение пальцами к лицу, сжать ноздри на пустой вдох, словно в поисках чего-то или кого-то лавировать между сплетенными разговорами людьми. Белый снег — какова вероятность в огромном городе вновь встретить женщину, которую сам же выгнал сюда?
Найди, чем заняться, пока это все не превратилось в бесконечный парад переживания.
Я задерживаю взгляд на отражении в зеркале, отмечая недобрые тени под глазами, встряхиваю головой, наводя беспорядок в непривычно коротко подстриженных волосах; я смотрю на человека, которого перестал узнавать, и теперь особенно четко понимаю, что какой бы ни казалась простой работа по выкупу и переоформлению студии «Boost Videos», это заняло немало времени, еще больше сил и в конечном счете наложило свой полупрозрачный отпечаток — возможно, мне стоит больше отдыхать и реже развлекаться самокопанием, может быть пришла пора перестать есть мясо или читать по утрам новости, или увеличить количество часов, которые можно потратить на уединение в спортивном зале, попробовать йогу или прыжки с парашютом, найти безотказный способ перестать быть постоянно усталым с головой, клонящейся вниз, вырваться из бесконечного колеса всего на пару шагов и тогда, вполне возможно... мелькнувший с края зрения белый отсвет чьего-то лица вновь не дает прийти к внутреннему согласию и я оборачиваюсь, прежде чем человек успевает произнести первое слово изображая всю ту же отработанную улыбку, успевшую опостылеть за проведенное в высокопарном светском обществе время. Улыбка проходит вхолостую: с этим человеком мы уже виделись.
— Не откажусь, — смотрит хитро, будто знает что-то. Рыжая шельма. Не кажется теперь таким уж потерянным и по-несчастному скромным в ворохе чужих парадных платьев, то ли расслабился, то ли поднабрался, и даже спину держит как-то ровнее — я едва заметно склоняю голову на бок, соглашаясь на предложение, чертовски удачно сплетающееся с собственным сугубо прагматичным желанием надраться и не доползти потом до номера в гостинице, очень своевременно, — красного, — общение с американцами редко приобретало формат более раскрепощенный, чем со знакомыми на отчетливом расстоянии вытянутой руки: не клеилось и не срасталось чего-то доверительного, и может быть виной тому различия в воспитании или взглядах на жизнь, может быть собственное нежелание подолгу задерживаться рядом; с женщинами было проще, почти не прогадаешь, перехватывая в полутьме изящное запястье и губами прикасаясь к тонким голубым полосам вен на изгибе кисти — я одергиваю себя, ушедшего в темные дебри затянувшегося воздержания, и с новым интересом смотрю на вчерашнего студента, — но лучше 150 коньяка Courvoisier, — он ведь не американец? Эмигрант, может быть, или приехал в Больше Яблоко по делам и держит под сердцем билет на обратный рейс, и найти в этом всем плюсов удается во много раз больше, нежели отталкивающих минусов, и без былого раздражения я отмечаю словно испытывающее, прощупывающее возможности прикосновение к спине — слишком долгое, чтобы быть простой случайностью, слишком уверенное, чтобы спрятаться под маской встречи двух старых добрых знакомых. Я усмехаюсь про себя: никогда ведь не угадаешь, что получишь в ответ на заинтересованность. Ни одной подсказки, пока не подойдешь ближе, и можно сколько угодно искать все эти кольца на большом пальце, водить носом по обороту рубашки в поисках излишне жеманных запахов, как наводки, можно напрямую рискнуть и задать вопрос, но в любом случае градус риска, случилось подобной встречи не в стенах очередного полузакрытого гей-клуба или посреди до отвращения яркого парада на одной из марафонных трасс, колеблется на опасной отметке. Заведя руку за спину, я перехватываю за ладонь без лишней резкости, сжимаю коротко и сильно чужие пальцы. Но чтобы вот так смело?
— Мы успели перейти на «ты»? — вскинутая изломом бровь, совсем немного — насмешливо, совсем отчасти — недовольно; неформальное общение в этой стране буквально на каждом шагу, переступает порог делового разговора быстрее, чем успеешь опомниться, и это несомненно будет до последнего дня в этом мире ставить меня в краткосрочную паузу, взятую, чтобы пообвыкнуться, — нет. В последнее время меня мало интересуют женщины.
О вкусах не спорят. Но не соврал ведь ни единым словом, не покривил душой ни перед незнакомцем, ни перед самим собой: после развода и всей той лжи во спасения, которую пришлось городить высокими стенами, я действительно позволял себе только редкие одноразовые встречи и ни разу еще не повторился с выбором, но медленно клонила усталость от нежных лиц и мягких прикосновений, от требований, спелыми ягодами созревающих, стоит только размякнуть, расщедриться на телефонный номер, и интерес плавно сместился по известному с молодости маршруту в сторону гомосексуальных связей — до той поры, когда в очередной раз напомнила вселенская сука справедливость, что от пидоров в отношениях ровно столько же — если не больше — проблем с высокодуховным, высокоморальным и тошнотворно правильным. Каждый третий как по щелчку — ни дать, ни взять принцесса Диснея с плоской грудью и членом в узких спортивных трусах, готовая распевать хрипловатым голоском из окна снятого на одну ночь в филадельфийской, нью-йоркской, гонконгской, шанхайской гостинице про птичек, бестолково щелкающих обманчивыми клювами, про бабочек, звезды с неба и принцев с приданым и далекими планами на счастливую моногамную жизнь. Сторониться подобного, как огня, я начал даже быстрее, чем окончательно понял, что именно во всем этом раздражает сильнее всего. Блять, все, что мне нужно было от них в постели — послушание, все, что нужно после — гребанное молчание.
Обойдя стороной мужчину, левой рукой касаюсь его запястья, делая паузу прежде чем сомкнуть пальцы и, держа так, внизу, подальше от шальных любопытных взглядов, веду за собой по выученному маршруту к высокому столу, заменяющему на развернувшимся с нового ракурса рауте барную стойку в любом другом приличном заведении; крепко, чтобы не выдернуть.
— А ты? — рукава и полы пиджаков ниже к укромной полутени с яркими отсветами огней над головой, проблесковых маяков, болотных светляков, дробящихся в зеркалах расплесканными брызгами. Мертвенно-белое поверх естественно светлого, — один, как перст, — я не делаю намеков; я не делаю посторонних движений, кроме затянувшейся хватки на чужой руке, — решил подыскать на месте? — хрустнет под каблуком лакированного ботинка рассыпавшаяся час назад серебряная и золотая мишура с потолка высоко над головой, качнется в свободной ладони бокал — конечно, ни о каком крепком алкоголе и речи не идет, и то, что есть возможность выбирать между винами, заботливо демонстрируемыми с организаторской стороны пустыми бутафорскими бутылки возле череды пустых, ждущих часа своего выступления бокалов, идеально прозрачных, невероятный сервис с намеком на как бы получше показать себя и свое заведение, — и как? Есть успехи? — темный — теплый — заинтересованный взгляд натыкается на острые скулы. Чуть встрепанные волосы, на ощупь, должно быть, что жженая солома поздним летом.

н а п у д р и в   н о з д р и   к о к а и н о м
я выхожу на променад
и   з в е з д ы    с в е т я т    м н е    к р а с и в о
и симпатичен Ад ;
     

[indent]Дорогого стоит сдержать усмешку на это кокетство с робкой улыбкой, отметить быстрым внимательным взглядом и ничего не ответить; придержать насмешливый комментарий при себе, словно можно спугнуть — и можно было бы, не будь он главной причиной завязавшегося разговора. Совсем иначе — начни я с предложения потратить время на нечто более увлекающее и сбрасывающее вместе с одеждой обязательства, но — это ведь чужой интерес. Чужие шаги по неровной почве в полной темноте и неизвестности, осторожно и чутко, можно ли, не последует ли резкий отказ, на который обернутся сотни глаз, останется ли постыдным следом, тянущимся долгие дни и каждый раз заново прокручивающимся запомнившим момент позора мозгом.
[indent]Сколько нужно выпить алкоголя или закинуть в себя наркотиков, чтобы почувствовать свободу и спокойствие?
[indent]Что даст волю и развяжет руки?
[indent]И какими вопросами стоило задаться прямо сейчас, чтобы не обжечься, столкнувшись с ответами потом?
[indent]Позволь себе совсем немного вольностей:
[indent]п р и к о с н о в е н и е —
[indent]табу.
[indent]Вместо того, чтобы сразу после тонкого намека с движением головы на освобождение выпустить запястье мужчины, я только крепче сжимаю пальцы поверх кости — никуда не убежишь? вот как, — на секунду, на мгновение подтекста, и медленно расслабляю пальцы, будто неохотно — тогда постарайся, — царапая поверхностно ногтями, когда лишенная поддержки рука остается свободной, качнувшись инертно к телу; я отворачиваюсь к столу, откровенно по-напускному демонстрируя большую заинтересованность представленным выбором вин, нежели вторгнувшуюся в личное пространство компанией, и взгляд перебирает витиеватые названия на этикетках, пока, наконец, не делается выбор в сторону красного сухого — и не зажмуривайся, если из разворошенного любопытством гнезда покажутся блестящие холодом змеиные глаза — и в ладонь приятной прохладой ложится покатый стеклянный бок наполненного бокала. Сколько раз подобные разговоры с лениво завязывающимся знакомством на границе культурного и порицаемого приводили в конечном счете в постель, ни на минуту не теряя границ тщательно выверенного расстояния между личным, сугубо интимным, и поверхностно заинтересованным? В скольких случаях на моих плечах покоились тонкие женские руки — длинные стройные ноги — а в скольких пальцы сжимали крепкое горло под кадыком, вдавливая в измятую постель и грозя навсегда оставить без воздуха в отнюдь не игривой, так часто излишней жесткости? Отпивая из бокала слишком большим глотком, почти половину от налитого, я всерьез задумываюсь над тем, насколько этот человек, вдруг выпавший головой вперед из насквозь искусственных, золочеными нитками прошитых объятий богемы, отдает себе отчет в том, к чему клонит и о чем спрашивает в пытливом ожидании ответов: насколько серьезен слишком светлый взгляд, насколько нарочито корректны и осторожны обманчиво неловкие движения и случайные касания по самому краю; и мысленно смеюсь, изображая увлеченность чем-то там, за пределами завязавшегося разговора, притягивающего может быть сильнее возможных перспектив, и вновь выстраиваю тем самым умиротворение в границах дозволенного — светская беседа, не притягивающая к себе ничьих любопытных взглядов, как под копирку через тонкую бумагу точно такая же, как и многие здесь в то же время, в схожих местах, с похожими людьми в отблесках украшений и перьев харизмы, бросить в лицо веером, выплеснуть опивками из стакана, никакого «мы» сквозит в каждой женской улыбке, только безраздельное «я» в коротких учтивых кивках мужчин, посмотри, каждый, что канатоходец на звенящей на разрыв леске над бурлящей цветом пропастью, но присмотрись, как бьются отражения, теряются в стекающем свете под ногами, смазываются чьими-то руками и голосами, тонким верхним слоем стекает патина вышколенной культуры, неизбежно под собой обнажая обычных до скуки, на вид ничем не примечательных людей, легко подверженных сомнениям и желаниям, но призвавших самих себя сохранять практически средневековый паритет перед кем-то, о ком шепчется великая и всесильная общественность, держать лицо, надвигать поглубже на лицо тряпичную, медную, кожаную маски, и каждый секрет до последнего держать подальше от глаз и ушей — рафинированное счастье успешности и творческого подъема, голливудская улыбка напоказ, кто ты, если не надетая с утра оболочка. Непрекращающаяся игра в пятнашки сводит скулы похожестью на постоянную подковерную борьбу с голосами сквозь тонкие резные стены красного дерева, тянется, касается постоянной потребности держать себя полным внимательности и готовым быть, не расслабляться, к тому, что сказанное против тебя слово станет последним: и как бы сильно не различались миры и цели, в них преследуемые, я не первый уже раз ловил себя на некой схожести. Как качнувшая залитыми лаком кудрями красавица в платье с глубоким декольте изображает идеально нарисованными поверх лица губами располагающую улыбку, так щурит антрацитовые глаза в красном шелке встречающий на пороге пагоды Гонконг — и не знаешь, чего ждать и от одной, и от другого. Невозможность доверять и красоте, и простоте — когда она начнет действительно тебя тяготить? Впрочем, все намного проще, чем ты думаешь. И выбирать особо не дают и не дадут.
[indent]Позволь себе совсем немного отрешенности:
[indent]ж е л а н и е —
[indent]спонтанность.
[indent]Это обещало быть интересным. Смещаясь в сторону, когда к столу подходит невысокая полноватая женщина, перекинувшая через локоть тонкую цепочку крохотной — на одну монету — сумочки, я плечом касаюсь плеча собеседника, но смотрю целенаправленно сквозь него, далеко за спину, игнорируя деловитую женскую возню в выборе напитка:
[indent]— Слегка затянут, — в тихом голосе сквозит непритворная скука. Женщина не обращает никакого внимания на стоящих рядом, тычет пухлым пальчиком под тяжелым перстнем в бутылку розового, словно торопится куда-то, ее ждет мужчина, собачка, почтовая марка с беззубым диктатором или шофер с огромным членом изнывает от бездействия в хозяйском автомобиле, — я был бы рад уйти, — женщина погружена в свой выбор, — раз кончилась официальная часть, — ладонь без утайки ложится на бедро, спокойно и уверенно поверх темно-фиолетовой ткани брюк — брось еще раз этот взгляд исподволь, сверкни светлыми глазами из-под почти невидимых ресниц, жженый человек, ведь никто не смотрит, всем наплевать — смещается чуть дальше, ближе к паху, но замирает на том расстоянии, что можно еще счесть, пусть с натяжкой, приличным, — но в отеле совершенно нечем заняться вечером.
[indent]Спроси себя: как бы ты вел себя еще несколько лет назад?
[indent]Свободней, наглее или, может быть, ничто из подобного и вовсе не закралось бы в твою голову, занятую совершенно иными вещами?
[indent]Как успевают измениться взгляды на жизнь, стоит дать им немного времени или поставить в незнакомые обстоятельства?
[indent]Я вспоминаю прошлый год и мальчишку с раскосыми глазами, метиса, который едва не спрыгнул с моста, вспоминаю теплые руки его, полные благодарности глаза, снизу вверх смотрящие, и голос, полный признательности и, может быть, даже в чем-то доверия — и вспоминаю его же, распятого, разложенного перед камерами, проданного и преданного. Вот, к чему могут привести случайные знакомства и излишняя простота.
[indent]— Не первый, — пожать плечами — вскользь продолжить прикосновение — отстраниться, все невзначай, все лаконично и ровно; я давно избавился от того смущения, что считалось хорошим тоном: работая в окружении откровенного и неприкрытого, быстро забываешь о поставленных обществом табуированных темах и образах, все открыто, все напоказ, и нужно собираться сознательно, чтобы вернуться в поток, — это не мой любимый город. Но иногда заносит, — заносит. Я ловлю взгляд, травянистая зелень на дне прохладного ручья, проблески притихшего солнца, и хочется коснуться ладонью лица, под пальцами разбудить свежий запах, по-летнему тягостный, тронуть светлые волосы, предугадывая ощущение, изучить как что-то самобытное и новое, не столь искусно вытесанное, не вырезанное из холодного камня идеальными чертами, а что-то — может, более простое? — интригующее вдохновленностью неизвестного творца; так тянутся люди, выросшие в окружении идеальных вещей, к чему-то совершенно чуждому им, простому и самодельному, тратят деньги на лишенные изящества и гладкости кустарно сделанные вещицы, восторгаются приземленностью совершенно искренне. Когда-нибудь в моей постели надолго останется рыжая простая девчонка, курносая американка со светлыми глазами и открытой широкой улыбкой, когда-нибудь ее легкость и незамысловатость станет настоящей отдушиной, позволяющей скинуть тесный костюм — когда-нибудь, может от желания снова и снова прикасаться к таким простым и приятным вещам, а может — как дань первой встрече. Но это будет потом. Это будет не скоро. А сейчас — летний мужчина с чертовщиной во взгляде, разрастающаяся острием вниз горечь полевой травы и выверенная улыбка ему в ответ.
[indent]— Мне по душе вечера, в которых участвует чуть меньше людей, — я отхожу в сторону, ловко цапнувшая округлыми ладонями два бокала женщина мельком бросает лишенный заинтересованности взгляд на нас и теряется за мишурой, охотно принимаемая обратно в компанию зала; я отхожу в сторону — и приглашаю, расскажи мне, п о к а ж и  мне, чем можно заняться вечером, когда нет желания бросаться виртуозно построенными фразами и держать марку вышколенного поведения, совсем не к месту с французским акцентом и очень по-американски, п р о с т о   о д и н, если действительно хочешь этого, — но в которых ведут себя чуть громче.
[indent]Кто ты? Я запрокидываю голову, чтобы взглянуть на него сверху вниз — ты просто скучающий человек не из этого места? Как ты оказался здесь? Что помнят твои руки вернее, изящную кисть с беличьим ворсом или сухой треск компьютерной клавиатуры?
[indent]— Здесь слишком много мишуры и одежды, — я бросаю фразу будто бы без смысла, просто так наотмашь, взглядом провожая мужчин и женщин, отдающихся музыке с точной дозировкой позволенных и уместных движений, высчитанных жестов, чтобы никому и самим себе в первую очередь не доставлять комфорта, и слепо встряхиваю ладонью с расслабленными пальцами, высказывая пренебрежение всеми на свете раутами и творческими открытиями множащихся как опухоли заведений, безликих, пусть и звездами отмеченных, — много напускного, — кто ты? И можешь ли предложить что-то более интересное и — приятное? Взгляд на мужчину становится насмешливым — испытывающим — подначивающим, — а как ты считаешь? — я допиваю вино, отставляя на стол пустой бокал.

Улыбаться робко и мило, так, чтобы нравилось всем, и ничего не говорить, только вникать, только подчиняться, пока не понравится, пока не затянет. Что мне было нужно от этих поездок? Притвориться, может быть, кем-то другим? Снять с первого встречного лица манеру поведения, привычки, взгляды на жизнь, чтобы на несколько дней в «вынужденной» командировке побыть кем-то, не похожим ровным счетом ничем, ни одной деталью или манерой на себя самого. Было ли в этом желании что-то разумное? Нет. Было ли место для ни к чему не обязывающих развлечений? Несомненно. Но если избавиться от самого себя, прочно, навечно влитого в каменное лицо, я не мог, даже если бы постарался сильно, упорно — то повестись на уловку незнакомца, что может быть проще. Переброситься парой фраз. Перешагнуть пару невидимых линий. Ответить, спросить, узнать просто для того, чтобы было комфортней, и вот ужи чьи-то запястья под ладонями горят внутренним пламенем и в глубокий омут расширяются зрачки.
— Гонконг.
Мне не за чем врать. Мне не за чем выдумывать воздушные замки перед человеком, о которого один только взгляд — нет ни имени, ни статуса, ни малейшего хотя бы узнавания, чистое пространство, не запятнанное общепринятыми светскими нормами. Я отвечаю коротко и без запинки — и ничего не происходит. Никакого откровения, никакого личного и восхищающего — к моему лицу любой китайский город ляжет росписью в родильной метрики, как родной и уместный, я знаю это, я вижу во встречном взгляде — мне нравится, что тебе это не интересно. Хоть Сидней, хоть Токио. Урегулировать формальность просто для того, чтобы заполнить разговорную паузу, вот и все, что в действительности требуется; легкая завороженность не отводить взгляда от его неосознанного движения, быстро языком по тонким губам с привкусом вина — нескладный, закрытый, запихнутый в не идущий ему костюм человек напротив. Что в этом такого? Я коротко усмехаюсь, стараясь не повторить этого жеста зеркально.
с б е ж а т ь   о т с ю д а.
Как школьники с вечеринки в спортивном зале, уставшие от танцев, дурацкой музыки, недоступных девчонок с едва начавшей оформляться грудью, юркнуть за дверь и бежать по пустому коридору, задыхаясь и поскальзываясь — так незнакомо и забавно.
Но видишь, как все становится просто, стоит только перестать постоянно смотреть с оглядкой на других?
Как все просто, если тебе нет никакого дела до того, как посмотрят и что потом начнут азартно обсуждать за спиной.
Кивок — неплохое красное вино, еще раз медленно — коньяк еще лучше, я усмехаюсь краем губ этой смелой наглости, которую ждал, на которую выводил невесомыми подначиваниями:
— А на что еще там открывается неплохой вид? — умиротворенно. Может быть, что-то лучшее, чем шумный город? Может быть, что-то вроде картин или бесконечного черного неба? Я задаю этот вопрос настолько будничным тоном, что он действительно звучит как уместный — о погоде или о хобби, о последнем просмотренном фильме или о предпочтении в винах за званным ужином, и держать маску напускного безразличия я могу долгие часы, выпытывая без малейшего усилия чужое откровение.
— Почему нет, — неопределенное пожимание плечами скрывает глубоко запрятанное ликование: черт возьми, тебе уже не шестнадцать, ему ведь тоже сильно за двадцать, подростковый спешный секс по закуткам и темным углам давно потерял все свое молодое и пьяное очарование, нужно выдерживать интригу и недомолвки, неловкость случайных поцелуев подальше от чужих глаз давно выросла в неловкость серьезных людей, накрывающихся с головой одеялом и держащих личную жизнь надежно и прочно, безвылазно в толстых стенах спальни. Остепениться и не поддаваться, уже пора быть семьянином и консерватором, налепить на заднее стекло личного автомобиля наклейку с гордостью за детей и хвастаться фотографией жены в бумажнике — или бесконечно скрываться, ночью, утайкой, кривыми маршрутами под горячую руку любовника — не любовницы даже — чтобы на утро снова, как вор, к домашнему очагу. Самое время связать себя серьезными обязательствами. Я отмахиваюсь от этих мыслей, лавируя между людьми в зале, и чувствуя за спиной неотступное присутствие случайного выжженного человека.
Такси встречает у выхода, моргнув приветственно фарами.
Почему-то так бывало только с «местными» — в то время, как для них манящей экзотикой становился черный шелк волос, укрывающих изящным полотном тончайшего мрамора плечи, каскадом ниспадающий на птичьи в хрупкости своей ключицы, завешивающий на мгновение взгляд антрацитовых, кофейных, землистых глаз в узком росчерке угольных стрелок, для меня — наскучило, свыклось, вызывало только флером ассоциации с древней чернильной живописью, для меня — что-то совсем не изящное, в чем-то грубое, неотесанное, влекло и манило все той же экзотикой и непритязательной красотой, насыщенность цветом и разлитыми невпопад красками, и долгое время даже последняя продажная грязь, разукрашенные косметикой и одеждой шлюхи выигрывали у заключенных в струящиеся ткани женщин с ловкими чуткими руками, это иначе, чем хмельная и тянущая любовь под источающими сандал и миру курильницами из вымореного дерева, это иначе, чем простое удовлетворение плотского желания — некая потребность изучать и исследовать запрещенное всеми постулатами, традиционными и религиозными устоями, сильнее любого афродизиака — не объяснить самому себе, не оправдаться, и пусть все еще восторгает великолепием оставшаяся далеко, будто в параллельном каком-то мире в роскоши изящная женщина или томный мальчишка с полными губами, это — так же бесхитростно и просто, как притяжение магнита и столь же закономерно, как восход на востоке с золотыми волнами по крышам древних пагод. Вместо серебра и золота — латунь и медь. Ценно в своей дешевизне и привлекательности податливого рукам металла.
В салоне такси на заднем сиденье я опускаю стекло, закуриваю без спроса, лениво щелкая зажигалкой, и между нами — пространство, заполненное молчанием. Мы едем с деловой встречи, с затянувшегося до позднего вечера совещания, мы — серьезные люди в строгих костюмах, и водитель равнодушно везет по указанному адресу, не пытаясь завязать разговора. Можно было бы: навалиться сверху, срывая пуговицы в первые минуты показавшегося отвратительным фиолетового пиджака. Можно было бы: руку на колено свойским жестом, неотступно лишний раз подтверждающим настроение. Но я отворачиваюсь к окну, провожая взглядом сменяющиеся вывески неонового света, смазанные фигуры людей, встречные автомобили в отблесках фар, чуть щурясь; и, когда сигарета заканчивается, оставаясь в расслабленных пальцах подгоревшим фильтром, я все равно не начинаю разговора. Никакого контакта и кажется, что все это ошибка, неловкая какая-то шутка, беспардонно затянувшаяся, нужно скорее хлопнуть в ладоши и рассмеяться, что все это обман, любимая американцами наебка и ничего из намеками озвученного не будет, быть не может — я склоняю голову, прижимаясь виском к прохладе автомобильного пластика, и уверенно держусь от чужого цвета на расстоянии излишнем, чем показывают в романтических комедиях.
Первое — единственное за все время — слово только после того, как получившее безналичный расчет такси закрывает свои двери и плавно трогается от тротуара по новому заказу; слово негромкое, медовое в своем спокойствии, не подкрепленное ни жестом, ни лишенной колебания мимикой:
— Веди.
Показывай.
За дверью подъезда — в гулкой тишине, подхватывающей шаги музыкальным отзвуком от стен — я вновь одергиваю его за руку, заставляя остановиться, замереть под медленным — испытывающим — исследующим — прикосновением ладони к шее сзади, теплом над тонкой светлой кожей, остро очерченными позвонками, лишенный властности интерес, спущенный с поводка и показного безразличия к очевидному пути; я касаюсь грудью его спины всего на несколько секунд, чтобы позволить себе узнать чуть больше возможно слишком заранее, чем следует — только отчаянный игрок решит тратить время на то, что может не устроить — я никогда не любил принимать участие в сомнительных лотереях и потому глубоким вдохом ловлю запах чужого тела, жженой листвы, горелой по осени жухлой травы, кислых яблок-паданцев в раскатах далекого сырого воздуха, почти трогаю губами оттенок, смешавшийся с чужими духами — женскими — дезодорантом, горькой перечной мятой. В то время я часто курил сигареты с ментолом или терпкими мятными добавками в крепком табаке. Сигареты под золотом кольцом на черной бумаге. С того времени — я возненавидел этот запах так же искренне, как когда-то любил.
Отстраняясь, я оставляю его в пошатнувшемся комфорте личного пространства и, сцепив руки в замок за спиной, вновь отрешенно и молча жду, пока сбросит как наваждение мою нетерпеливость, пока приведет к дверям квартиры с нахваленным видом из окна, пока — я не задаю вопросов, так уместных на шатком берегу, о том, кто будет сверху, кто хочет раздвинуть ноги здесь и сейчас, кто приглашает, а кто следует; я не задаю вопросов, потому что уже сейчас хочу впиться пальцами в нежно-медный отлив чуть вьющихся волос — ты такой же светлый везде? — сжать, узнать, попробовать до самых кончиков осколок какого-то другого созерцательного мира, далекого от уже изученного и исписанного — как листва широкими мазками кисти, наотмашь, нараспашку с поздних картин нидерландского художника — ухватиться за обрывок чьей-то осознанно недописанной картины на крепкой шероховатой бумаге. Но на спокойное лицо наползает привычная, родная до последней черты маска умиротворенного благодушия, ровный шаг, ровное дыхание, поворот ключа в замочной скважине — ты не кажешься образцом терпения, так к чему так ровно держишь спину? — и полумрак с запахом воска. Лишенный вышколенного рационализма поступок, с трудом согласующийся с предусмотрительностью и внимательностью, как легко ведь точно таким же путем по каменным шашкам пола зайти в подготовленную кем-то ловушку, споткнуться на последней ступени перед обрывом, забыв про осторожность и воспитанное чутье на проблемы — когда можно было позволить себе быть безрассудным и влекомым до той крайности, когда становится наплевать на последствия, чтобы затем, золотым безмятежным утром, корить себя за бестолковость, вдарившую мальчишеской настойчивостью в голову. Последствия?.. Мой способ решать подобные проблемы, лишенные рабочей значимости, а от того незначительные, неряшеством рассыпанные, веса серьезного под собой не имеющие — игнорировать их, и сегодня я до последнего не желал отходить от этого мнения.

Заминка. Дрожащее нетерпение на кончиках пальцев, но наконец-то дверь открывается видом на действительно восхищающее пустотой пространство, разломанное светом вместо одной из стен. Оглядываясь, я прохожу следом, усмешкой отмечая начавшуюся хозяйскую суету, скорее к кухне, чтобы выставить полный набор из обещанного, перевести дыхание, сбитое в лифте взаимно — медленными шагами отмеряя расстояние, я расслабляю ворот рубашки, нетерпеливо дергая верхние пуговицы.
Я просто хочу трахнуть тебя.
Возможно, даже на этом холодном полу, чтобы не пришлось куда-то идти и заниматься тяготящими приготовлениями, здесь и сейчас в клочья разодрать одежду, стиснуть запястья пальцами — время замирает не на долго, будто не решаясь раскрутиться в полную силу.
Притихшие предметы — я обвожу взглядом, невесомо касаюсь ладонью поверх, не трогая, безликие картины, может быть новую и еще не распакованную покупку, может быть личное творение хозяина квартиры, я легко могу поверить в то, что нескладный человек из соломы и ржавых проволочных цветов на самом деле художник, творец выдуманных, гипертрофированно прекрасных или сочащихся глубокой задушевной печалью миров, но не заостряю на этом внимание, обхожу стороной, невзначай, и направляюсь ближе к огромному порталу окна в неоновых фантасмагорических отсветах по ту сторону беспокойного, пульсирующего на износ города, протяни ладонь, подставь сжиженному свету, позволяя стекать, сочиться между пальцами, одерни в притворном отвращении — шепчущие по углам тени, нерешительно отступающие, стоит сделать шаг им на встречу; той же тенью — черное на черном в доверчиво стелющемся под ногами сквозняке — я замираю за его спиной в немом заинтересованном ожидании, и действительно звон бутылок, стук прочного бутылочного дна неосторожно, никакого обмана, о чем рассказал, то предложил, но я — боже мой, давай не будем вести себя как подростки с долгими расшаркиваниями и прелюдиями, мы оба знаем, зачем ты пригласил, а я согласился так необдуманно быстро — я легко перехватываю тянущуюся в сторону руку, усмехаюсь возникшей близости с теплым касанием выдоха, отпускаю тут же — не задержать, не поймать в кованый капкан возвращением светской спеси, просто остановить. Совсем не обязательное. Совсем не нужное: колено вжимается в пах, заставляя отступить и спиной прижаться к рабочей поверхности кухонного ансамбля, гладким по последним веяниям интерьерного дизайна краем в поясницу — есть дни, когда нестерпимо приятно бесконечно наслаждаться властью в руках и растягивать без устали время, натягивать нервы, накручивать желание до предела, самонадеянно не боясь сорвать с крючка, есть долгие глубокие ночи в дыхании на полутонах, свивающиеся кольца дыма или тонких нейлоновых веревок вдоль струной вытянутого тела, хриплым дыханием стон неудовлетворенности, тонкие проколы зрачков в сиреневой дымке, полутень, полушаг, на границе зрения и на сколе ощущения, не общение и не сугубо физиологическая близость, нечто большее, вседозволенное, всезнающее, в золотом свете и крошках стекла по влажной музыке — не сейчас.
Давай ты не будешь ломаться и ждать ухаживаний, давай мне будет все равно, как это все смотрится со стороны, давай — обоим наплевать, и потом все можно будет списать на временное помутнение, выпить в конце или процессе, чтобы скинуть гнетущее чувство неправильности на алкоголь, ведь всем рано или поздно необходимо подыскать верное оправдание своим слабостям, но сейчас — у меня нет настроения гоняться за недотрогой с бесцветными ресницами.
Разве нам так уж нужен алкоголь?
Одно мгновение с негромким шорохом сменяет другое, прохладные от извечного малокровия пальцы касаются шеи, скулы, исследуя с неподдельной увлеченностью грубоватые, но смазанные будто разочарованным в своем творении художником, светлый контур сухой кистью на матовом холсте набросанные; смеющееся полушепотом:
— Или ты не сможешь, если не напьешься? — м е д л е н н о: пуговица за пуговицей на пиджаке цвета сырого заката после жаркого дня; н а с м е ш л и в о: невесомое прикосновение дыхания к щеке; т я ж е л о: коленом развести ноги, прижимаясь ближе, чтобы ни шагу в сторону в попытке вывернуться. Спросить — посмотри внимательно, я не нравлюсь тебе? Лишенной интереса фразой броситься — а насколько безопасней ты чувствуешь себя в полумраке? И насколько беззащитно было бы — под ослепительно белым светом, не оставляющим ни дюйма сокрытого, не позволяющего сбежать, укрыться, притвориться смущенным? Пальцы оглаживают скулу, тонкой линией к губам, и может быть этого света слишком много, может слишком щедро ставший далеким город раздает искрящиеся отсветы, что теперь в потемневших зеленых глазах глубокая болотная тина поглощает, не успеешь заметить; я накрываю его губы своими, только пробуя поначалу в первый раз, пока руками освобождаю полы пиджака от последних петлиц. Не спугнуть, ведь так? Как часто доводилось видеть сумасшедшую смелость, неподъемный пафос, горящий взгляд, а за ними робкую удручающую скромность, тщательно подбираемые чувства и мысли, лишенные права быть отпущенными на свободу из-за потаенного какого-то страха сделать не то, сказать не так; поцелуй становится требовательным, по-свойски наглым, когда зубами прихватываю нижнюю губу коротко, без боли, когда языком между тонких и неожиданно мягких губ — глубоко и жадно, если бы грубо. Левой рукой под майку, игнорируя колыхнувшееся удивление от того, что под таким тесным костюмом с замашкой на вычурность самая простая одежда, лишенная всякого расчета на то, что придется кому-то ее демонстрировать, я задираю ее, проводя ладонью от острой кости худого бедра до ребер, выше, ногти слегка цепляют сосок, просто прикасаясь мельком — сбрасывай сдержанность — я люблю, когда мне подчиняются — в долгом поцелуе, ставшем жарким, неразборчивым, не перевести дыхания, не отвернуться, и я дергаю мужчину на себя, обхватив правой рукой за шею сзади, ни дюйма назад; и волосы его — действительно, выжженная трава и спелая рожь, под пальцами вдруг непривычно мягкими кажутся.
Все те же взгляды — недоуменные, любопытные, насмешливые, возбужденные; я отхожу одним шагом, протяженным движением без стыка, выпуская его из своих рук и размыкая поцелуй одновременно, спиной вперед — подхватываю отставленную им на стол бутылку коньяка, гулко плеснувшегося от края до края, чтобы свернуть пальцами алюминиевую крышку и сделать нескромный глоток из горла — горчит, словно как в старые времена на языке солодовый Guinness. Я отхожу еще, одной рукой начиная стаскивать с плеч свой пиджак, кажущийся теперь слишком жарким и душным, и качнув бутылкой в другой, призывно, успевшим сесть до хрипотцы голосом:
— Иди ко мне, — одними губами: и д и   с о   м н о й. Ты ведь уже встал на край, к чему теперь топтаться на месте, не решаясь спрыгнуть? Во всех черных омутах на свете давно уже перевелись черти и ощерившиеся голодом твари, там только бесконечная синева и глубина, приглашающая разделить с собой мгновения останавливающегося дыхания, в той темноте — давно уже нечего бояться и некого сторониться, и есть в ней что-то по-своему безопасное, умиротворяюще влекущее. С каждым шагом возвращается змеиная холодность, затаившаяся в ожидании, повторяя виток колебания между страстным и сдерживаемым. Я ставлю бутылку на пол, садясь на край чужой постели и позволяю себе широко расставить колени — перестает давить плотная ткань на пах, но свободней не становится; я расстегиваю до половины рубашку, чтобы снять ее в конце концов через голову и вместе с пиджаком небрежно бросить к изголовью, не заботясь ни о сохранности, ни об измятости, которая встретит новым утром и вызовет неприязненное чувство, каждый раз подступающее от вида бардака и неразберихи в вещах.
— Покажи себя, — я не могу говорить больше громче; я не хочу — взгляд снизу вверх внимательный, жадный. Бесовщина, ничем не прикрытая. Посмотри на меня свежей зеленью под лезвием косы. Сними одежду, чтобы потом не пришлось подбирать новую, когда я потеряю над собой контроль и окончательно сдвину в сторону предшествующие приличия — какой ты под ней? Пальцы мелко вздрагивают от нереализованного желания прикоснуться еще, но я сознательно построил это расстояние, которое предлагал теперь преодолеть без принуждения, по доброй воле отдаться. Это не разговор о поцелуях и неге.
Скольких людей ты так приводил в эту квартиру? Сколько женщин снимало здесь платье, изгибаясь в пояснице под иллюзорным свечением, отражаясь расслоенным образом в стеклянной глади? Сколько мужчин срывалось здесь на хриплое дыхание и хватало за руки, сжимало плечи крепкими ладонями? Скольких из них брал ты? Сколько из них — тебя? Я не задумываюсь об этом всерьез, мне не нужны ответы на ленивые вопросы без смысла, блаженно «плывет» голова от собравшегося возбуждения и алкоголя, легко как лунная рыба в карповом теле и я вспоминаю, как свивается вдалеке черное гибкое тело, оставленное прозапас за сотни километров, манящее и влекущее сегодня чуть меньше, чем высокий силуэт с белой до свечения кожей, расцветить красным, наполнить горячим цветом, измять до отметин — я делаю глубокий шумный вдох, тут же подхваченный укромной тишиной полупустого помещения, выдыхаю медленно, с неохотой, и опускаю левую руку вниз в бутылке, слепо ударяясь ногтями об непрозрачное стекло — нет, сейчас человек, вырванный лоскутом с чьей-то картины привлекает сильнее, ощутимо сильнее ледяной ивовой женщины, вот он, теплый, с привкусом солнца, и я неосознанно прикусываю нижнюю губу, откровенно любуясь его ничем не испорченной простотой. Поднимаю бутылку, чтобы сделать еще глоток, заметно меньше, чем до этого. Неловко будет: смеяться над человеком, подначивать его осмелеть — охаметь — а потом без сил завалиться на спину в полной неспособности сделать что-то осознанное или произнести нечто осмысленное. Немного, действительно только подогреть желание самым верным способом.
Я любуюсь им, не красующимся, не изгаляющимся, чтобы стать приметным и запоминающимся, человеком без лоска и пудры, это все перед глазами — что-то настолько настоящее, что не верится — сладко, медово — и новой теплой волной запускает к низу живота. Иди ко мне.

и д и   к о   м н е
если механика лет распалась на бесцветные дни
и д и   к о   м н е
я открываю счет: раз, два, три
к о   м н е

Лишенные одежды, люди беззащитны. В чем-то — даже слабы. Не все, но слишком многие, запертые в коже, как в чем-то предательски чужеродном, погребенные иссушающим смущением, лишенные одежды — люди похожи в своей наготе и неприкрытости, но — я встречаю трепещущий взгляд, заполняющийся неподвластно темным, я смотрю на первую плашку домино в искусной картине, которую только что неловко смахнул ребром ладони и вот широко разведенные плечи — дрожит, вибрирует на пальцах песенное желание провести вдоль спины до тазовой кости, сжать до отметин крепкое бедро, толкнуть перед собой на локти, чтобы натянутый прогиб в пояснице — вот медленный шаг навстречу, как того хотелось: без жеманства и опостылевшего гротескного кокетства, ровно до откровенности. Мы не похожи.
Кожа белая — и тоже по-своему. Даже почти полностью лишившись одежды, мы обманываем заведенную кем-то статистику, сворачивая ровные факты в измятый лист, нет ни одной схожей черты, никакой непредумышленной общности. Танцует на контрастах ленивым калейдоскопом меняющийся свет, легко лаская по контуру, выхватывая по миллиметру контур скулы, сбросившее клетку плотной ткани плечо, грудь — ниже — отсветом на светлых волосах, ведущих к паху, рассеивается — споткнувшись о материю белья.
Не ищет защиты от горящего взгляда — уже подпустив, не смеет отпустить.
Попробуй остаться холодным и не предвзятым: насколько хватит? Как скоро перехватит дыхание от этого плавного движения вниз и когда взгляд станет черным полностью, шире радужки, глубже зрачков — ему достаточно ведь только остановиться, медленно начав становиться на колени.
Любое ответное движение станет сродни нападению; сгрести, подмять под себя, слепо, исступленно — все выпуская из-под контроля, заводясь с полоборота, и я замираю без дыхания на ту секунду, что меняет позу.
Ничего не стоит знать. Задать, может быть, еще всего один уместный вопрос — у тебя же есть смазка? — бросить быстрый взгляд, если удастся еще вспомнить, в сторону бумажника, лелея не то предусмотрительность, не то наученную многим опытом память, но вместо этого только молчаливые пропуски, откладывание все дальше и дальше, чтобы не разбить момент: ничем не затуманенное неведение, в котором таится и спасение от долгих слов и выяснений, и в то же время теплится самая верная и бессмысленная погибель. Позволить себе совсем немного безответственности. Повестись на это, как на блестящую игрушку — и ведь повелся, ведь тоже, ведь здесь уже, никто за руку не тащил и не толкал в спину. Крупные ладони ложатся на колени. Сравни — мои рядом кажутся женскими, совсем не привычными к бытовым делам. Кто из нас вернее повелся на что-то необычное? Кто, в конечном счете, на самом деле пал жертвой своих желаний попробовать что-то настолько непохожее на все былое?
Отсекая последние оковы, он тянется выше, запрокинув ко мне и к далекому свету лицо, и я неосознанно наклоняюсь, ладонями обнимая под челюстью — плевать, как же глубоко плевать на то, что сам расставил расстояния и проложил нехитрый маршрут, это потребовало для себя слишком много времени — подаюсь навстречу, и почти — борьба, увлекательный сумбур в попытках перехватить — вернуть — не отдать — инициативу, отдаваясь долгожданной, будто годы прошли, встречной ласке. Мягкой. Изучающей. В истончающейся грани от срыва в звериное.
Жженый человек в игреневом спелом цвете смеется. Дразнит, потому что тоже хочет, потому что возможностью пользуется, восхитительно невесомо. Прочертившие невидимой широтой путь ладони не прикасаются там, где я больше всего их жду, но кольнувшее разочарование не успевает раскрыться — пусть; я не могу собраться и вспомнить, когда и кому последний раз позволял так легко выставлять свою карту, не отвечая пресечением, и потому в устроенной заминке он действительно выигрывает, будто ловит на оплошности. Прикусывая губу на секунду, я коротко и тяжело смеюсь: да, ты стоил промедлений и расшаркиваний, какими бы хреновыми они ни казались всего несколько минут назад. Да, черт возьми, стоил и стоишь, — и я готов произнести это вслух, когда его руки возвращаются к начавшему отвратительно сдавливать поясу брюк, когда пальцы спотыкаются о складки ткани, но верно находят черную пуговицу, высвобождая из петлицы, когда — я позволяю себе тихий стон одобрения, потерявшегося в удовольствии, утонувшего в неровном поцелуе. Сколько не держи холодным лицо. Сколько не играйся, обманывая чужие ожидания раз за разом, тело скажет без утайки, и начавший поднывать от безучастности член отзывается на прикосновение, качнувшись в чужих пальцах вверх. Переступить быстро на месте ногами, высвобождая щиколотки. Расслабить на секунду руки. Я подставляю шею, словно давая разрешение на постыдные метки пережитых ночей, что прячут стыдливо утром, надевая побольше закрытой одежды, не заботясь — отступает неохотно в сторону откровенное неодобрение к чужим бестактным касаниям, посягательству на близость, это не ко времени, это — не сейчас, когда чужие пальцы чуть болезненным прикосновением к самой чувствительной части запускают по спине волну предвкушающей дрожи. Это — потом и для другого, когда не тянет в паху и не гонит кровью в висках ближе, глубже, и я не могу ему ответить, только не выпускать из виду в миг оголодавшим взглядом. Плавится киноварь, трещина по граниту — от долгого взгляда нестерпимой зелени снизу вверх.
Тяжелое и влажное, после затянувшегося поцелуя, дыхание собирается ровным, ритмичным потоком сквозь приоткрытый рот; бумажная бледность на скулах остается вечной печатью, но я чувствую, как уже взмокло на загривке, но встряхнуться — значит растерять, отвлечься, пусть будет жарко и душно, ведь это то, к чему влечет дымом далекого костра. Наступить на угли. Повалиться в расплавленное золото.
Как это было?
Текучей легкостью обнаженная женщина плавным движением ниспадающего тяжелого покрова опускается на колени, гнетущего взгляда полная до самого края латунной груди, россыпью костяных бус усыпанная нитями тонкими, в растянутом липким временем кадром почти болезненное до манящей дрожи по повторение — ты слишком эгоистичен в сексе, знаешь? — вуалью на лице паутинная блеклая тень, то ли презрением ложится отголосок, то ли подлостью затаенной, шипами червлеными из-под жухлой листвы — ты слишком требователен, не скажешь? — зимней стужей пальцы по измороси на горячее горло давнее, далекое тянущее ощущение протяженного — уверен? — не дозволенное, и так остро не похожее на разливающийся напалмовый жар, я закрываю глаза всего на мгновение, чтобы полными легкими задохнуться этим чувством, и горький дым качнувшихся в тени курильниц шальным всполохом отступает под терпкой летней травой, солнцем напоенной, налитой, я закусываю губу с глухим протяжным стоном, почти запрокидывая голову назад в кратком промежутке между вдохами — да — не те вещи, о которых рассказывают страсти на одну ночь — распадается памятью навеянный образ дешевым стеклярусом, возвращая в естественное, от которого невозможно отказаться, недоступно отвлечься, в котором так правильно и ладно рассеивается внимание, медленно, тягуче затопленное в мягких прикосновениях ладоней — горячих по собственной всегда прохладной коже — скользящих игривостью пальцах — может, излишне нежных? — единое нарастающее чувство только новыми и новыми тугими кольцами от шеи до паха сворачивается до пружинного звона — не останавливайся — сам ведь не ждал, не думать старался о скребущей душу тоске под сотнями тканных слоев, сандаловых щепок условностей, поведенческих правил, но вспыхнуло будто иссушенный до хруста хворост в разведенном одним движением костре, затрещали потускневшие линялые обломки, роняя серую кору — не задумывайся и дальше — и жар теперь щедро к мучительно желанному теплу встречного тела, словно всегда только того и ждал, к рукам, к щекам, покрасневшим от несдержанных поцелуев губам.
Наброситься. Подмять, — я выдыхаю сквозь зубы.
Как это — теряться?
Не сдерживаться. Не задумываться. Не испытывать ложного чувства вины раньше времени.
Вплетая пальцы в мягкость светлых волос, в сырую ржавчину, я — слишком резко — дергаю, ладонью другой охватываю из белой глины вылепленное лицо, тяну наверх, вынуждая приподняться от пола, выпрямиться и опереться руками о колени — не задумываясь ни о чужой боли, ни о стесанных неудобствах — чтобы поцеловать вновь, запалисто, жадно, губами ловя язык со взаимными попытками укусить, раззадорить еще сильнее, еще ярче намеренно пошлым сосущим движением вбирая в рот то губы, то снова язык в короткий тянущий плен; потеплевшие пальцы сжимаются на его горле, но вместо мертвой отточенной хватки лишь напевная череда быстрых поверхностных прикосновений, розовеющих беспардонных отпечатках на шее, путанно по плечам, пока наконец большим и указательным не взялся за широкий подбородок, не отстранился, откровенным восторгом как при виде холста великого мастера любуясь расцветием красок; поворачивая чуть в сторону светлое лицо, чтобы коснуться губами скулы, мочки уха, слегка прихватывая кромкой зубов. Потребность. Визуальное, тактильное, вальяжно перетекающее из одного в другое, но я возвращаю ладонь на покатое плечо, надавливаю вниз — продолжай — даже кратковременная заминка сводит дыхание, неудовлетворенно, нетерпеливо, гулко ударяются колени в холодный пол, вдавленные излишне указаующим движением, обратно, вернись к прежней идее. Ладонь надавливает на затылок, пока пальцы снова не сжимаются на волосах — п р е д в к у ш е н и е — будь хорошим мальчиком, сколько бы тебе ни было на самом деле и в какое бы сильное заблуждение не вводил лучистый взгляд, делающий чертовски похожим на только что закончившего учебу студента, будь хорошим, задавай себе цену выше, чем может быть в действительности, и я не буду отводить от тебя взгляда, ловя каждое движение тонких розовеющих губ, каждый оброненный без оглядки жест чуткими руками, теряющуюся в легком сумраке дрожь на ресницах — дай мне это — подари влекущее ощущение власти, не требующей вложения силы, не алкающей злости, раскрытой по-книжному бело и широко и разложенной по доброй воли тягучим желанием. Ты так не похож на все, что я знаю, и в высокой траве роятся секреты не меньшие, чем в черной листве.
— Не спрашивай, — жарким шепотом, слишком громким в тишине студии. Не спрашивай. Сегодня можно практически все, ведь завтра — не вспоминай, не перебирай детали и образы, задерни непрозрачные шторы. Завтра — ничего необычного не было. Ведь не первый раз. Ведь потом — кто-то лучше, интересней, вкуснее. Ведь не бывает в жизни так, чтобы с одного раза заседало занозой накрепко, — повтори себе это потом, когда неуклонно начнешь оборачиваться.

У настоящего нет конца. Не существует никакого будущего, только прошлое тянется след в след, подбирая беззубым ртом крупицы оброненного времени, подгоняя возрастом, не достигнутыми целями, шепча о завтрашнем дне, который обязательно наступит — но его не существует. Нет тех событий, что произойдут потом, все они — для него, для тебя, для всего необъятного мира происходят только в тот момент, когда всевластно царит «настоящее», светлым ли днем, темной ли ночью. Ничто не произойдет, забытое в прошлом — то время застыло, замерло в янтарной сухой капле. Ничто не случится и завтра — недоступное, страница, которую никогда не удастся перевернуть и остановиться на верхней строке. Задумайся об этом в следующий раз, когда попытаешься написать несуществующую историю или исказить воспоминания, нелепо выпущенные из рук.
Воспоминания. Надолго в них останется этот человек?
Будущее. Я уверен, что ему не найдется там места. Ведь мы так не договаривались. Ведь не обсуждали — и не станем — что будет. И чего сегодня не было.
Я выдыхаю действительно с облегчением, плохо скрываемым, откровенным, когда мягкие губы обхватывают член. Сверху вниз взглядом темным, утопая в растлившейся зелени, и можно было бы спустя годы сказать — этот вид наскучил — и обмануться этим, понимая, что мало бывает настолько долгих взглядов и верных движений. Каждый раз по тонкому шелку, откровенное и бесстыдное.
Только остановись.
Под светлыми короткими ресницами — словно обгорели, опалились по краю в смеющемся костровом пламени, не отросли обратно, впитав в себя золото и душную спелую гарь спесивой горечи — сбивающий с ног взгляд тянущей на поросшее мхами дно зеленью так нестерпимо ярко, до одури непролазно темно, ветвисто, не продохнуть от расширенных зрачков, от контура дымного леса в колкой непрочной хвое — рассеивает, растворяет в себе, бьется с изнанки чем-то до тяготы с шальным безумием схожее, не отвести в сторону глаз — безвыходная бесовщина камертонным звоном поднимается одной истончающейся нотой — блять, остановись — я чувствую, как по лицу пробегает мелкая судорога почти до предела доведенного возбуждения, стекающего от головы маслянисто, густо, вдоль медленно и неотступно натягиваемой по костяной тетиве знакомой сладостным напряжением струны, низким гулом — долгими, сиплыми от сдерживаемого голоса срывающимися выдохами и забытыми вдохами внахлест, второпях будто бы — от головы собственной до самых ног, переставших ощущать прохладу пола с первого касания восхитительно мягких губ к члену и с того момента только жар, вибрирующий от каждого прикосновения, только сухие пальцы, проводящие вдоль, заучивающие лишь на время, для порядка, только здесь и сейчас запомнить, вычитать незнакомой картой, и бесконечным кольцом — податливый рот вокруг требующей большего — е щ е — плоти; я неосознанно сжимаю пальцы крепче, то ли желая в самом деле оттолкнуть — пока не поздно, пока струна не лопнула, но то ли — вдавливая ладонь в затылок, почти мешая ритмичному движению головы — прижать ближе, вжать лицом в пах и не давать отстраниться — черт — удивляющие опытностью движения языка, наугад находящего как, раслабленное горло, чтобы глубже, чтобы совсем по-блядски перед моим взглядом раскрывались, тесно обнимая, губы — шумный вдох словно через глубокий беспробудный сон, сжатые зубы с хриплым стоном — черт тебя дери. Не отстраняется, замерев губами не пытается даже остановиться, пока пульсирующий от наступившей разрядки член роняет в жаркий рот вязкие капли — мне кажется, что новый виток закручивается от одной только мысли, от одного только восхитительного в пошлости своей вида, еще не успев сбросить минутную усталость от первого.
Сколько было —  схожие позы и движения, раскрывающие каждый раз новые картины и невесомые образы, различиями восторгающие, различиями же привлекающие. Разная манера и разный итог, сколько из этого — со стороны под софитами, лишенное сексуальности, схожее разве что с затянувшимся экзаменом с тяжелой головой и отрешенными мыслями, а сколько — взглядом вниз, вплетая пальцы в волосы с нетерпеливыми рывками или отдаваясь без остатка умиротворенному времени наедине за плотно задернутыми шторами во вьющемся горьком дыме миры, вьющегося у шеи игривым прикосновением. Не сравнивай — ведь всегда найдется с кем. Не задавайся вопросами уместности и посторонними картинками, вставшими на паузу, это слишком дешево, неуместно, только сейчас — и только на отведенный строгостью жизни промежуток времени — безраздельное и незамутненное. Оставь за дверью все ненужное, лишнее, спрячь под замок воспоминания и нереализованные планы, к чему?..
Ведь вы решили избавиться даже от собственных имен.
С трудом — отдышаться.
Медленно качнуть запрокинутой головой с изломом горла — какая же ты сука.
Рвано встряхнуть влажными от пота волосами.
Под ребрами затихающий отклик — туманное марево неохотно отступает под прикрытыми веками.
Выпрямляя спину и выставив вперед одну ногу, я толкаю его в грудь стопой, опрокидывая на спину быстрее, чтобы не успел спохватиться и поймать равновесие, но не настолько резко и грубо, чтобы своевременно перехватить из руки бутылку коньяка. На стекле чужой, не принятый еще вкус и запах, с привкусом соли, душным отголоском спермы с губ — зажмурившись на мгновение, я делаю такой же большой глоток, поднимаюсь с постели. Стопа давит на мужскую грудь, не давая подняться: не всем весом, только на месте удержать, чтобы вдохнуть полной грудью, взглядом обвести по сторонам — наткнуться на припасенный к вечерним планам флакон с не оставляющими вопросов рисунками, бросить небрежно на кровать за спину.
— Удивил, huoyande.
Неуместный голос низко-низко. Вкрадывается воровской гладью чуждый язык; я отступаю, убирая ногу, протягиваю руку, чтобы помочь подняться — и не дав окончательно выправить плечи, толкаю на постель.
Удивил, человек с робкой и теплой улыбкой. Со взглядом, под которым — стоит только тронуть — ревущее пламя до низкого неба и шелест примятой травы, вересковый далекий трепет, незнакомо и ново приглашает.
Белое тело выхватывают из сумрака отблески потустороннего света, взглядом подсматривающего сквозь окна городом очерчивает каждый изгиб как по алебастровой скульптуре без пошлых отблесков, рассеиваясь мягким перламутром по самому контуру, как может дотянуться, и теряется всполохами мерцающих далеких вывесок, акварельными непрочными разводами по темной постели; я накрываю ладонью и свожу вместе его руки, бережно за крепкие запястья, вытягиваю над головой к спинке кровати, тихим шепотом у уха, коснувшись коротко губами:
— Держи руки над головой.
Не приказ. Но даже не просьба, каплей потерявшаяся в растрепанных волосах.
Перевернуть на спину и, не размениваясь на долгую подготовку, тривиально выебать?
У меня с собой нет ни шарфа, ни галстука, но на первое время — взгляд выхватывает из жидкого света сцепленные послушно пальцы — вполне достаточно и так. И самому не ясно, что останавливает. Спугнуть? Вздор. Испортить? Гарью измазать жирной и черной? Возможно.
«Н е   б о й с я».
Вытащенный наспех из валяющихся на полу брюк узкий кожаный пояс скользящей петлей обнимает чужие запястья, но никаких узлов, никакой привязи в одному месту, отзвук стремления к контролю оплетает некрепко, создавая только видимость пленения, и только то, что я чуть дольше нужного держу поверх петли сжатую ладонь, напомнит когда-нибудь о том, что все могло быть иначе.
Рукой на затылок вмять в постель, перекрывая часть воздуха, и как по заведенному шаблону отыметь?
Я приподнимаюсь на руках, оставив короткий колкий поцелуй на его скуле и опускаюсь ниже — ведь мы никуда не торопимся и не держим перед незнакомыми свидетелями марку правильности. Никто не смотрит в видоискатель и не держит руку на секундомере. Расслабься, вот вокруг тебя это течение, тягостно влекущее к водопаду и острым осколкам камней под прохладной водой.
Шорох материи, сминается под ладонью серая простынь, сбиваясь острыми складками — краснеет кожа на покрытой редким рыжим пухом груди под  в л а с т н ы м  прикосновением, с нажимом, с царапающим касанием ногтей поперек каждого ребра сверху вниз, к животу тяжелыми не сдержанными линиями протяженно, долго, неотрывно вплоть до возмущенно  впившейся в тело широкой резинки, и затем — почти что невесомо поверх бельевой ткани, едва касаясь кончиками пальцев рельефом выступающего члена, словно на память — рисуя, словно в отместку — заставляя потянуться навстречу, нетерпеливо качнуть бедрами в попытке получить большее от слишком далеких и постоянно отстраняющихся ощущений, ведь не достаточно, конечно, ведь издевкой витые строчки вместо жара полной ладони, раздражающая медлительность растянулась в бесхитростное подобие пытки со словом «мало», но вместо того, чтобы дать ему желаемое, я веду рукой ниже, к внутренней части бедра, вновь вдавливая пальцы в молочно-белую кожу, поверх всей это неестественной чистоты и пологости, ниже — к коленям, чтобы приподнять на сгибе ребром ладони и ненавязчиво заставить упереться стопой в пружинистую постель. Кто-то незнакомый замедлил кадр, искусственно растягивая сцену, и все не торопится вернуть привычное. Четкий опущенный ритм плавно колеблющейся в воздухе пыли и ты прикован к нему крепкими звеньями в тяготящей недоступности, ровной — сугубо физической — одними только инстинктами вопящей, тревожно требующей, но все так же неспешно — к р о п о т л и в о — так легко можно возненавидеть всем сердцем затянувшееся адажио — вниз по согнутой ноге от сгиба колена обратно к паху, нависая сверху — недостаточно жарко — сорваться, сбросить неторопливость и размеренность. Я наклоняюсь, прижимаясь губами к полоске чуть порозовевшей кожи над натянутым краем резинки, оттягиваю ткань, чтобы широко и влажно провести вдоль красной полосы, оставшейся от отвратительно узкого белья и тем самым давая немного — слишком мало? — свободы возбужденной плоти; сбивая с толку, оттянутая было резинка возвращается на место, звонко ударив хлопком по коже, но я наконец накрываю ладонью поверх ткани, обнимаю пальцами член с поддельной, насквозь неискренней нежностью — никому не нужной, но призванной заставить изнывать от нетерпения.
Просто чтобы дольше смотреть. Просто чтобы наслаждаться.
Я не дам тебе так просто кончить.
Поворачивая резную шкатулку из белой кости перед глазами, каждый раз находить новую черту узора.
Я не спешу, теша себя удовольствием от нетерпеливых неосознанных движений навстречу, пальцами все так же через преграду ткани массируя член, самым простым движением сверху вниз, натыкаясь на влажное пятно от выступившей с прикрытой материей головки мутной смазки, но не давая ничего большего. Похоже — ожидание сигнала. Похоже — взмах зеленым флагом над притихшей трассой.
Свободной рукой я слепо — не сводя внимательного до остроты взгляда с лица, раскрашенного светом, залитого по щекам здоровым розовым, с приоткрытыми губами в нежной припухлости — шарю по кровати в неспешных поисках брошенного сильно заранее пластикового флакона со смазкой, так же, не отвлекаясь от размеренных движений, снимаю прозрачную крышку. Пальцы сжимают его член сильнее, на секунду — почти до боли, и отстраняются; звучный шлепок по бедру — опусти ногу обратно. Обдает темную, жарко прижатую почти к животу плоть прохладным воздухом, когда наконец-то я стаскиваю с мужчины белье, бросаю не глядя куда-то в сторону, и теперь уже без целомудренных промежутков наклоняюсь, языком проводя от мошонки до головки,  м е д л е н н о  обводя нежную кожу. Расслабься, вот эта легкая дрожь, сладко в глубине отзывается на ласку. Руки разводят его ноги шире, укладывая на крадущие тепло простыни, губы смыкаются вокруг головки, но только — подразнить — вызвать стон — кончик языка коротко касается углубления уретры — я поднимаю голову, приподнимаюсь на руках выше, опираясь на его бедра. Теплый-теплый человек времени позднего лета и жадно поднимается на вдохе грудь. Мы такие доступные и слабые, когда речь доходит до секса, правда? Ведомые, не склонные сопротивляться. Я отстраняюсь, чтобы выдавить на ладонь правой руки смазку, возвращаюсь, касаясь поцелуем тазовой кости, и всей ладонью провожу между белых ягодиц. Ярким холодом, растирая по рыжему пуху, и здесь ведь не место скупиться; сначала — осторожно, одним только пальцем сквозь узкое кольцо мышц.
Скажи: «я хочу, чтобы ты меня трахнул»
Скажи: «я не могу больше терпеть»
Спустя короткое промедление, я добавляю второй палец, двигая глубже, интенсивней по скользкой разогревшейся теплом смазке, но ведь тебе этого мало, тебе ведь не этого хочется — даже девственница не сможет бесконечно оттягивать желание ощутить, наконец, заполненность, дойти хоть каким путем до разрядки; я усмехаюсь беззвучно, когда пальцами левой руки сжимаю крепко основание его члена, сбрасывая тем самым возбуждение чуть назад, оставляя без развития, и мучительно замедляя движения внутри. Внимательный долгий взгляд. Скажешь это для меня? Неотрывно и с пламенным интересом: мне самому тяжело сдержаться, вновь воцарившееся возбуждение толкает дальше и оставаться на месте едва ли не так же невыносимо.

светлая память останется лишь на словах,
дух   с у е т ы   истребит эту чудную блажь

Скажи.
Какое неприятное до скверного качество памяти — вычитывать на ощупь, каждую складку, трещину, каждую едва уловимую перемену голоса записать до звука, сохранить, сложить в шальное воспоминание придорожного стекла в потеках клея и обрывках бумаги, воспоминания — никогда не предположить, не предугадать, какую роль займут в будущем, чем обернуться когда-то потом, без срока, без порчи, насколько важными и ценными окажутся вещи, люди, события, чей-то щелчок зажигалки в полумраке и прикосновение к запястью с хитрым вопросом, сложится ли, и как поведет себя при новой встречи с очередным заботливо вложенным на полку призраком прошлого. Воспоминания дней и воспоминания чувств на одной ровной полосе: трудно определиться, что из этого более ужасно тягостью своей, заскорузлостью, внезапной встречей как ударом поддых, фрагменты каких-то событий и осколки чьего-то тепла, недоступного, закрытого своевольно, попытка разобраться как старательное желание понять принцип подпрыгивающего на ребрах раскрученной рулетки шарика, неизменное, заложенное, до белого каления — теперь багажом навсегда с собой.
Я не хочу запоминать этот голос.
Скажи.
к а к   т е б я   з о в у т?
Ничего не записывать: в резком белом свете с вытравленным фоном четкая фотография по зрачкам на одной заверенной линии, ошарашенный взгляд широко распахнутых глаз без мимики и выражения скупого присутствия, тонкий пластик водительского удостоверения во внутреннем кармане бумажника.
с к о л ь к о   т е б е   л е т?
Мелкие мимические морщины, смеющимся выражением по углам глаз ненавязчиво, очаровательно по-своему простоватой уместностью, чуть шершавые пальцы, мягкие губы с привкусом алкоголя.
к е м   т ы   р а б о т а е ш ь?
Это все так не важно.
Это все так стороной, пока поводок держат изящные пальцы.
П о х о т ь.
Слепой равнодушный поводырь, играются тонкие пальцы белым звоном по туго натянутому поводку, сбивая присутствие долго вдоль ровной упрямой линии от виска до виска с молочными каплями испарины по загривку, тянет вперед свое-не-свое в расступившиеся обманчиво на острые камни черные волны масляного отблеска на гребне, в холодную до жаркой пульсации на сколах воды в безрассудство и беспамятство, на запястье накручивая нить виток за витком, теплыми кольцами желание болезненной тяжестью в паху бездумно, беспорядочно, хриплое дыхание — услышать со стороны откровенным звуком на полную механическую громкость, не разбирая, в полумраке не отличая одно от другого, незримые пальцы тонкими иглами вместо белых раковин ногтей отделяют крупицы чернильными подтеками, обламывают куски — контроль, внимание, бдительность — фрагмент за фрагментом мозаичной россыпью так уверенно, так ослепительно красиво, так хрустко и беззвучно вниз мелкой серебрящейся пылью, вслед за остывшими стремлениями отделять свое от чужого, прочь от сознательного до инстинктивного, пока приторно-сладко скручивает истомой, не горит, но плавится, заливает все вокруг лоснящимся отзвуком, тянет струна — по капле то, что схоже с нежностью, тянет со звоном — я улыбаюсь, без внимания к тому, как беспардонно путаясь в том, что произношу вслух и в том, что звучит лишь в голове, перестаю понимать и угадывать в нелепой задумчивости, что щедрыми горстями из музыки чужого тела останется памяти, что — затеряется навсегда под влажными простынями и колыхнувшейся тяжелой завесью, песчаными насыпями сгоняющей крупицы таких похожих ночей в неровную расселину, но пока стирается тончайшая грань игривым мерцанием между прохладными ладонями, обнимающими крепкое тело, и между красными следами от прикосновений, немым откликом все проще и тоньше до разрыва, все меньше замысловатых жестов и все тише оброненные фразы, остающиеся в воздухе короткими звуками, теряющие сложность и осмысленность, только вдох — пойманный у потемневших губ, только стон — выхваченный из горящего неколебимым пламенем шума, топящего в себе застывшие стороной предметы, притихшие на далекой смазанной периферии голоса города, стелящийся оконный свет с акварельными его расплывчатыми очертаниями по вздрогнувшему от прохладного прикосновения телу, целуя и кусая в угоду монашеским одеяниям лениво приближающегося нового дня — я увлекался все сильней, будто в том устало позабытом уже намерении сделать все так, чтобы стало стыдно, чтобы далеким утром в зеркале отражение собственного лица и проскользнувшее вдруг из-под полога памяти воспоминание вновь налило в паху теплым, а в сознании, тогда уже трезвом и ясном, неровное отвращение — но только отголоски, чьи-то неряшливые копирки с настоящих мыслей, пока не раскалывает на двое — т р а х н и меня уже — скрывающийся стоном незнакомый голос, мольбой и требованием поровну, глубоко и откровенно, что не услышать — ощутить — медовое на пепельно-сером расплывается, расталкивая в стороны нетерпеливые блики с контуров изгибов. Пауза на выдохе, человеческая возня, так с толку сбивающая, пластиковый флакон в ладони, прохладная смазка густо на подставленную ладонь — пальцы, дающие недостаточное удовольствие, задевающие недостаточно глубоко и недостаточно жарко, становятся требовательными и жесткими, практически грубо растягивая податливое кольцо мышц, пауза на выдохе, и успевает еще ударить в затылок память о презервативе в надорванной упаковке, о том, что случайные связи рано или поздно перестанут вылетать на матовую поверхность мастящей картой и обернуться проблемами, успевает — до того, как ладонь сжимает до боли белое бедро в мелкой россыпи солнечных пятен, до того, как — ладонью направить налитый кровью член к блестящему от смазки проходу, до того как качнуть вперед бедрами и до того, как в два нетерпеливых рывка, забыв о мнимой заботе, пробившейся лишь на мгновение — войти полностью, но замереть, все больше для себя, для передышки от сносящих вихрем последние мысли ощущений жаркого и тесного тела. Узко и упруго, и перевести бы дыхание, встряхнуть головой, откидывая к затылку влажные волосы, сбросить мутную поволоку перед глазами — отдаваясь ощущению, неотвратимо спускающему с поводка чужим хриплым дыханием, чужими пальцами, сжавшими, скомкавшими постель — слишком далеко, искусственно; я нетерпеливо заставляю его поднять ноги, согнуть в коленях, чтобы стать ближе, чтобы — наклонившись вперед навалиться всем телом, впиться в губы жадным, требовательным поцелуем.
Слишком. Ошалелое сознание не способно уловить ощущения, испытываемые телом — слишком. Плотно охватывающие член, изнутри упругие мускулы, горячее до бесконечности — и шумное дыхание, неразборчивый обрывок фразы, то ли обвинение, то ли несуразный комплимент.
Долгий вдох сбивается на короткий смешок: черт возьми, ты стоил этих ужимок и тесных костюмов. Черт возьми, это движение навстречу — стоило паскудного вечера с раскаленными лампами. И теперь только мое на этот вечер.
Пламя в руках, бьется мелкой сладкой дрожью белоснежное пламя, и под стиснувшими кожу пальцами расцветают все новые красные узоры, не оторваться, взгляда не отвести. Прикосновение к разгоряченному телу нестерпимо прекрасно, как по льду талое дикое золото, искрящееся, брызжущее жалящими поцелуями раскаленного металла в ознобную рябь — с трудом отстраняясь, я провожу раскрытой ладонью от горла до паха, охватываю его член пальцами, не давая болезненным ощущениям от резкого проникновения испортить широкими мазками шероховато расписанную картину, и медленно подаюсь бедрами назад почти до конца.
Незнакомцы, мы — только для того, чтобы удовлетворить собственные низменные желания и сделать хоть на день сытыми в холод голодные глаза внутренних тварей, мы так заботимся о своих ощущениях и чувствах, что практически не способны на что-то отвлечься, мы — сейчас и здесь в полотне рассеянного света, не отводи взгляда, не прячь голоса: я хочу остаться на это время, теряясь в душных зеленых ветвях далекого леса и не находя выхода из поля жженой до жара спелой травы, в ожогах зимнего солнца почувствовать незнакомый привкус утренней пыли, свечного всполоха по контуру нестерпимо желтых цветов северного полотна. Я хочу придумать имя и представить долгую тропу через темный полог виридиановых волн. Я хочу — бьющее между лопаток ложное стремление, не оставляющее места на порядок и согласованность, сбивающее дыхание на ровный ритм глубоких проникновений, до соприкосновения кожи, до пошлого шлепка раз за разом, пусть только мед и остролист ярким цветом посреди угольного и выпаренно-белого.
В какой-то момент, сквозь ритмичные движения бедер и пальцев по стволу члена, вторая ладонь — по кадыку, на горло, вдавливая голову в матрас, и сначала — вопросительно. Так абсурдно, оставаться наедине с незнакомцами. Так нелепо, позволять им делать с собой неподконтрольное. Через паузу, я надавливаю сильнее, перекрывая дыхание человеку со взглядом мутного озера под глянцевым шорохом листвы, и вместе с тем ускоряюсь. Так опасно, задумываться о последствиях одноразовых связей. Так неосторожно, оставаться беззащитным. Рывком убирая ладонь, я словно сам впервые делаю вдох, и замедляю движения бедрами, до мерного, расставленного, пока передышка, пока возможность не гнать и сбавить обороты, но это все тот же самообман что ложными звуками в голове сквозь приятно давящую тишину — я надавливаю на белое горло, наваливаюсь тяжелее, без опоры, почти лежа, и в такт проникновениям сжатыми пальцами прохожусь вверх и вниз по его члену.
Без имен и без памяти, просто — дать себе и другому немного сойти с ума. Оказаться спасенным, жалея об отступившем удушье.

get high baby, baby
bye bye

Чего стоят все громкие обещания, данные накануне, если до самого утра — одни только жесты против.
Рваным ритмом непрерывающееся противоречие, каждым прикосновением все глубже вбивающее в память то, что обоюдно принято забыть и никогда не вспомнить больше, незаметно в своей стремительности обесцененная до неряшливо брошенной на пол одежды уверенность в надежности незнакомства, непоколебимая вроде бы, в трезвом разуме принятая убежденность с заведомо заложенным в нее истомном обмане, только часа своего ждущем, и будет ведь потом расплатой влажные воспоминания постыдными вспышками и откровенными ракурсами, туго намотанные на кинопленку памяти в самом центре неподходящих моментов, и вылезут ведь сравнения не ко времени и не к месту со всеми изъянами, преувеличениями, превознесениями, и разольется в искусственных отсветах пурпурного дикий мед закатными отсветами сквозь истончившийся воск, громко отказываясь — царапать безоглядно плечи и влажные от жара бока, оставляя на молочно-белой коже алеющие вульгарными усмешками полосы, постыдные следы воспоминаний вглубь, под тонкий непрочный покров, насмешливо отмахиваясь — так терновый венец эволюции этого мира легко рассыпается от моих прикосновений и на пальцах под шипами выступает давно уже кровь, как пережитой прошлого, во взятой взаймы жизни оставшегося, и застилает может быть всего на мгновение беспросветной пеленой умиротворяющего света, возвращает обратно, выталкивая в горячие объятья, незамысловато и совсем механически просто.
Дорого стоит: бьющаяся под ладонями жизнь.
Суматошная, яростная, сопротивляющаяся без единой малости усилия, рвущаяся наружу сквозь кровь и жилы.
Сдавить сильнее. Сдавить — никогда не до смерти.
В бесконечную воронку срываясь, до упора вжимаясь бедрами в бедра, в сжавшиеся мышцы, в распростертое тело.
Никогда.
Собственное хриплое дыхание с трудом добытого воздуха возвращает в сознание, нагоняет монолитную усталость в одно мгновение, лишая желания и возможности думать, сравнивать, перебирать и перекатывать — только упасть с коротким выдохом на влажную постель, погребая под собой эхом разносящееся по телу ощущение. Плевать ведь на грязь и плевать на естественность, нет ничего — я переворачиваюсь на спину, вытягиваясь в полный рост, тыльной стороной ладони убираю с лица волосы; даже наоборот — слегка раздражает, подбешивает как-то мелочно и неявно копошение рядом, и надо бы схватить за запястье, заставить на месте оставаться, без этого придурью показавшегося желания немедленно навести порядок. Конечно, в этом есть смысл. Может быть, в этом есть чужой характер. Но мне наплевать на мировые взгляды и частное мнение, я закрываю глаза под звук бешеного пульса, в маревом накрывающем ощущении блаженного опустошения и абсолютной отрешенности.
В какой-то момент он перестает возиться и пытаться подчистить за собой, как воровато озирающийся преступник, стремящийся замести следы, и мысль эта кажется невероятно забавно — я приоткрываю один глаз, чтобы встретиться с темным взглядом казавшихся такими нестерпимо светлыми глаз; я усмехаюсь, без сопротивления отвечая на требовательный поцелуй, и ничего не пытаюсь в него вложить, и ничего — старательно не замечать. Иначе это все может стать слишком серьезно.
Пусть будет так — непривычно и увлекательно.
Чтением закрытого пергамента без самоцели что-то действительно понять.
Запрокидывая голову и слушая собственное медленно, словно неохотно утихающее сердцебиение, я позволяю ему прикасаться и упускаю тот момент, когда это становится приятным. Не просто так, не сброшенным свысока словом, не обычной нормой взаимодействия, а чем-то, что ловит свой отклик, и нужно бы осадить это чувство, нужно бы погасить влекущее ощущение, неотрывно следующее за витиеватым маршрутом татуировок, за легким в своей невесомости прикосновением пальцев горячих и мягких, но каждый дюйм — потом, потом, позже, и будет ведь уже слишком поздно.
Движение кажется слишком властным — вновь и вновь — вплести пальцы в волосы, сжать несильно, но настойчиво приподнимая голову, подставляя лицо прохладному цветному покрывалу от широкого окна: ты не хочешь отпускать. Я не хочу отпускать. Кажется, что все еще мало, все еще недостаточно, и бьется далеко и беззвучно недобрая мысль о том, что быть может и никогда не станет достаточным; я отпускаю, позволяя продолжить.
Провожая взглядом тянущееся движение за бутылкой.
Принимая холодное стекло из пальцев с призрачными следами черной туши.

Заведенные за спину руки, накрытые поверх, стиснутые добела пальцами — выгнутая спина — напряженные бедра. Четкая граница, раскалывающаяся мерцающими гранями. Шумное дыхание, негласный уговор, ладонь на горле — заставляя подняться, потянуться назад, спиной прикоснуться к груди, и войти до конца, уже не боясь ни порвать, ни доставить боли, не отвлекаясь и не позволяя отвлечься. Без посторонних вещей и излишних дополнений, картина, написанная без кисти и холста, чистым цветом по безупречной поверхности. Нарушая, обманываясь, с каждым проникновением позволяя поселиться этому ощущению все глубже, все прочнее зацепиться.
Какие-то просьбы и потерянные в хрипе или стоне фразы, ничего не стоящие, ни к чему не ведущие, и закинутые на плечи ночи, оставшийся багровым след на белом бедре от несдержанного укуса, словно в стремлении вырвать кусок, причинить серьезный вред, подвергнуть опасности человека без имени, но с солнечно ярким цветом и душным в своей насыщенности запахом спелого лета, и нежные поцелуи на шее поверх потемневших отметин словно в извинениях и заботе, тонкой влажной цепочкой до ключицы, не разрушить, так сотворить, не создать, так разметать.
Потом — звонкий шлепок по заднице и никаких больше салфеток, никакой бытовой возни, требовательно и беспринципно: только я, только мой. Терпкий вкус, горчащий сладостью запах, сплетенные пальцы — прежде — толкнуть грудью к стеклянному барьеру между миром этим и миром на несколько этажей далеко вниз, долгие, тягучие, то ли издевкой, то ли самоистязанием толчки медленно, патокой как на мутном отражении в окне. Подкашивающиеся ноги. Тяжесть горячего белого тела.
Искусственно продлить и напиться без остатка.

i don't wanna do this anymore
i t ' s    s o    s u r r e a l

   
Деловито и спокойно по фрагментам чужой жизни и терпкий запах утреннего кофе обвивает запястья, теряясь в сигаретном дыму с покоящейся между расслабленных пальцев сигареты, ленивым движением полукруга ослепшей минорной камеры вкрадывается с ранним сырым светом утро, разбавленное, растворенное, скрадывает неслышными шагами прошедшее и словно снежным хрустким пеплом умиротворенно покрывает написанные черным и красным слова, рассеивает оставшееся на тонком звуке дыхание практически без остатка, практически без усилия, легко по полу стелется, увиливая поземкой от неряшливо разлегшихся кругом молчаливых теней; неспешно и равномерно движением чайной ложки вдоль покатых краев чьей-то может быть искренне любимой или сердцу дорогой чашки, чужой кофе с далеким солнечным привкусом оседает на языке, забывает под собой теплое послевкусие и мягкое прикосновение, монополия дышащих людей заполоняет длинные улицы привычным шумом и приглушенным дальностью гомоном, под пальцами отзвуком разгоряченного пульса прикипает белой керамикой гладкий бок, нарушая заведенные традиции, рассыпая одним касанием заветы и принесенные самому себе обязательства безболезненной легкостью, незаметно вовсе — зябко закрадывается по полу движение воздуха, похожее на замершее в оборванном порыве колебание, обязательство без обязательств посреди принадлежащей кому-то чуждому незнакомой, неизведанной жизни, поверх смешных в своей экспрессивности мазков неонового света нарастает начало нового дня, поворачивается солнце, наколотое на тонкую бамбуковую шпажку и теряется в мареве отступающих сумерек; долгим взглядом сквозь — уверенное спокойствие в собственной памяти и нежелание принимать, что случается, формируется без спроса воспоминание теплое, обрастает образами и жестами, одним листом поверх другого, плотно ложится к сердоликовому изгибу, связывается с тем, что назовешь потом посторонним и ненужным, и может быть действительно — забудешь, с головой как в бурную реку падая с блаженным неведением об ошибках во что-то, что способен будешь как на духу назвать и признать, пусть покривив для того душой и принципами, настоящим, правильным, искренним, и может быть потом поверишь сам себе, перебирая каменный осколок с изломами и волнами его, как игрушку детскую между пальцами, и будет много дел, много стремлений, порывов и желаний, и будут даже люди — вкрадется в сквозное утро гибкое змеящееся тело чернильного подтека, тяжелой каплей разобьется у самых ног, вот это — твое, вот это — так, как нужно и так, как должно быть, и не взглянешь больше не искрящиеся отсветы, на теплую белую глину под пальцами красным маревом расцветающую, обгорелым краем поздних лилий навстречу подающихся, ведь твое все — уголь и тушь, глянцевая чешуя по самому краю с зазубренным бортом, и долгая гранитная дорога до последнего поворота, а это — это все запущенное и не оправданное ничем желание пользоваться и получать без остатка, брать от жизни все, кроме воспоминаний и малейшего переживания, и дальше до нового привала, становящегося случайной остановкой, и нет ничего великого в наспех произнесенных фразах, нет ничего между тесно сплетенными пальцами, только горящие до самого неба костры и в холодной воде блеск антрацитовой чешуи, по чьему-то недосмотру оставленные рядом картины без рам с оборванным краем, резкими росчерками набросок по рисовой бумаге, размашистый всполох краски на матовом холсте, стороной обойди, взгляда небрежного не брось; весьма утонченно и безмятежно стоять вот так посреди кухни, к которой не нужно привыкать и в которой не стоит искать ничего лишнего, наблюдательностью вбирать в себя штрихи чьего-то лишенного глубоких кривых теней существования, как у самой стены, почти прижимаясь к стеклу, стоять возле экрана с зацикленной съемкой отрезка чьей-то жизни и прекрасно отдавать себе отчет в том, что один шаг назад — и наступит тишина. Всепоглощающая, беспросветная, непоколебимая. Один только вырезанный аккуратно по краю фрагмент — но он не нужен ведь тебе, ни к чему не приведет, ничем не поделится, оставь на месте пылиться и истлевать. Новый день. Новое знакомство и тонкие пальцы пройдут по запястью, под отворот пиджака, под рубашку с изящной запонкой поддельного серебра, какой-то мальчишка снизу вверх посмотрит восторженными глазами без утайки, без мыслей о плохом, и рухнет в бездонную яму своих заблуждений, какой-то мужчина с насмешливым вызовом вровень бросит колкую фразу, какая-то женщина с высоких каблуков плавно опустится на колени, позволяя богато расписанному шелку единой волной обнажить мраморно тело — чашка кофе с утра, как неуместный якорь, прочно зацепившийся за далекое мутное дно. Не море, но озеро. Не свободная вода, но ручей, замкнутый в клетку высокого обмороженного берега. Чужая чашка с чужим кофе, неуместность и какой-то особенно надсадный самообман, ухватившийся за повторяющееся сравнение, но пока — не беспокоит. Пока не переступил порог и не отрезал все это дверью. Уверен ведь, что не тронет потом. Не колебнется больше.
Лишенным спешки взглядом на часы, снятые с запястья, положенные рядом — еще очень рано.
Но я знаю, что все уже закончилось.
Можно позволить себе никуда не торопиться и ни от кого не прятаться, без одежды с чашкой кофе — откуда бы выбраться стыду и смущению, если место его занято темными пятнами на плечах и шее, полосами сохранилось на спине и бедрах, откуда бы закрасться забытым со временем чувствам; маленькие и ни к чему не принуждающие интимные происшествия, со временем стирающие с мысленной доски малейшие упоминания всевозможных «табу», придуманных в угоду своей мнимой праведности и безопасности сомнительным венцом эволюции. Любое событие перестает быть «событием», измельчается, причудливо мутирует в отголоски низкого тембра или, может быть, фантомного ощущения тепла под пальцами — далекое духовное блаженство, давно уже сдвинутое в сторону чем-то более близким, случившимся после, и после, и после, пока не остается больше никакой остроты, никакого неудобства, и это то, что полностью меня устраивает. Все дальше и дальше. Прозрачней и прозрачней. До самой инфернальной тонкости.
Проходит не меньше получаса: краем глаза заметить движение, усмехнуться про себя с довольством и откровенностью; теперь пора совершать все негласные обряды, неизбежно присутствующие после ночи вседозволенного: я отставляю пустую и остывшую чашку в раковину, прохожусь неспешным шагом до кровати, подбирая свои вещи и слегка встряхивая, словно от пыли. Простой ритуал: привести себя в порядок у чужой раковины, несколько раз плеснув холодной водой в лицо, воспользоваться услугами кухни и туалета, наконец-то одеться в помятую, но все еще надежно скрывающую красноречивые отметины одежду, оправить по мере возможного — потрепанная оболочка поверх сложенных внутри нее эмоций.
— Мне пора, — формально, ровно: до ответа «да, и я это знаю, и мне не нужно было это слушать». Это особый вид нового дня, некий особый сорт утреннего поведения — молчаливые и поспешные уходы подростка, хватающегося за свои «хотелки»; размеренные действия человека взрослого, получившего свое «сиюминутное и желаемое». Не нужно ведь говорить, что я тороплюсь или, может, мне сильно понравилось — это такие же слова-паразиты, все эти «ты был супер», «давненько не было такой встряски», «я не прочь повторить», точно такой же мусор, чтобы заполнить тишину, по цене ничем не большей, чем не к месту вставляемые «это самое», «должно быть», «как бы», пытающиеся хоть как-то заполнить паузы. Не нужно, когда не боишься тишины. Лишнее, если не смущаешься повисающего молчания.
И действительно никуда не торопясь, я присаживаюсь на край кровати, заказываю с телефона такси.
Потом — отяжелевшая голова станет неплохим воспоминанием о том, что американцы называют «хмурым утром после веселой ночи», и взяв что-то себе на потеху, ты все равно должен понимать, что чем-то придется расплатиться, но все это, по сути, такие ничтожные мелочи. Только бы сдержать данное самому себе обещание, правда? Это ведь не так уж сложно, когда набита рука и нажит опыт.
Уверенность в этом, стойкое ощущение незыблемости — потом — сыграет злую шутку.

а причины не будет.
не здесь —
подорожная врозь;
   
[indent]Фаталистичное отсутствие в здоровом обществе — по сути своей черта необходимая и в некоторой степени неизменная, присущая тем людям, что привыкли подолгу оставаться в одиночестве, и привычка та условной легкостью распространяется что на рабочие, что на личные отношения. Особенно заметно оно в том холодом оформленном статусе, когда в тебе — не просто желание частого уединение, а стойкая, годами пропитывающая до самого костного мозга позиция мизантропических помыслов, в свою очередь надежно освобождающих от малейшей ответственности за отсутствия сопереживания и участливости. Когда равнодушие становится искренним, воспринимается оно естественно и вродненно, пусть и похож по первому времени для окружающих на странную рассеянность или даже безразличие к происходящим вокруг сознания факторам, отрешенности от событий, случающихся буквально под самым носом, и нет смысла даже попытаться обратить внимание на них, если и вниманием-то своим ты совсем не владеешь.
[indent]Размышлениями, погружающими в давно прошедшее время, легко можно дойти до устойчивого ощущения — словно не живешь, но размеренно существуешь в чужом теле под чужим руководством и просыпаешься только тогда, когда таинственный голос старательно воспитанного здравого рассудка начинает настойчиво звать тебя. Куда забавнее жить так, чем как обычно. Как привычно. Совершать движения короткие, скупые, обволакивающие пространство присутствием в дымном мареве, водящие наждаком по горлу собеседников, мешающие беседе.
[indent]Свечной огарок всего-то тяжелой металлической зажигалки целует картонную спичку.
[indent]Я допиваю последний стакан, оставшийся от кем-то подаренной бутылки кубинского сахарного рома.
[indent]Складная книжечка с гребенкой внутри, из которой почему-то почти никогда не удается выломать ровно и только одну спичку, залитые серой и костным клеем головки выстраиваются в ряд, обласканные огнем извне. Аляповатая фотография на глянцевой обложечке, от времени пошедшей бензиновыми разводами — дешевый сувенир, прихваченный с очередной встречи. Дела и дела. Разговоры и разговоры. Чудовищная паутина современности, в которой каждый раз встречаются все новые узелки.
[indent]Я роняю рекламную пачку, охваченную искрящимся пламенем, на асфальт, и переступаю на следующий шаг.
[indent]Остальная жизнь вспенивается бурной серой солью вокруг — сейчас собирай и выплескивай голоса, разговоры, обрывки фраз, оттенки вкуса, бахрому запахов.
[indent]Обязательства и обещания по отношению к самому себе отмерены дозировано, сложены слой по слою, сохранены глубоко внутри и нетронуты, неприступны: я не вспоминаю о встрече со жженым человеком ровно до того момента, как не показывается знакомый профиль в баре, потерянном в самой глубине огромного города, оказавшегося вдруг нестерпимо тесным, не вспоминаю до случайной встречи, срывающей в алчный приступ быстрее, чем успевает включиться приглушенное алкоголем сознание — и горячее тело под ладонями в узкой туалетной кабинке, и хриплое дыхание, окрашенное предсмертной агонией осеннего солнца, и выгнутая спина, чтобы глубже и крепче.
[indent]Отсутствие в обществе — та же привычка под баснословной ценой. Требовательная и непримиримая.
[indent]Только как песчинка забивается в механизм и приносит за собой одно только разрушение — срываться тоже по привычке, обещая, что в следующий раз обстоятельства попросту никак не смогут сложиться подобным же образом.
     
мечет землю на лёд,
суетит позапрошлые травни
   
[indent]В нагруженном человеческим столпотворении зале плавное движение, редкими волнами перетекающее от стены до стены, слышится издалека будто чей-то невыразительный своей формальной вывереностью смех, разливается мутным пологом над головами переступающих с ноги на ногу людей перешептывание, посмотрите на эту прекрасную картину, только взгляните, как играет причудливый узор тонкой кисти, загляните внутрь полотна, пока где-то за спиной далеко, переферийно взрывается мозаика веселых говорливых голосов, точно от стайки вырвавшихся на свободу монастырских воспитанниц, остановитесь на надолго, чтобы взглядом проводить выведенный давно оставившим этот мир мастером рисунок, и все же, до чего отвратительная рама из темного дерева, какое-то неоспоримое дерьмо, заковывающее историческое творение в рамки современного преподнесения — я соглашаюсь со стоящим рядом мужчиной, коротко кивая на рассуждения о чернильных осах, потерявшихся среди таких же чернильных цветов на прозрачной рисовой бумаге, я соглашаюсь с долгим и бестолковым от самой сути своей рассуждением о рамочке — действительно, дерьмо, сплошная наебка с закосом на высокое искусство — но и то что под ней не вызывает у меня никакого расположения к художественной ценности, пусть даже хороши размытые водой цвета, выгоревшая от времени красная тушь струится сквозь осиные крылья тонкими лепестками окровавленной хризантемы, хорош собой даже сюжет, замирающий в чьих-то воспоминаниях ценностью времени и созерцания, но рамочка — откровенное дерьмо, и напоказ для вида человека знающего — кивнуть вновь с каким-то особенно весомым выражением, чтобы избавиться поскорее от тяготящей компании; чтобы остаться наедине в самом сердце чужих разговоров и только вид участливости сохранять.
[indent]Филадельфия вытягивает последние силы, но щедро дает взамен — равноценный обмен усилий и результатов складывается в стройную картину, которая не может не радовать. Почти как часовщик, начинать строить свой собственный, уникальный по самой сути механизм. Знать, как функционирует каждая деталь. Понимать, за что несет ответственность каждая шестеренка. И пусть гонка уже не в пример не так быстра, как несколько лет назад, и теперь я могу распоряжаться временем грамотно и без оглядки, все же — нужен отдых. А отдых при подобном раскладе практически требует присутствия в обществе, отчужденность от которого была бы гораздо более приятной.
[indent]На шумной вечеринке в честь дня рождения одного из управленцев я скорее присутствую, чем участвую, и кажется, что это настроение распространяется на всю последующую неделю — и теперь здесь, в окружении чего-то неуловимо знакомого и неясно отвращающего, я тоже скорее просто присутствую, почти никакого отношения не имея к происходящему; это не волнует смутно знакомых людей. Это не беспокоит ровным счетом никого, кроме меня.
[indent]Много лет назад не раз приходилось на подобных мероприятиях стоять — просто для того, чтобы кому-то добавить весомости — просто для того, чтобы чей-то образ облагородить экзотической красотой — просто; и я помню себя, устало опускающего взгляд вниз, но исправно переводящего на английский чирикающую китайскую речь со скверным кантонским диалектом, переводящего обратно, и снова, и вновь, я вижу себя под тем самым отвратительно клейким ярлыком «драгоценного сокровища семьи» и повторяю фразы, тасуя из одного мира в другой как карточную колоду. Я веду себя загадочно — очень, чертовски — и тайно, как китайская игрушка-головоломка, которую не разгадать людям с большой земли, и вроде бы не человек, а попросту декорация. И воспоминание это — трещина в зубе, маленькая черная дырка, проеденная кариесом, и уже не болит мертвый нерв, но все еще хочется неостановимо трогать языком, пока не раздерется в кровь, в покое не оставляет, внимание на себя перетягивает. Маленькая каверна, и за спиной уже сухо посмеивается некто: купился, купился. Повелся. Вспомнил.
[indent]Отмахиваясь от мыслей — отказываясь от продолжения разговора коротким поклоном в дань традициям — я отхожу от ценителя бесценного искусства и тут же как вихрем в мутно изменяющееся пространство врывается перебор теряющихся в многочисленных складках юбки абсолютно ярких цветов; восторженной преданности своему делу женщина, взмахивает руками, источая солнечное радушие. Деловито построенные фразы и обращения, на которые можно отмолчаться, сыграв одну только располагающую улыбку: мы заочно знакомы, но, по всей видимости, только в одну сторону. И пока женщина, представившаяся Агатой, приглашает проследовать за ней и начинает ту самую откровенную обработку потенциального покупателя и мецената, я пытаюсь найти в ней что-то, отличавшее бы от иных муз подобных сборищ, но нет — все та же нездоровая активность метрдотеля на полставки и белозубая улыбка главного конферансье вечера, утра, ночи, вне зависимости от антуража помещений и собранных человеческих качеств, совершенно не отличаясь от выставки средневекового доспеха или традиционного китайского ремесленничества, всегда найдется такой же человек, и всегда будет вести себя по заданному алгоритму. Конечно, в каждом из них встречается то самое уникальное очарование, некая харизма, подчеркивающая лучшие стороны и заставляющая следовать, как за болотным огоньком, и не замечаешь подолгу, старательно игнорируя совпадение за совпадением, пока не начинает точить изнутри, раздражая похожестью. В конечном счете, я просто куплю очередную вазу, картину или древнюю поделку, грозящую развалиться сразу же, как покинет свою стеклянную коробку. В конечном счете — познакомлюсь с десятком людей, контакты с которыми могут быть полезными бизнесу так же вероятно, как падение метеорита на следующее после выставки утро, но в то же время способно неплохо сыграть на руку для популяризации личных интересов и одним больше, одним меньше, не сыграет роли, поэтому я приподнимаю вверх ладонь, соглашаясь подождать на этом месте столько, сколько Агате понадобится для поисков того человека. Всегда можно разыграть отца-кормильца для восходящего гения.
[indent]Одним больше, одним меньше. Творцы и идейные исполнители своих желаний, с горящим взглядом или полностью погруженные в только лишь им понятные измышления. В чем-то, это все действительно увлекательно. В меньшей степени полезно. Совсем в крайности — ни с кем из подобных знакомых я не продолжал общаться достаточно часто и достаточно лично для того, чтобы из знакомства могло хоть что-то вырасти; в последнее время все чаще удавалось сбросить необходимость вести пустые разговоры на змеящуюся сверхъестественной красотой женщину с деловым настроением каменного сфинкса.
[indent]— Lìng rén jīngyà de, — изящная женская рука со звоном браслетов прочерчивает незримую линию, предлагая взглянуть на человека, достойного знакомства. В чем-то — героя вечера. Встречает прозрачный, удивительно обаятельный взгляд одновременного веселья и потаенного страдания, замирает на бесцветных губах под рыжей щетиной неловкое выражение не успевшей сформироваться улыбки, и как на змею — без движения; я возвращаю этот взгляд с особенной серьезностью, и без улыбки протягиваю руку, — рад нашему знакомству... Гийом? — пальцы охватывают его ладонь, под белым мрамором погребая осенние блики, навсегда потерявшиеся по тонкой светлой коже, сжимают кисть крепко, уверенно; я могу сказать: «надо же, какая встреча!» или задумчиво протянуть между «так вот, как тебя зовут?», но вместо того — только сжатая почти с силой ладонь затянувшегося приветствия. Можно убрать неловкость еще более разрушительной фразой — «к чему формальности, просто Кейн», можно добавить официальной болезненности — «а какой у вас род занятий?», но вокруг только запах выгоревшего лета, и под пальцами будто соломенным жаром рыжие волосы, раскрасневшиеся от поцелуев, припухшие губы, и этот же взгляд, глубокий под тонкой прохладой зелени кроется кажущаяся сейчас ирреальной эмоциональность.
[indent]Да.
[indent]А я ведь тоже, оказывается, способен находить некоторые уникальные экземпляры. И кажется, что достаточно опустить в летнее озеро руку, чуть брезгливо закатав рукав рубашки, и вот под пальцами тонкий рыбий хвост, только схватить, чтобы в блеске поднять под солнечный свет — в стеклянном аквариуме выставочного помещения я поступаю практически так же, совсем наугад, и сама со дна выкатывается медная монетка.
[indent]— Мне сказали, что вы способны достать редкие, коллекционные вещи буквально «из-под земли».
[indent]Неисчерпаемая алчность человека никогда не может быть удовлетворена.
[indent]Под локоть, уводя за собой на деловую беседу с намеками дружественности, я держу горящего человека достаточно крепко для того, чтобы не сбежал в сторону первого же к нему обратившегося и вместо него отмахиваюсь, делая широкий жест ладонью — как бы активно встретившиеся на коротком пути люди не хотели заполучить «Гийома» в свое пользование, засыпая вопросами или чертовски выгодными предложениями, я отгоняю их с куда большей жадностью; как бы активно, быть может, не хотел сам Гийом избежать неловкости от знакомства людей, пообещавших сами себе никогда не знакомиться и друг друга не узнавать, я не даю ему возможности улизнуть — отнорок коридора в сторону туалетных комнат, запертая дверь, защелкнутый замок. У него дела, дела, дела, ответственность, выставка, сующие свой нос навстречу люди, нет времени, нельзя, не нужно — я вжимаю его в чуть качнувшуюся стенку, ладонью накрываю пах требовательно, безотлагательно, и вспыхивает навстречу лиственная искра во взгляде. Пальцы сжимают сквозь брючную ткань, оглаживая, понукая. Никаких отказов. Мне глубоко наплевать на то, какие у тебя дела и встречи сейчас запланированы, я отбриваю предложение подождать окончания выставки еще в общем зале и не ленюсь повторить в ложном уединении.
[indent]Рыжие волосы под ладонью, от лба до затылка.
[indent]Как видение, как солнечный зайчик от наручных часов пытаться поймать, глупо елозя по столу, и не понимая, что заставляет так отчаянно скрываться и прятаться в тени — но мне повезло поймать его снова, будто проторенной тропой от одной случайной встречи до другой находить, уводить за собой, не встречая сопротивления хоть сколько-нибудь серьезного.
[indent]Зеленью спелые глаза, взмах коротких светлых ресниц.
[indent]Если слишком долго позволять себе смотреть на счет, то ничего в том месте, кроме света, уже не останется. Поблекнут, побледнеют детали, теряясь паутинными нитями, и может быть сгорят на солнце, может — потеряются в густой жженой траве. Кому-то грешная жадность. Кому-то — получив одно, без паузы начинать желать другое, следующее, большее. И права была девушка по имени Агата, рассыпая сплетни о моих дорогих вкусах.
[indent]Да только что дорогого в этом человеке, вжатом спиной к стенке белой туалетной кабинки?
[indent]Поздние подсолнухи и небесные костры, горячая отзывчивость, теплая мягкость.
[indent]Раздвигая коленом его ноги, я зарываюсь на мгновение носом в обросшие с последнего «свидания» волосы у виска, усмехаюсь довольно — ж а д н о — прежде чем укусом оставить алеющую отметину на каемке уха; дорогие вкусы и интересы пересчитывают хорошеньких женщин и их стремление поскорее освободить от тягот финансового благополучия, но они же приводят в солнечные и почти «деревенские» пасторали, дающие отвлечение. К белому распаляющемуся телу, к спешно стянутым брюкам, к грубовато исследующим прелюдиям там, где это неуместно вовсе.
[indent]— Интересное имя, — с придыханием в шею; случайно оброненная фраза теряется в стоне — я накрываю его рот ладонью, позволяя кусать, пока беру сзади — слишком требовательно, слишком тесно вжимаясь в узкой кабинке в бедра, заставляя распластываться по стене и теряться молочным телом на дешевом пластике; слишком алчно — стискивая пальцами бедро, заставляя двигаться в ритм, направляя, указывая. Нет предела человеческой ненасытности.
[indent]— Настоящее? — с усмешкой, тихо; пальцы оставляют после себя вдавленный след, никто не заметит ведь, никто не узнает маленькую грязную тайну — я прикасаюсь губами к его шее, чувствуя, как вздрагивает и напрягается, как сжимается сам и сжимает внутри себя, мерцание то разгорающегося, то гаснувшего огонька занимается ровным пламенем. Помогая ему рукой, я замедляюсь, чтобы подступить к краю одновременно, и вновь — затаенно восторгаясь отзывчивостью и податливостью, так надежно закованной в тело человека, словно привыкшего существовать где-то «не здесь». Мозаика взгляда, дыхания, слов, кругляшком йо-йо: отпустить до пола, подбросить в потолочную высь, к себе, от себя, по диагонали на обрыв.
[indent]Привести себя в порядок перед зеркалом, быстро, будто наспех, небрежно оправляя одежду и разглаживая брюки.
[indent]У дверей поймать за запястье, чтобы впиться поцелуем, сминая мягкие губы, почти кусая.
[indent]Секс. Душный запах, остающийся в подсознании слишком надолго. Подумать — время от времени я могу позволить себе посмотреть на это как на нечто большое и серьезное, некое сродни ритуалам занятие, приносящее с собой обязательства и условности; время от времени — я вовсе не способен и не желаю даже видеть в том ровным счетом ничего особенного. Бывает секс, как отменная терапия для восстановления сил. Бывает секс, призванный просто забрать лишнее время и избавить от скуки, вызванной нежеланием что-либо делать. И по сути своей — я выхожу в короткий коридор, оставляя Гийома в одиночестве перед зеркалом, чтобы все эти совместные походы и выходы не вызвали интереса, от которого он сегодня решил так активно сбежать — по сути ведь своей любой секс может начаться как неплохая терапия и удачное решение, но закончиться бестолковым убиванием времени. Впрочем, любой секс, начинающийся только для того, чтобы убить время, точно так же легко может перейти в довольно неплохую терапию для уставшего сознания.
     
глина по следу —
и нечего поджигать.
   
[indent]Восхитительная в своей солнечности женщина оставляет визитку и выдает ценную информацию так, словно сил не может найти, как бы так половчее удержаться от настойчивых рекомендаций, и сама расцветает от того поступка так, будто только личную жизнь устраивает, а не пытается побудить интерес к другому человеку. Я вчитываюсь в имя на визитке, пока еще равнодушно подмечая адрес, телефонный номер, электронные контакты, и покручиваю прямоугольник дизайнерской бумаги между пальцами — и молчу о том, что Агата сильно запаздывает в своем желании посеять во мне зерна интереса к Гийому Ренье. В тот момент я отрешенно думаю о том, сколько еще по всему миру человеческих жизней может унести взрыв чьей-то латентной мигрени в пустой черепной коробке, а сам улыбаюсь на активную, но на пониженных тонах сообщаемую агитацию солнечной женщины. Редкая вещица. В маслянистом запахе, холстовой чистоты, и узнавать ведь ближе не хотел. А вот оно как сложиться может.
[indent]Я убираю визитку в нагрудный карман пиджака, чтобы достать через несколько дней из кармана наброшенной на плечи китайской куртки с тканевыми застежками и вновь прокрутить между пальцами, замечая золотистую пыль на срезе — пристало откуда-то, мерцает на солнце.
[indent]Привалившись спиной к капоту автомобиля, закуриваю; дурные привычки рано или поздно становятся зависимостью. Даже самая нелепая из них может в оконцове настолько прочно вцепиться в кожу, что так запросто уже не смыть — и стоя возле взятой напрокат машины я смотрю вверх, на угол дома с огромными стеклянными окнами, вспоминая неоновые всполохи так же отдаленно и так же ярко одновременно, как прокуренный бар с тяжелыми дверями и мутной полутенью, как ос на красных хризантемах, и не могу найти оправдания сиюминутным поступкам, кроме одного только — «я так хочу».
[indent]И для меня это действительно достаточно веская причина.
[indent]Удивительно ведь, насколько испортилось общество, в котором для большинства причины «хочу» и «не хочу» потеряли всякую весомость и постоянно требуют развернутого уточнения по ряду вопросов «зачем», «почему», «как». Но перед самим собой можно быть честным и не искать возможность увильнуть; самому себе можно признаться в том, что желание покрепче сжать этого человека, само по себе уже причина и побуждение к действиям.
[indent]Представляясь на входе, я прошу проводить меня к одному человеку. К старому знакомому или к коллеге, не важно. По делу или просто так заскочить на минутку, чтобы обменяться последними новостями — пустяк. Бойкий мальчишка в футболке-поло показывает дорогу. Провожает к человеку, жизнь которого идет настолько далеко по параллели, что впору удивляться такому расстоянию.
[indent]— Доброе утро!
[indent]Брошенная в пространство, ни к кому лично не обращенная фраза, сама по себе привлекает внимание, но с громким хлопком ладонь о ладонь еще быстрее заставляет обернуться. Всего несколько секунд — чтобы впериться взглядом в жженого человека. Я навеселе и не скрываю приподнятого настроения.
[indent]А напротив динамика светлого лица ссыпается легко и беззвучно, как карточный домик с глянцевой подушки; я убираю руки в карманы брюк, раздвигая в стороны полы удлиненного черного чонсама, сегодня надетого как верхняя одежда, и улыбаясь спокойно и мягко в ответ на травянистый взгляд:
[indent]— Я узнал, что сегодня здесь, вроде как, съемки, — по всем правилам, должно быть, принято предупреждать. Хотя бы звонком, но я не считаю сейчас это таким уж нужным предварительным расшаркиванием; молодой сопровождающий проверяет, все ли в порядке, и уходит, возвращаясь на свое место, — и мне сказали, что здесь будут интересные типажи.
[indent]Мне сказали, что их ищут. Я отмахиваюсь от детальности сведений, как от назойливого насекомого, и скорее выставляю произнесенное вслух шуткой, основанной на счастливом и осознанном неведении.