x x x
And anyone under my level that's coming at my spot for
                the top
Let them have it, cause when I leave the whole world drops
                                       x x x

Нейролептик «лювокс».
Кататонический приступ с широко раскрытым сведенным ртом. Припадок зажатого ребрами сердца с кровяной пеной изо рта и носа, комната реабилитации мутью приютского свода, девять высоких черных ступеней до гулкого второго этажа без света, но с затхлым, заполняющим запахом, год рождения тысяча девятьсот девяносто пятый, еще два года и весь мир по заверению чокнутых фанатиков накроется такой пиздой, что праведникам станет тошно, рост, вес натощак, объем грудной клетки, «куришь» - «да», «пьешь» - «бывает», «занимался сексом» - «нет, но тебя выебу», разговоры, анализы, заключения психолога, никакого смысла, кроме бюрократического перемалывания бумаги, пережевывания со смачным плевком в оконцове, снова год рождения, снова вес - превышение - и на серой папке с красным ярлыком фотография паспортного формата со вспышкой в лицо, сделанная черт знает как, хотя ни о какой спешке не могло идти и речи ввиду решительной непопулярности этого места в последнее время, даже несмотря на всю эту эпидемическую вспышку подростковых убийств в средних школах и колледжах, они убивали ажиотажем другие места, оббивали ногами в разваливающихся сандалиях ступени в чертовски похожих, но все-таки совершенных иных коридорах, неудачный цветной снимок на клей-карандаш в самый край под печать, неровно остриженный мальчишка вышел на ней с полуоткрытым ртом, словно не в четком кадре, а с последним вздохом у расстрельной стены с бурыми подтеками и черными трещинами поперек, и воротник оранжевой хлопчатобумажной робы неловко завернулся, а если приглядеться, можно заметить ледяную липкую слюну, замершую на снимке, но тогда лениво и тепло стекавшую по подбородку, и высунутый в издевательской придури язык, побелевший от выпитой накануне литровой газировки, и все встанет на свои места под сенью отчужденного взгляда не заинтересованного в происходящем подростка. Для отчетности сгодится даже такая фотография, делать повторную съемку никто не станет в силу отсутствия начальственных указаний. Во рту горько, у пацана на фотографии частично выбритая по собственной инициативе голова, с нездоровым румянцем щеки, и два часа назад сломанный нос, рук не видно, потому что за своей спиной в браслетах наручников он показывает недвусмысленный «фак» всему блядскому окружению и это, пожалуй, единственная его реакция на всю заторможенную волокиту под пристальными взглядами офицеров, тюремщиков, клерков в серых рубашках с черными рациями под резинку, он еще не мясо, еще не готовый к употреблению стальными челюстями лишенного сожаления мира субпродукт, но уже уже подготавливаемый к этому, рискующий в ближайший месяц стать тем, от кого сводит в презрении желваки и выводит на скептический не по возрасту смешок сквозь стиснутые зубы. Белые десны, обнаженные в хрипящем вдохе, едва держат сухие зубы - ссохшиеся пластиковые струпья, сколотыми пнями торчащими в мнимой возможности вгрызаться в плоть, - то, что останется от него, стоит пройти достаточно времени. Но пока, эй, общество потребления страха и оружия, ему действительно есть, что вам сказать, у него в руках то, что вынесет вам последний мозг и то, что вы до сих пор не врубились в это, лишь показатель вашей собственной тупости, ублюдки без права голоса, от зала суда до камеры предварительного заключения по дороге сыро и отчетливо пахнет ржавчиной, под разбитым носом запекшееся бурое пятно сходит на обмороженные до белого губы и росчерком выделяет в темноте подбородок, не сдержалась чья-то рука в попытке остановить довольство, осадить хоть как-то, через силу, презрение к приговору и равнодушие к поступку, неспособность поверить, толкающая на поступок вне устава, невозможность принять, заставляющая перешагнуть через рамки своих полномочий и поплатиться рабочим местом под мерзостный тихий смех уходящего под конвоем мальчишки, назвать которого даже «щенком» не повернется язык - даже последняя псина, роняющая бешеную пену под черные лапы, не сделала бы такого, не совершила, так просто не может быть в сознательном мире - и этими словами утешает себя отстраненный от службы охранник тюремного конвоя, ударивший одного из подростков в лицо с ужасом в мыслях о том, что в тот самый момент в той самой школе, печальная известность с которой не сойдет и через годы, могла оказаться его собственная дочь, и этими же словами отводит от себя чужое горе женщина, с дрожью в запястьях и щиколотках смотрящая в своей уютной квартире экстренный выпуск новостей и в бессилии прижимающая в к груди голову маленькой дочери в кукольными кудрями, которая не пошла в школу из-за наступившей по зиме хвори, и этим размахивают не хуже крестного знамения те, кто требуют смертной казни без отсрочки и не согласны даже на весь срок пожизненного заключения, и в этом беснуются они, услышавшие приговор, и этим попрекают власть, и этим требуют пересмотра законов, но ничего, черт возьми, нихрена они не могут сделать, сколько бы не плевались пенящейся слюной сквозь решетки, сколько бы не били кулаками по столу и собственной груди, сколько бы не оспаривали, выходя с транспарантами под окна то суда, то исправительного учреждения, сколько бы не пытались собирать подписи - ублюдки, я знаю, что среди вас есть те, кто поддерживал наш поступок и кому та дерьмовая фотография на личном деле смогла бы здорово послужить заместо иконы.
Нейролептик «прозак».
Обвинение в умышленном убийстве пяти лиц, тринадцати случаях нанесения тяжких телесных повреждений, незаконном ношении оружия, терроризме, приговор к восьми годам тюремного заключения без права на условно-досрочное освобождение. За несколько суток до того, как обвинительный приговор был вынесен, мы смотрели по телеку документальный фильм о нацизме. Мы спорили о том, кто возьмет пистолет, а кто винтовку. Мы выбирали крутые футболки. Мы не собирались бежать или скрываться от полиции. Мы собирались вершить историю. Стоит сделать первый шаг и все раскручивается со скоростью, без труда сбивающей с ног: и вот наша правда и наши вехи, и вот вспышки полицейских сирен без страха со взведенным оружием, и вот здание суда, приговор, конвой. Американское правосудие любит давать уголовникам настолько значительные сроки, что об этом никогда не устанут отпускать одну шутку за другой. Я точно знаю, что за вооруженное ограбление можно получить срок от двадцати до сорока лет с учетом отягчающих обстоятельств - об этом мне рассказывает Гуччи, у которого по этой статье сидит старший брат и, не теряя времени, продвигается по внутренней иерархии своей чернокожей bang. За умышленное убийство законами большинства штатов полагается пожизненное заключение - об этом говорит судья в зале с присяжными, свидетелями, родственниками, охраной, и я закрываю глаза и опускаю голову, тихо смеясь, когда патетикой начатая фраза ломается об «но законы штата Арканзас таковы». Мне интересно, как смотрится это движение со стороны, снимает ли его кто-нибудь, выложит ли в интернет: я похож на Ричарда Рамиреса с его специфической мимикой на правах одного из самых известных серийных убийц нашего времени, или мое выражение лица сейчас настолько же неповторимо дебильное, как у Дилана Клиболта на его фотокарточке в выпускном альбоме? Это выглядит жутко или вызывает только раздражение? В любом случае, это должно запомниться хоть кому-то кроме Тайлера, равнодушно смотрящего перед собой в одну невидимую точку и лишь едва заметно дернувшего углом губ, когда окончательный приговор без права обжалования был вынесен и официально подтвержден.
Изменение уровня серотонина.
Безликие, они выносят свой приговор без следствия и суда, не прислушиваясь к законному праву, они обливают красной краской надгробие, в строительном магазине специально смешивая цвет так, чтобы он был максимально похож на свежую кровь, они кидают камни под угрозой полицейского вмешательства в тех, кто идет с высоко поднятой головой без тоскливой оглядки на свободное время и со спокойным, смеющимся, будто это все игра, будто не серьезно, взглядом в бесконечное будущее в серых стенах, им не нужны доказательства, их не волнуют доводы, им достаточно того, что видят их собственные глаза, чтобы зачитать свой собственный приговор разрывающимся на эмоции голосом, вывалить обвинение, и в изголовье всей той смятенной процессии идет тихим шагом усталая женщина в погребальной маске собственного лица, старающаяся из последних сил не выказывать своего презрения и леденящего изнутри ужаса, светлые ее волосы собраны в неряшливый пучок, бледные руки с силой сжимают край наброшенной на ссутуленные плечи теплой кофты, но в бескровных губах - не волнение, не боязливость, не терзание затаенное внутреннее. И там, и во взгляде, во всей напряженной как струна фигуре столько боли и ненависти, что не выразить словами. Обличающе выставленный указательный палец с содранным ногтем. Крик, переходящий в хрип ненависти. Сжатый на кофе кулак с побелевшими костяшками. Бледные пятна по лицу.
— Лучше бы ты умер! — все теперь - один сплошной дурной сон, — ты умер! УМЕР!
Звук передергиваемого затвора.
Крик, разрываемый рыданием и яростью.
Дрожащая, звенящая на износ тишина. Оглушительная, не продохнуть, не двинуться. И всякое движение в ней, как в киселе, сквозь прозрачное сопротивление холодного воздуха, мелко пульсирующего по краю взгляда, обернуться - вечность перешагнуть, и в упор в глаза восковой женщины, окруженной людьми с серыми лицами, с усмешкой на искривленный криком рот. Она всегда была такой. Ледяной, кажущейся простуженной, что в домашнем платье, что в форме охранника тюрьмы, точно такой же, что на ведущих нас людях. Всегда собирала волосы в хвост или пучок и поджимала в недовольстве бескровные губы, которые никогда не пыталась сделать лучше помадой. С простым лицом в мелких рытвинах глубоких пор. С внимательным, но лишенным тепла взглядом. Профессионал своего дела, если так посмотреть, и самая хуевая мать из всего моего окружения на этот момент. Поднимая взгляд выше, я вижу - только теперь - за ее спиной сумрачную фигуру вечно всем недовольного отчима. Джесси Ричман. Имя, как у телки. И повадки ровно те же. Если он пришел поддержать ее в этом праведном марше с целью сообщить мне, что я больше ей не сын и должен немедленно покончить жизнь самоубийством, то пошли бы они оба нахуй, смешные придурки сорока лет, пошли бы оба на хуй отсюда.
— Шалава, — с тихим смешком сообщаю я Хокли и тот отзывается одобрительным хрюканьем себе под нос. Все происходит за несколько секунд, щелкает на съемку камера журналиста и лет через восемь я, может быть, найду эту фотографию в интернете или в вырезках старых газет с криминальными хрониками, лет через восемь я, ставший другим человеком, буду вспоминать этот проход от здания суда до Protective Housing Unit с цинизмом или, может быть, какой-то спокойной иронией, но пока все, что досталось мне от раннего возраста - нелепые грязные шутки, которые мы понимает с Хокли от одного только начала фразы, «взрослые» жесты в сторону всех, кто неровно посмотрит, бравада, подкрепление которой было только лишь в наших головах, только в идеологии, собранной для самих себя в противовес всему городу, штату, стране, гребанному миру. Наши переходы, напоминающие скучную экскурсию без конца и аудиогида с разваливающимися наушниками.
Нас окружают люди, на лицах которых - скорбь.
Нас окружают звери, в руках которых - оружие.
Нас окружают голоса, на дне которых - гнев.
Мы - те, кого поместят в охраняемый жилой отсек, в изолятор на первое время, потому что за несколько дней мы приобрели слишком большую известность. Многие хотели бы нас убить. Многие хотели бы пожать нам руки. Круче, чем поп-звезды в ротации на радио.
Хлопчатобумажная роба, белая майка, отсутствие украшений.
Первую татуировку я сделаю всего через несколько месяцев.
Над головой не огни, не сирены, не копы с визгом и свистом, а всего лишь отголоски, распятая на книжных текстах праведная отповедь, угадывающаяся им даже с такого расстояния размеренным, едва напевным тактом слов... челюсти сводит спазмом. Камера на двух человек. Открывается в шесть тридцать утра. Закрывается в девять вечера. Low level в том, что касается наркотиков. Вещи в качестве валюты. Услуги по отложенной оплате.
Если желаете ответить и оплатить звонок, нажмите «ноль».
Есть какая-то извращенная эстетика в замершем, притихшем в безветрии заиндевелом насквозь кружеве колючей проволоки и спутанной проволочной нити МЗП, но проникаешься ей не сразу, приходишь к ней постепенной, когда бесконечно долго, не желая зрения в слезящихся глазах, смотришь в смертельный серый снег, торос, в год за годом неизменные цыплячьи стены бастиона, окружающего со всех сторон иллюзорной вечной мерзлотой, не отступающей даже под ярким весенним солнцем или летним полуденным маревом, не земля кругом, не высокие крепкие стены, а черная подледная вода со вмерзшими - вмурованными заживо - в глыбы рыбами. Если долго смотреть на это, то постепенно закатываются в снежную хрусткую слепоту глаза, одна за другой падают кисеи снегопада, вот еще одна, вторая и все - мир не виден, он скрылся, он иссяк. Мысли в такие мгновения приходят непрошено, разум строит свои перспективы, сплетая чувства и воспоминания, порождает смысл. Они мчатся со скоростью четырех тысяч миль в час.

Чтобы спустить с поводка собственные желания, мы всегда ждем какого-то знака, чего угодно - показанного из-под парты условного жеста скрещенными пальцами, оглушительного в утренней тишине дремлющего города сигнала «alarm», огромного огненного шара над очагом гремящего до треска барабанных перепонок взрыва, красного флажка на финишной прямой через бычьи рога, холостого хлопка пистолета в воздух или свистка «на старт», тихого шепота из-за спины «давай» или крика с другой стороны улицы «жги», чего угодно, черт знает чего, пока не узнаешь, пока не случится, не щелкнет в голосе - вот оно. И никакие душеспасительные беседы отныне никому не смогут помочь. Это одновременно и новое начало, и конечная точка. Здесь подойдет только экстренная служба спасения, руки в браслеты наручников за голову, мордой в стену, рожей в пол, коленом промеж разведенных лопаток, не подскажете, как зовут вашего адвоката и в какое время суток ему лучше всего звонить, чтобы точно не нарваться на автоответчик, вы имеете утвержденное законами этого штата право отказаться от разговора и послать нас куда подальше, чем на американскую мечту в стильных узких брюках с лакированными ботинками, но мы все равно вынуждены оказать вам немедленную помощь с зачитанными над головой правами и обязанностями по закону «Миранды», сделайте глубокий вдох, расслабьтесь, получайте удовольствие.
Ма. Терь. Божь. Я.
С п а с е н и е .
Слышавшие сие сказали: кто же может спастись? Но Он сказал: невозможное человеком возможно Богу.
Сухая рука тяжело ложится на затылок. Ты готов принять спасение?
В лицо бьет ледяная вода. Вливается в легкие. Жжет раскрытые широко глаза.
С п а с е н и е .
Вспышка.
Сначала мне было страшно.
Лицо, как на могильную доску.
Страшно и скверно.
Отбивайте в мрамор.
Бравада напоказ - в тот момент, вскидывая руки на суде в презрении к собравшимся на процесс, поднимая голову на проходе по пустому коридору с влажным запахом от только что вымытого химикатами пола, останавливаясь лицом к стене в камере, которая на несколько бесконечно долгих лет обречена стать твоим домом, еще не чувствуешь, как прочно она протискивается в сознание, укореняясь в нем, делая своим, становясь не чем-то чужеродным и надуманным, а обращаясь в искренность, в истинную веру, в принятие. Я не заметил, когда это произошло. Это было всегда? Или наступило постепенно? Изменение, на которое не обращаешь внимание, искажение, о котором тебе может сообщить только тот, кто пристально смотрит со стороны, не занятый своими делами и переживаниями. Но таких вокруг меня не было. Все здесь - не случайные пассажиры, «зайцем» запрыгнувшие на поезд, несущийся с обрыва, что бы они не говорили, во что бы не пытались верить и обратить других. Кто-то лежит, уткнувшись в стену, потому что ему стыдно за то, что он сделал. Кто-то сидит, раскачиваясь из стороны в сторону, потому что ему не помогают те таблетки, которые выдает местный медицинский корпус, каждого второго отправляющий обратно в камеру из-за нежелания связываться лишний раз и портить статистику. Кто-то прячет под тонким матрасом заточку, не боясь, что ее найдут. Кто-то смотрит телевизор в спортивном зале, где его никто не имеет права тронуть по местным законам.
Чавкающий звук за ухом. Смак невидимого обезображенного рта, подбирающего чужие рвотные массы. Пороховина из вытолченных костей на нефритовой подставке под лицо. Душно. Забычкованные кем-то сигареты, раскуренные с третьей попытки, одна за другой жгут в легких - в тюрьме ты можешь достать все, что тебе нужно, все, чего тебе хочется, были бы деньги или обменная валюта, и охранники закрывают глаза на то, что ты делаешь, пока не выпадает карта очередной проверки или кому-то из них не даст их телка, охранники не лезут к ниггерам, потому что даже пятнадцатилетней ублюдок может порвать их на говно со всеми значками, формой и суками, и остановить его можно будет только стрельбой в упор, в лоб, очередью, охранники водят в одиночки по три раза за неделю, когда освобождается место, чтобы разбавить стоящих плечом к плечу малолетних уродов, из которых - на удачу - только десяток раскаялся в содеянном. Поссать, посрать или выспаться в одиночестве можно только в той самой «одиночке». Сколько раз я попадал в нее? Сколько раз проходил по коридору, раком скрюченный конвоем? Хокли не заводили в тот отсек ни разу. Образцовый заключенный.

В тюрьме есть психолог. В тюрьме есть церковь.
Меня никогда не терзали ночные кошмары, которыми захотелось бы поделиться хоть с кем-то, с психологом, с психотерапевтом, чтобы услышать расшифровку происходящего под белой испариной в третьем ночном часу, чтобы успокоиться лекарствам или разговором о детских травмах, которые неизменно выбираются на свет, стоит пройти достаточному количеству времени. У меня ни разу не возникло желания сходить на проповедь в церковь с пластиковым крестом, который священник носит с собой, чтобы потенциальное оружие не попало в руки прикидывающегося нормальным психа или черножопого придурка, готового воткнуть кусок обломанного пластика в бок несовершеннолетнему латиносу за то, что тот смотрит футбол по телевизору в своем секторе.
Вряд ли я мог знать, что из этого выйдет.
Блаженная купель не всегда отлична от ванны с серной кислотой.
Просто иногда нужно снять эту заслонку.
И сказать - я Бог.
Постоянные разговоры, нескончаемый поток вопросов «что ты чувствовал», «о чем ты думал», «тебя кто-то обидел», ответы на раздражении в попытке поскорее отделаться от того, что повторятся раз за разом, неделя за неделей, месяц за месяцем с минимальными изменениями в формулировке, словно не о чем больше говорить в светлом помещении с привинченном к полу столом, словно нельзя собрать картину происходящего по комментарием каких-нибудь других людей, нет, черт возьми, обязательно нужно мое присутствие, обязательно должен быть ответ, которого нет и появиться ему неоткуда, все, что я скажу, будет недостаточной информацией, все, что я отвечу, породит только новые формулировки точно таких же вопросов, это как затянувшаяся дурацкая игра на то, кто сдаться первый, кто проговорится, допустит оплошность или оговорку, за которую можно будет зацепиться и начать новый виток этого постоянно рассыпающегося паззла, перевернутого цветными картинками вниз, и это бы сработало, скрывай я что-то, увиливай, прикрывай, но единственный человек, который был со мной рядом, сидел в нашей камере в ожидании точно такого же разговора с методично записывающей часы бестолковой болтовни камерой на коротком штативе, и они, эти люди, просто не соображают, что это всего лишь пустая трата времени, бестолковое переливание из одного в другое. Я рассказываю о том, что знаю - что такое ад. Человек с белым халатом на плечах проявляет заинтересованность. Я рассказываю, что ад - это трусость. И человек делает какие-то пометки в прицепленный к планшету форме. Ты знаешь, сколько людей вокруг тебя подвержено насилию. Ты видишь это в их глазах. Читаешь между строк в их высказываниях. Но ты сидишь и ничего не делаешь. Не присоединяясь, не овладевая этим искусством, чтобы это зло было в той бесконтрольной безумной анархии, насколько это возможно. Ты слишком труслив, чтобы начать подобное. Вот, что такое ад. 

Когда проходишь по коридору тюрьмы, сразу становится видно разницу в доверии к заключенному: сколько раз на моих запястьях защелкивались наручники, столько раз Хокли проходил спокойно, в мерном покачивании расслабленных рук вдоль тела. На все эти вопросы он отвечал иначе. И получил совершенно другой результат. Хокли умел ждать нужного момента, прячась, не высовываясь, не поднимая головы. Быстро научившись быть исподтишка, он не утратил этого знания и умения даже спустя годы, проведенные за решеткой, бить неожиданно, бить в спину, откровение, обретенное рука об руку. «Отбитые дегенераты», мы быстро стали достопримечательностью местного исправительного учреждения - в нашей новой жизни заняли места, до которых не дошли бы, оставшись в сраном городке Литл-Рок, в котором нихрена не происходит, не происходило и после нас едва ли уже когда произойдет. Мы, гребаные боги своей собственной войны на поражение. В тюрьме тебе больше некуда спрятаться. Вот почему нам пришлось стать теми, кто мы есть.
Странное, болезненное ощущение нереальности всего происходящего, проходит быстрее, когда тебе есть куда двигаться. Когда ты занят чем-то, а не сидишь на месте. Когда ты беспокоен, ты в волнении. «Охуительно», как скажет, смеясь, Хокли.
Единственная проблема всего этого - очень долго и очень скучно.
Последствия.
Растянутый в вечность миг, когда все неуклонно и неумолимо рассыпается в прах, в кровавую пыль с костном основании перед самым своим концом и надрывно стрекочет, как заевший будильник или в ночной траве сверчок, неловко раздавленный ботинком, но пытающийся еще существовать, скатывая капли по выкованным чугунным стеблям жухлой осенней травы к прогоревшей пепельной земле. Все окружающее тепло - оранжевое, кислое, льющееся в просоленную рану сознания, сочный вкус, ударяющий в серый высокий потолок, а затем падающие на измаранные простыни, окрашенные неровными отблесками из зарешеченного окна. Слова «падение», «поражение», «капитуляция» - из заплесневелого лексикона тех, кто не устал оборачиваться и шею свернуть в своей паранойе. Звук раскачивающегося маятника, приближающего конец света без тормозного крана, навязчив, непреклонен: то ли тиканье часов, то ли шорох в грязи. Я лежу на втором ярусе железной кровати и смотрю в тот потолок, перебирая взглядом трещины, подтеки, как ссадины на белом лице одну за другой, и не нахожу в них ничего нового, кроме мерного перетирания мохнатыми лапами, исходящего от севшей в отдалении, ближе к началу стены, жирной мухи с отзеленью на спине. Насекомое, которое уже не выберется отсюда. Застрянет, разбивая бестолковую безмозглую башку о прочное стекло, до которого не дотянуться ударом сквозь решетку и сетку, засохнет, свалившись на пол или на подоконник, где расставлены в ряд нехитрые пожитки нашего совместного имущества, между страниц потрепанной библии с запахом старой баптистской церкви, в плеер, перемотанный обрывками бумажного скотча, между двумя каплями наушников, из которых работает только один, в журнал о компьютерной технологии или, может быть, затеряется внутри открытой упаковки чипс, к которым никто не притрагивался уже больше недели даже несмотря на недавно прошедший шмон; я лежу поверх застеленной постели, закинув одну ногу на другую и заложив обе руки за голову, и смотрю на спокойным движением из стороны в сторону, привыкнув к сумеркам. Где бы ты ни был, это всегда работает безотказно: стоит проснуться достаточно рано для того, чтобы все, окружающие тебя, еще смотрели последний неровный сон, как день автоматически превращается в гребанную бесконечность. Он никогда не закончится. Ты успеешь устать. Последний месяц я просыпаюсь на час раньше побудки с резко включающимся светом и сигналом о пробуждении. И лежу все это безраздельно доступное мне время, не находя занятия лучше, чем бестолковое таращанье в потолок. Смотреть в окно все также безнадежно, как в первый год.
Но в первый месяц это казалось забавным.
Как какая-то игра, шутка, сели в игрушечном замке из подушек и стреляем из него водяными пистолетиками, забрались в камеру хранения в супермаркете, сжавшись в три погибели, чтобы позлить спешащую домой мать неудачными попытками вытащить тебя оттуда, сели в тележку магазина, представляя себя животным в зоопарке, которому все забрасывают и забрасывают в клетку новую еду, новое развлечение уровнем постарше, чем задержанное в полной воды ванной дыхание - «насколько меня хватит?» или отчаянное ныряние в летнее озеро с попыткой проплыть чуть дальше, чем получилось в прошлый раз. Просто игра. Приключение. Вроде поездки в лагерь. Так мне казалось в то время. А на деле? Тонкие губы обнажают щель, в которой осклаблены смешком зубы. За первые несколько лет я похудел настолько, что сам перестал себя узнавать. Такой вот оздоровительный лагерь.
Я сижу на лежанке нижнего яруса, подставляя плечо под прокаленную на контрабандной зажигалке иглу. Первая «регалка» после нескольких черт знает как сделанных партаков. Самопальная «машинка» на четырех батарейках из того самого клеенного-переклеенного плеера и краска, заказанная с воли, через несколько дней собирают на моей коже первую фразу из двух задуманных: «Heroes get Remembered». Бейб Рут как никогда был прав, говоря это. Ранч, местный «художник», умудренно поддакивает. Ему уже девятнадцать, пройдет совсем немного времени по местным меркам и его выпустят на свободу - всего каких-то пара лет до совершеннолетия и добро пожаловать в новую жизнь, где ничего, кроме безработицы, дорогой наркоты и блядких законников не встретит. Поэтому Ранч рассказывает о том, что планирует вскоре сесть еще раз. Может, за ограбление. Или за убийство, - и тычет меня кулаком в плечо, потому что даже несмотря на то, что мы общаемся гребанных четыре года, половину от моего срока, эта тема все еще кажется ему забавной и интересной. Возможно, он прав. Возможно, в этом действительно что-то есть. Во всяком случае, в этом месте не было никого с таким же «счетчиком», как у нас с Хокли на двоих. Кто-то сидел за кражу и выходил через год, может, два. Кто-то влетел за непредумышленное убийство и сторонился группировок, не понимая, что примкнуть к кому-то - единственный способ дотянуть до освобождения живым, целым и ничего не лишенным. Придурок. Кто-то встрял за изнасилование и уже к концу первой недели Гуччи, уходя под конвоем в «одиночку», ржет, выпячивая нижнюю черную губу, а новичок собирает с пола выбитые зубы сломанными пальцами, потому что таких здесь не любят, потому что задирать нос без веского подкрепления не дозволено никому, потому что Гуччи, в конце концов, постоянно убивается палеными наркотиками, которые протаскивают в эти стены, и постоянно горит на этом, методично увеличивая свой срок. Через год я все так же сижу на нижнем месте, подставляя игле в руках Ранча второе плечо, и краска собирается под кожей в новые буквы: «Legends Never Die» под уважительное цыканье и не иссякающие шутки. Забавное вот дело - даже здесь, где практически ничего нового не происходит, ты все равно находишься в гуще каких-то событий, тебе всегда есть о чем поговорить, всегда есть в чем принять участие, всегда достаточно информации для того, чтобы придумать очередную шутку. Время для новых знакомств и занятий, время, которое не остановилось, стоило начать на него реагировать.

Ни одного звонка. Ни одного письма. Ни одного посещения.
Мимо приколоченных к стене телефонов я проходил, не бросая в их сторону взгляда - если ей так хочется, то пошла бы она на хрен своего блядского любовника. Она считает, что я не прав? Пошла на хрен. Она считает, что я ублюдок? Пошла на хрен. Кто она такая, а, блять, кто она вообще такая для меня теперь? И все эти вопросы психолога, этот разговор с журналистом - да, я испытывал и злость, и ненависть, и обидно, все это одновременно ядовитой смесью, бьющей под горло, но только теперь, только сейчас, только оказавшись за решеткой и только по отношению к этой женщине. Спустя несколько месяцев от начала заключения я узнал, что она поставила юридический запрет на посещение. Запрет на то, чтобы я подходил к телефону и мог попытаться связаться с кем-то сам. Запрет на то, чтобы хоть кто-то знал о моем существовании. Она надеялась, что я сдохну здесь, сгнию? Она, женщина, полная ос под влажной полой своей теплой кофты, от которой пасет сигаретами и пивом, рассчитывала на то, что я никогда не вернусь или пыталась наказать меня сильнее, чем это сделал окружной судья? Сколько лет ей приходилось притворяться любящей матерью и собирать завтрак в школу, запихивая криво нарезанные куски хлеба с салатными листьями и мятыми томатами в пластиковый контейнер, крышка которого не захлопывалась до конца из-за потекшего пластикового края, сожженного в микроволновой печи? Сколько раз она, неприязненно поджимая свои тонкие губы, вытаскивала из кошелька несколько баксов карманных денег, проявляя тем самым все свое внимание и всю свою заботу? Она молча закрывала за собой дверь, уходя на прогулку с мудаком Джесси, а я запускал на старом компе соединенный в одну сеть с Хокли DOOM. Мне досталось ее лицо. Ее светлые волосы, сбритые под ноль спустя неделю от заключения. Ее светлые глаза, быстро привыкшие к сумеречному свету ночной камеры. Ее рот.
Я ненавижу эту женщину. И нисколько не страдаю от того, что не получаю от нее никаких известий.
Мне достаточно того, что есть сейчас. Что есть вокруг.
Я не прошу переживать за меня. Я не собираюсь с ней считаться.
Ее нет.
B I T C H !

Просыпаясь под крышкой гроба от долгого вязкого сна, ты можешь радоваться, что еще не все так плохо. Ты не лежишь в траншее, кривясь от упирающихся в спину бутылочных осколков и дробленого бетона, не сразу замечая сквозь хлопья мусора покачивающийся над головой сток. По нему уже бежит серая река, но горло забито землей и невозможно закричать, когда бетонный поток накрывает, начиная с ног, и ломает медленно, мучительно, кости. Такие сны мне снятся. От таких снов я просыпаюсь ранним утром и лежу, смотря в потолок, словно в тайной надежде, что рано или поздно, но он продолжит свое движение, сминая все на своем пути, обвалится крыша, сложатся карточным домом стены, разнесется по пустому коридору чей-то задушенный последний крик. Эти сны напоминают старую кинопленку, чей-то любительский смех, в котором звучат нацистские выкрики и планы на завтра.
Мое новое хобби - собирать порванные игральные карты. Есть туз пик, валет треф, дама червей. Мне хочется найти порванную пиковую даму, но азартные игры слишком популярное в этом месте развлечение, чтобы получить ее просто так, и потому мне приходится играть, ставя на кон точно такой же ценный мусор, что рано или поздно собирается у каждого, или менять на информацию. Менять на дела.
Мегафон на стене содрогнулся, отплевываясь звуковыми помехами, словно заперхавшее старческое горло силясь изрыгнуть хулу на смрадный сброд, собравшийся подле. Вскоре тусклый, почти неразличимый голос произнес фразу, ясным для понимания из которой было лишь несколько наиболее громких слов: «Заключенный B-0187 Лейхи, к стене», и несколько голов, обернувшихся было на начавшееся объявление, вновь вернулось к своим делам. Даже мельком не затронутые озвученной информацией, они держались подальше от смертников.
Четверо охранников все равно разгоняют их в стороны - так положено - пока я без сопротивления разворачиваюсь лицом к стене столовой и поднимаю руки над головой, чтобы подошедший со спины Гибсон, рослый, мордатый ниггер в форме конвойного, опустил вниз сначала левую, защелкивая на забинтованном запястье первый браслет наручника, затем пристегнул к ней правую и, взявшись широкой рукой за цепь, заставил развернуться. Другая его ладонь давит мне на плечо. Гибсон - один из немногих людей в тюрьме, что выше меня по росту. Именно поэтому это практически всегда делает он. У него здесь сидит сын. Так бывает.
После первого греха все одинаковы.
«К стене» - снова. Руки держать на виду. Не двигаться с места, смотреть в неровный бетон с облупившейся краской. Я могу отойти только когда услышу команду, после того, как закроется дверь одиночной камеры и бряцнут ключи по ту сторону. Медленно растирая запястья, я прохожу два шага в одну сторону, два шага в другую, думая о том, что именно в этой камере не бывал еще ни раза - может быть, в соседней, или, вроде бы, даже через одну. В них нет ничего, кроме сортира и лежанки. Здесь ты один. Но это не так хорошо, как кажется на первый взгляд.
В оглушающей тишине очень скоро начинают прорезаться чужие голоса - это неразборчивое бормотание из соседних «одиночек», изолятор постоянно бубнит, как из-под толщи воды, постоянно переговаривается отсек за отсеком через насмерть зарешеченную вентиляцию, здесь нет окон и никогда не гаснет свет, отсюда нет выхода на обед или на работу, ты просто сидишь, как декоративная крыса в своих четырех стенах с пустой кормушкой, куда раз в день забрасывают какое-то дерьмо на бумажном подносе и ты должен сдохнуть, но отдать его обратно пустым, чтобы на следующий день не встретить его же с заветренной, пыльной жрачкой, очевидно, ждущей своего часа там же, за дверью, на полу под ногами уборщика и время от времени проходящих стороной охранников. Здесь нет окна и твоих вещей, которыми неизменно окружаешь себя со временем, к которым привыкаешь, отчего-то привязываешься, хотя ведь, по сути, в тюрьме в принципе нет нихрена до конца твоего. Только твои мысли, в которые никто не способен вмешаться. Только твоя память и твои воспоминания - они живые, умопомрачительные, разрушающие изображения былого восприятия, врезающиеся в твою голову сильнее и жестче осколков, пронзивших руки, заставляя корчиться в дикой молниеносной боли, но, быть может, все это тебе лишь кажется и тебя самого нет более на свете, все это выдумки лиц на стенах, недоуменно замолчавших. В моей голове задом наперед прокручивается бестолковый школьный день, становящийся точкой фатального отсчета, потешное и нелепое движение сверху вниз спиной вперед по ступеням в школьном коридоре, забытая легкая куртка с нашивками нескольких особенно любимых музыкальных коллективов - рывком поднятая с примятой травы, и вслед за ней пустая коричневая спортивная сумка, в которую падает собранная винтовка, чтобы в следующую секунду быть поднятой на ремне до моего плеча, вновь в объятья пахнущего бензином фургона с белыми боками, в еще не успевшее остыть сидение с ремнем безопасности, безвольно болтающемся с краю, перемотанная пленка, слегка потемневшая на краях, с постоянной чередой «ожогов» и следами неровной склейки, снова сумеречная дорога в обратную сторону мимо уносящихся вперед фонарных столбов, еще не выключенных с ночи, в гараж возле дома семьи Хокли в объезд клумб и второй припаркованной машине, в которой появляется и исчезает вдруг отсвет от задних фар, звуки в половину канала на грани слышимости, все то же самое бормотание, тарахтение двигателя, шутки, произнесенные задом наперед искусственными голосами, плывущий интерьер старого дома, в котором кроме нас никого нет, шумящий телевизор с кассетой, которая начинает проигрываться с конца, стоит положить из руки черт знает откуда взявшийся пульт, ароматическая свеча, отдающая ладоном, снова разгорается от тонкой струйки дыма, включается с шорохом кулеров компьютер, обновляя статистику убийств в любимом шутере с подписью «TAHT KCUF», набирающейся по буквам с обратной стороны, глоток ледяной воды из-под крана и капли, собирающиеся по сырым волосам вверх, и стрелка на часах, отматывающая время назад, и возбужденное предвкушение на разрыв, вот-вот, еще немного и подойдет красная опаляющая черта, стоп, снято, начинаем с начала - и я набираю стакан воды из-под крана, чтобы часть из него выпить, а часть вылить себе на голову, хорошенько встряхнуться, а Хокли набирает на компе очередную подпись к своему рекорду «FUCK THAT», и мы закидываем вещи в фургон, мы стоим возле дверей своей школы, мы поднимаемся в коридор и идем в сторону классов, мы - где-то там, а не здесь, каждый на своем лежаке, мы в той реальности, зацикленной самой на себе, мы в постоянном повторении, которое у одних вызывает восторг, а другим не дает заснуть ледяной стылой испариной, мы в постоянном движении, даже если со стороны кажется совершенно иначе, и нет ничего после, не существует ничего до. Я закрываю ладонями лицо, смеясь в пустой серый потолок одиночной камеры, и никто не подумает обратить внимание - слишком много людей изнывает в изоляции, слишком многие считают себя оскорбленными. Я смеюсь, чувствуя, как все еще саднят ссаженные кулаки, и думаю о том, что рваная пиковая дама все-таки стоила такого исхода. Рыжий бритый придурок Джонсон, прозванный «Бэби» по аналогии с популярными косметическими средствами, сейчас лежит в медицинском корпусе и корчится от боли в отбитых почках, а я - я здесь и смеюсь, потому что они не могут еще увеличить мне срок, потому что мой приговор окончательный, потому что только заточкой в бок можно исправить произошедшее, но никто из тех, кто сейчас остался в общем секторе, не протянет руку, чтобы сделать это. Мы - самые молодые заключенные окружной тюрьмы этого чертового штата, но мы - уже знакомы с каждым, кто ходит в оранжевой робе поверх белой майки, кто бьет портаки на колене и смотрит бейсбол на телевизоре «своей» расы, мы - злость и агрессия, мы - независимость и стойкость.
В одиночном изоляторе как на зло чертовски сильно хочется курить.
Из вентиляционной решетки в помещение пробиваются стихи парня по прозвищу Люпе.
Стихи его назывались не то «Деревенская хандра», не то «Собачья тоска» - это никого не волновало. Его самого это тоже нисколько не трогало, он писал, как заведенный, писал и читал одно за другим быстрее, чем остывала и без того холодная еда в тюремной столовой, иногда подкладывал четверостишия новичкам, повергая их в благоговейный ужас перед неизвестным, перед поступком, мотивы которого они не могли разгадать, и лишь изредка приставал к бывалым - он сидел здесь долго, пять лет или, может, шесть, и вроде нормальным был, вроде здоровым на голову, но воспринимался никем иным, как юродивым. Пацан без рода и племени, то ли цыган, то ли латинос, не прибившийся к своей группировке, он повесился на украденном шнурке в подсобном помещении, когда до окончания срока его заключения оставалось без малого две недели. И такое бывает. Может, повесили его? Нет. Никто не хотел трогать такого парня, каким был Люпе, никому не было дела до его восторженного творчества, не омраченного мыслями о будущем. Может, он тоже не хотел выходить из тюрьмы? Испугался того, что жизнь там, за ее стенами, окажется ему не по зубам? Может, и так. Я скучал по его творчеству. Дошло до того, что начал пытаться писать сам. «Сознание неудачника», может быть, стоило назвать первую песню. «Выдавливай из себя это сознание неудачника, мэн», говорила эта песня, зачитанная мною под ритмичные хлопки по спинкам стульев в зале с двумя параллельно прикрученными к стенам телевизорами. Творческий вечер отверженных и маргиналов. Крутые компании родом из Алабамы, непревзойденные ловкачи из Нью-Йорка, неусидчивые и всегда опасные выходцы из Чикаго - здесь не было таких, здесь, кругом, каждый второй - уличная группировка, первый севший из банды, чей-то кореш, торгаши наркотиками, потому что в нашем штате этим заниматься начинают едва ли не с первых классов школы, придурки, которые раздобыли оружие, воры, потому что в Америке каждый – прирожденный вор,  все остальные - это не про окружную тюрьму, здесь сидят по малолетке и пытаются исправиться в лучшую сторону, перестать пить - откровенно бухать, перестать воровать, драться, мошенничать, попрошайничать, и на убийц здесь смотрят, как на высших людей. Потому что ад - это невозможность присоединиться. Ад - невозможность сделать что-то такое же. И они были в аду. А мы? Мы жили в этом новом витке.
Crush it, lick it, split it, light it, blaze up from the mind of a stoner.
Моей следующей татуировкой становится паук.
Есть в этом какой-то особый символизм.
Я снова иду за ней к Ранчу, но кроме него на шконке сидит, притихнув, внимательный быстроглазый хоуми из его же банды - учится, стало быть, перенимает опыт, потому что скоро Ранч выйдет на волю и мы потеряем своего самого талантливого «художника». Паук - последняя татуировка, которую он делает мне. Прощальный подарок, если можно так сказать. Бесплатный бонус, потому что местные валюты ему были больше не нужны. 
For the bullshit that you came from.
В одиночном изоляторе до смерти нечем заняться.
Говорят, около пятидесяти процентов американских заключенных кончают жизнь самоубийством именно здесь, в точно таких же четырех гребанных стенах, они топятся в сортире, вешаются на веревке из рваной одежды, перерезают себе вены куском от стены, бьются головой об пол или так лихо ныряют башкой с низкой шконки, что нахрен ломают себе шею. Изоляция, кажущаяся безопасной, опасней своры голодных собак на пустыре. Изоляция заставляет ум видеть вещи, которых нет, и зацикливаться на выдуманных ситуациях. Так говорят. Нарушение самоконтроля у тех, кому еще не исполнилось восемнадцать лет. Стресс. Потеря памяти. Тревога. Остановка мозговой деятельности, проблемы развития, это жестоко, неправильно, но, твою мать, это охренительно действенно. «Административная изоляция» и «особые условия размещения» в комнате размером с ванную - это для тех, кому не повезло, двадцати три часа в сутки без движения в клетке для хомяка со сломанным колесом, встать можно только для того, чтобы поссать или размять ноги, но в последнем нет никакого смысла, потому что дальше ты снова устраиваешь свою задницу на привинченном к полу стуле и долбишься в глаза в точно такую же клетку напротив, рискуя огрести расширенными способами физического и психологического притеснения за попытку начать разговор - или если охраннику покажется, что ты пытаешься начать этот разговор, если долго будешь смотреть в его сторону, если откроешь рот чаще, чем на сводящий скулы зевок. Мне повезло. У меня была целая камера. Сплошная стена без выбоин и отверстий. Железная дверь с узким, в щель, проемом, закрытым дверцей. Как для почтовых писем. Телевизор? Радио? Книга? Календарь? Ты наказан. Тебя поставили в угол. Надели бумажный колпак. Единственный выход - это сойти с ума. Но я не способен даже на это. И пока Хокли убежденно представляется несчастным, по-тихому безумным человеком, ведя тонкую игру на грани разрешенного и собирая таблетки для обмена и продажи, несмотря на то, что денег его родители закидывают достаточно для того, чтобы их «оступившийся сынок» ни в чем не нуждался в заключении, пока он собирал поклонников на местный сортирный «Оскар», я в окружении чередующихся воспоминаний засыпал в одиночной камере то сидя, то лежа пластом на холодном полу в затаенной надежде на воспаление легких или пневмонию, и слушал, выхватывая обрывки предложений, крадущиеся из вентиляции стихи.
Из бодрствования в сон.
Из сна в бодрствование.
Дремотное муторное состояние, в которое погружаешься, ныряешь без звука, без всплеска, без звука, как в ледяную мутную воду под мостом в метре от торчащей со дна ржавой железки, сразу на всю возможную глубину без воздуха в легких до дна без света и просвета, в мелкую череду дрожащего холода, сведенных пальцев, под которыми жирный ил и мелкие камни с острыми бутылочными краями, до посиневших губ, меду которыми замирает, как приставший, выдутый из стекла, пузырь последнего воздуха из распухшей гортани, не думая, что придется всплывать, не желая думать о том, как придется возвращаться, и поднимаешься от той воды, продираясь, прилагая нереальные усилия, как из густого мазута, так медленно, так удушливо, так гулко и отвратительно, с чудовищных океанических глубин под черное небо сквозь сияющие точки перед глазами не то от нехватки кислорода, не то от вывернутых тел мелькающего по сторонам планктона, ультразвуковое дребезжание оседает на коре испещренного нитями измороси мозга, длинные стрекательные щупальца под адамовым яблоком не то снаружи, не то изнутри, и каждая тень - первобытный страх, надуманное из ничего представление опасного, неумолимого, преследующего, тягучее перетекающее плавание стороной, сверху вниз, когда над головой бьется плевок света, которого не видишь, но на который надеешься, мантийные скаты, белые киты, скелеты, остовы, потроха, выбраться бы, дотянуть, но так вязко и тяжело, так муторно и горкло, и легкие горят в багровую боль от того, что в них нет воздуха, побелевший рот открыт разбухшими от давления деснами с непрочными зубами, но крика под этой водой не слышно, апноэ, остановка дыхания во сне, на утро только холодный труп в постели, если не удастся вырваться на поверхность и заорать сквозь зубы неизвестно кому о помощи или просьбе не дать всплыть, но если в доме никого нет, то и кричать бесполезно, но если в мире твоем пустота, то и помощи ждать будет неоткуда, и вроде бы нет в том тянущем на дно кошмаре ничего такого, не тянет он ни на один нормальный человеческий ужас, подступающий к полуночи, ни одного чудовища с черными щупальцами высотой в жилое здание, ни маньяка с опасной бритвой или заведенной бензопилой с серым выхлопом, никаких мертвецов без лиц и выдавленных глаз, ни несущегося навстречу поезда, огромной высоты, самолета, в котором все спят, не зная о горящем крыле и захлебнувшемся верещании тревоги, только бесконечная, бесконтрольная череда пробуждений, как рекурсия собственных мыслей, и одно реальнее другого, но всегда - в темноте и испарине, обманчивое спокойствие на пару секунд, что все, ты проснулся, ты наяву, и можно подняться, пройтись, разминая затекшие ноги, отереть тыльной стороной ладони лоб, хлебнуть теплой воды, покурить, но стоит встать - света нет, до выключателя не дотянуться, голые стены, вода, бьющая под щиколотки, а в следующее мгновение - уже отрезающая под колени, пустота под рукой и оголенные провода, и вновь попытка подняться, вытащить себя за ворот из этого безумия, но вновь же, вновь падение в безоглядную пучину, в бездну, из которой нет выхода...
...я падал. Успел ухватиться за край своей лежанки и предотвратить короткий, но стремительный и наверняка чертовски болезненный полет на пол. Перевернулся на другой бок и, сжав одной рукой запястье другой, мелко дрожал всем телом, пытаясь удержать в мечущейся памяти смутные обрывки сна. Пролежал так несколько секунд. Или минут. Или часов. К тому моменту для меня не существовало ни времени, ни пространства, и одиночная камера стала еще меньше, чем была, или вдруг расширилась до размеров ярко освещенного стадиона. Сознание штука хрупкая. Что не гнется, то ломается.
Да, они не могут увеличить мне срок.
Но им под силу оставить меня в этой камеры не на неделю, а на месяцы. Наедине с собой, с постоянно меняющимися «соседями» через стену.
Об этом я не думаю, когда в темном коридоре со Скаборо и избиваю его до медицинского корпуса. Ему восемнадцать, он старше меня на год. Он белый, ровно как я. В татуировках, точно как я. И он ублюдок, каких поискать - так я думаю, потому что научился думать местными понятиями. Это не драка - это методичное, короткое, быстрое избиение человека, не ожидающего удара со спины, такое же методичное, как монотонно капающая в душевой вода, такое же холодное, как та вода из очередного удушающего сна, и то, что за это мне «заплатят» - не решающее. Мне самому хочется этого. Видеть, как Скаборо отплевывается кровью, пытаясь сопротивляться. Чувствовать, как он старается дать отпор. Знать, что у этого тоже будут последствия. Скаборо «сдаст» меня уже утром. За ним не заржавеет.
Это не драка.

Но именно со Скаборо началась потасовка в открытом дворе, из-за которой в «одиночке» оказалось пять человек. Кто-то на более короткий срок, отстреляв свое за двое суток - самое то для того, чтобы отоспаться или собраться с мыслям, зализать раны, кто-то - сидел дольше, кто-то отлеживался в медицинском боксе - и мне в тот раз повезло. Если помятые ребра и разбитую рожу с затекшим глазом и сломанным носом, опухшую, как переспелая дыня и готовую лопнуть по шву от любого неосторожного движения. Если тяжелую отповедь Хокли с предупреждением о том, что скоро терпению охраны придет конец и меня нахрен переведут в другую тюрьму, где я буду досиживать свой срок в абсолютном социальном одиночестве без шанса со второй попытки также легко стать «своим», но, черт возьми, в бестолковой дворовой свалке, не разбирая толком, где кто-то свой, где кто-то чужой, я точно также, как и в детстве, не думал о том, что последствия могут быть серьезней, чем простое «пригрозил пальцем» за «дурное поведение». К его словам мне вообще стоило прислушиваться почаще, чтобы реже оказываться в таких дерьмовых ситуациях. С самого ареста у меня не было возможности открыто поговорить с родителями о моем преступлении. Знаете, это ведь очень важно, а я был лишен шанса по-настоящему перед ними объясниться. Я уверен, что у них осталась масса вопросов. И единственный, с кем я разговаривал в то время, был Хокли, но перед ним и исповедоваться не имела никакого смысла: он и сам не хуже меня ответы на эти бесконечные вопросы психологов и журналиста, работающего с нашим делом, он рассказал все, может быть, своим родителям или наплел им очередную байку, в которую без труда поверит кто угодно, знакомый ли или случайный встречный, может быть говорил с моей матерью, может быть что-то рассказывал своему адвокату. Продуманный хитрожопый ублюдок. Выглядит так, словно застрял в пубертатном периоде, а на самом деле не прекращает генерировать идеи даже здесь, что в столовой, что на прогулке в тюремном дворе, и это восхищает меня, порождает постоянный не угасающий интерес, подстрекает - но мои идеи отличаются по уклону и характеру, от моих затей всегда исходит разрушение, бесславный беспредел, не заканчивающийся ничем спокойным, от которого потом под ложечкой так надсадно и гулко тянет, давит тупая загрудинная боль с классической отдачей по левую лопатку, хрустят нещадно фаланги пальцев, дребезжит разбитая в падении коленная чашечка и вдруг - как с белого утра после череды бесконечных кошмаров - тишина и мерные глубины нового сна. А драке схлестнулись чернокожие и латиносы, да пара белых парней, затесавшихся как не бог весть, словно больше всех надо, словно не разберутся сами между собой, и я вместе с ними плечом к плечу со здоровенным, рослым Маккони, который в свои восемнадцать лет выглядел как разменявший третий десяток, с патлами, закрученными в кривые короткие дреды, и пастью, в которой осталось слишком мало зубом для его возраста. Мой новый круг общения потрясал разношерстностью и вызывал неодобрительное хмыканье у Хокли. Разочарован мной? Сомневается в правильности поступков? Не одобряет или прикидывает возможность присоединиться? Мы словно поступили в разные колледжи. Учились каждый по своей системе, записались на курсы к разным преподавателям, и только делились друг с другом впечатлениями, взамен получая дельные или беспредельные советы. Если бы к ним еще кто-то прислушивался.
Завязавшаяся драка до окрика «лечь лицом на землю!» успевает собрать немало жертв: кому-то выбивают коренной зуб, заламывают до хруста руку, бьют ногой снизу в челюсть, проходятся по ребрам, чтобы точно не скоро встал, и только потом в беспорядочное месиво врываются охранники, растаскивая в стороны, роняя рылом в примятую траву, чтобы в запале никто не подписал себе продление срока за дерьмовое поведение и нападение на представителя местной власти. Тайлер подсел на успокоительные. Тайлер - за это время я привык звать его «Хокли». Мы не использовали имена, только прозвища, клички и фамилии. К такому общепринятому поведению быстро привыкаешь. «Втягиваешься».
Медблок не идет ни в какое сравнение с «одиночкой». Легкая анестезия, если тебе нужно выдрать зуб, анестезирующая салфетка, если ты не можешь дышать из-за разбитого лица, залитого кровоподтеками и сильной отечностью, пара таблеток-антибиотиков, чтобы ты не двинул копыта от подхваченной на свежем воздухе инфекции или не получил очередное заболевание от грязи из-под чужих ногтей, разодравших шею. Я сдаю кровь на анализы, в мыслях надеясь, что не успел заразиться никакой хронической неизлечимой дранью. СПИД, ВИЧ, сифилис, хрен его знает, что может произойти. От драк. От татуировок. От того, что я не слушаю смотрящего на ситуацию со стороны Хокли.
Даже здесь постоянно происходит что-то новое.
Что-то, не дающее тебе заскучать.
Сомнительные развлечения.
Игра в карты, азартные ставки, но кроме всего этого - спортивный зал для тех, кому не хватает плацдарма для выпуска пара. Вместе с Маккони мы постоянно гоняли баскетбольный мяч от сетки до сетки, собирали команду на оговоренный с начальством тюрьмы матч - когда ты кореш лидера банды и рос с ним на одном районе, такие вопросы решаются быстро, все эти ниггеры один за другого держатся, прикрывают друг друга, умеют в политику местного масштаба так. Мы - дети, и все перенимаем от взрослых. Это из других тюрем в нашу приходят волнения, это оттуда, со стороны, прорастает в головах неприязнь чернокожих к латиносам, а белым - ко всем окружающим, потому что нацизм пробирается тоже, устанавливает свой порядок, внутренний закон в голове и татуировки со сложным значением на теле. Мы не видим этого примера лично, но нам достаточно рассказов, обрывистой информацией, новостных сводок и того, что у каждого третьего сидит тот или иной родственник, благополучных мало - то брат, то отец, то вовсе мать коротает время за решеткой, развлекая себя ровно тем же, что и мы здесь. Может быть, повыше уровнем. Может быть, более продуманно. Но, так или иначе, вся это есть у нас. Все это теперь наше. Ты смотришь на пятнадцатилетнего пацана с татуировкой в виде мертвой головы и понимаешь, что где-то чалится его старший родственник, что едва ли он сам первопроходец по этому пути. Ты видишь семнадцатилетнего ниггера, который до пены изо рта ненавидит латиносов, и складываешь эту головоломку без подсказки - он вырос в мире, где все обстоит именно так, и теперь не в силах измениться. Даже если у него было бы на это желание. Но почему нет? В первый год я смог скорешиться с чернокожими и теперь близко понимал их суждения. Как гребанный «Эминем», а?
Скука - последнее чувство, которое трогает тебя в этом месте.
Еще есть работа.
Даже в тюрьме ты должен работать, получая за свой труд совершенно смешные деньги, но зато все они идут на твой счет, ты можешь распоряжаться ими, как захочешь, как в голову придет при взгляде на открывающиеся скупые возможности. Ты можешь выбрать. Заняться тем, что тебе ближе, что, может быть, пригодится в жизни после освобождения - вся эта работа, учеба, которой ты можешь заниматься с преподавателями при достаточном показателе мирного поведения и отсутствии серьезных нарушений принятого порядка, это напоминает настоящую жизнь, свой небольшой город, может, целая страна, в которой есть свои управляющие, своя инфраструктура, живут и развиваются какие-то люди, с которыми ты знаком или только собираешься познакомиться. Мебельное производство со всеми ступенями карьерной лестницы, как это было бы на воле, кухня с готовкой и выдачей, уборка, как самая черновая работа, починка и сборка электроприборов, выбивка вывесок и автомобильных номеров, производство, в списке которого монтажные инструменты, бытовая техника, авиационное и медицинское оборудование. «Трудотерапия» в виду работы на государство, которому ты задолжал. Подсевший на успокоительные Хокли не нуждался в развлечении подобного рода, денег достаточно, на выходе ждет пригретое место под крылом отца, а я - я каждый день поднимался, чтобы с несколькими хоуми пройтись до рабочего сектора, кутаясь в холодную оранжевую куртку, и отработать положенное время.

x x x
                   I just wanna listen
Telling me I am Invincible
                                       x x x
«Заключенный B-0187 Лейхи, следуйте за конвойным». Это звучит непривычно.
«Посещение». Неожиданно для меня. А что же тогда - восемь лет? Что значит - юридический запрет? Какого хрена происходит?
Я поднимая руки, позволяя охранникам привычно и тщательно проверить, нет ли в одежде заточки или контрабанды, завязываю рукава оранжевой робы на поясе, и иду вслед за конвойными по коридору, лишенный всякого внимания со стороны окружающих. Кроме Хокли. Он стоит возле стены, в недоумении изгибая бровь, словно действительно думает, что у меня у самого есть хоть какое-то объяснение происходящего, и в ответ на его безмолвный вопрос я только неопределенно дергаю плечо и складываю пальцы за спиной в один из наших условных жестов. Ровное и спокойное поведение - то, на что оба мы сейчас рассчитываем, и черт его знает, чем обернется это посещение. Это пришли мои предки, похоронившие меня без пары месяцев восемь лет назад? Или их юрист с тонким разговором на счет смерти матери и наследства, которое мне один хрен не полагается? Все мое общение с внешним миром - переписка с какой-то школьницей, которая жила где-то в Филадельфии, и большего мне не требовалось. Что за черт происходит сейчас? Что за хуйня?
Я не пытаюсь развести конвойного на разговор - хотя бы потому, что он сам едва ли знает, кого притащила нелегкая - и молча иду вслед за ним, возвышаясь за спиной на полголовы. Руки свободны. В голове звенящая пустота. Кому есть хоть какое-то дело до меня? Я и сам уже давно похоронил парня по имени Трой Лейхи, перестав чувствовать себя повязанным с этим именем, и всякое обращение по фамилии воспринимал ровно также, как и большинство местных «старожилов» - как прозвище, вроде порядкового номера, и ничего большего, ничего, что могло было быть в него вложено. Но, в отличие от того же большинства, у меня был неплохой шанс перевернуть эту страницу и оставить чертово имя далеко позади. Пускай его не станет. Пускай будет только наш поступок. Только мы, а не имена, возраст, религия. Только Бог и его Апостол. Так это звучало.
В небольшом помещении под охраной, где помещается всего три стола, я выбираю самый дальний и сажусь на стул, который нельзя сдвинуть с места, кладу руки локтями на стол, кажущийся монолитным соединением с серым полом, и смотрю перед собой: несмотря на то, что можно бросить взгляд в сторону входа, где стоит охранник в белой, отличающейся по цвету от подавляющего большинства - охрана по корпусам ходила в черном - рубашке, время от времени обращаясь к рации, но не стоит портить себе сюрприз.
Странное, волнительное чувство, какое бывает, когда собираешься открыть подарок на день рождения - я помню это чувство из детства, потому что в этом месте любой праздник это не более, чем просто дата на настенном календаре, сколько бы ты ни пытался относиться к ней иначе. День закончится, пройдет, уступит место новому. Впрочем, на прошлый хоуми подарили мне краску для татуировок - и мы вместе завалились в камеру к новому художнику, пришедшему на смену Ранчу. Свято место, как говорят, пусто не бывает.
Я жду.
Кого-то, чего-то, в голове гадая, прикидывая, но в конечном счете понимая, что не имею ни малейшего представления, ни одной, даже самой нелепой и смелой догадки; я поднимаю руку к голове, взъерошивая неровно обросшие светлые волосы. За время, проведенное здесь, я сильно изменился: похудел, вырос, покрылся темными пятнами татуировок. Сам на себя на похож - и мне нравилось это. Но если даже Хокли, осознано и с холодной головой стоящий на обочине тюремного волнения, выглядел теперь совершенно иначе, повзрослев, обретя новые, с трудом угадывающиеся черты, так чего говорить про меня, не прекратившего лезть на рожон.
[AVA]http://i.imgur.com/ohBEaDO.png[/AVA]