внешний вид
   
— Уэс, — коротко поднимая руку с раскрытой ладонью в формальном таком, для галочки приветствии, я продолжаю это движение, чтобы закинуть ее за голову и поскрести пальцами изрядно отросшие на затылке волосы, — слышу, — и те дешевые наушники китайского производства, не способные толком воспроизвести даже восьмибитную музыку, я хочу засунуть поскорее обратно в уши, чтобы не слышать этот дьявольский ор взбеленившейся охранной системы, верещащей не хуже забойной свинины с ножом в пухлой розовой заднице. Вот и познакомились.
Начало октября, я такое чувство, что я в этом городе уже без малого год.
Или всего пару дней.
Время течет, как хрен пойми что.
Во рту еще чувствуется мерзкий кислый привкус самых дешевых сигарет, которыми побрезгует, наверное, даже бездомный, у которого из имущества только украденный пуховик и размокшая коробка от чьего-то холодильника, в которой бесконечно долго будет пахнуть пластиком распакованной техники, а на стенках, как плесень, растут ошметки наэлектризовавшегося пенопласта. У меня имущества, сказать по честному, еще меньше, нет даже своей коробки, только раскладное кресло на хате у Зи, с которой она меня не поперла только потому, что в свое время была подписана на Троя и радостно придерживалась его идеологии. Вот уж не знал, что у меня в принципе была какая-то идеология. Надо бы съездить на историческую родину, к Тайлеру в гости заглянуть, рассказать ему про все тут, про жизнь эту, про дерьмо местное, но ему мотать свой срок еще больше года, с запасом за поведение хреновей обещанного, так что связаться с ним - только на мозоль надавить, которая болеть и не переставала. Да и палиться не особо хотелось. Сами понимаете: новая жизнь, прическа новая, татуировки вот, ухо проколол. Работа, опять же.
Это все тоже Зи устроила. И мобильник она оплатила, потому что взятых в накатный долг денег мне хватило в принципе-то только на то, чтобы сюда добраться, за несколько штатов от дома родного и от всех тех людей, которые могли бы меня узнать, и карту тоже со своего счета сбросила, и клиентуру вот подогнала, потому что, блять, скручивать провода - это то немногое, что я умею, и то, что может хоть как-то пригодиться здесь, на «большой земле».
Моя фея крестная с отличной задницей.
— А че случилось? — рюкзак с инструментами я сбрасываю на стол, подвигая в сторону непрозрачные упаковки, и оглядываюсь без спешки по сторонам - мне спешить точно некуда, не у меня же здесь катастрофа масштаба одного отдельно взятого сексшопа, и не я рискую распугать всю популяцию резиновых хуев и вагин с искусственным подогревом. Да, местечко такого плана - одно из первых, куда я сунулся после того, как приехал и нашел место, куда можно забиваться ночью, чтобы заснуть в культурном окружении с подушкой под головой.
Звонок в начале первого ночи не был уже чем-то сильно поразительным: когда на улице светло, люди начинают шарить по известным номерам популярных статусных контор, и только когда что-то зажопит их в темном углу среди ночи, пафос в голове сам собой отмирает и никто не гнушается позвонить по двадцатому номеру со второй страницы «гугла». Но именно благодаря таким ситуациям, у меня практически каждую ночь всю последнюю неделю по паре звонков и приглашение на временную работу с почасовой оплатой. Шутка.
Каждый раз новая работа. Каждый раз временная. Устраиваешься, как только получаешь в лоб встревоженный взгляд сонных глаз, и увольняешься, когда прячешь в карман слегка помятую наличку.
— Кошки нассали?
Вежливость там. Культура общения.
Еще не успел я заразиться всей этой хренью: за решеткой вежливость своя. Спасибо все эти, пожалуйста, я умею их произносить, не в пещере все-таки с детства жил, но настолько отвык, что говорить их мне как-то неловко, что ли. Вроде бы делаешь то, что все вокруг, а вроде бы странное чувство такое, словно монокль в русскую баню на себе притащил. С цилиндром. И вот вроде бы стоит передо мной вполне себе милая девчонка, глаза огромные, сама встрепанная, ноги тонкие бледнеют сквозь модные прорези в обтягивающих штанах (о, цыпка, у меня такие же есть, только драные они не потому, что так модно, а потому, что нашел я их на мусорке дисконта и это было единственное, что подошло по размеру при моем росте; аж колено, торчащее сквозь такую дыру, неприятно зазудело), а я не задумываюсь о том, что рассматривать ее не сильно культурно и надо бы попридержать любопытство.
— Показывай, где ее голова.
Восхитительное место.
Просто супер: под ногами кожаные и латексные, судя по блеску, плетки, темно, подушка вон какая-то в виде сисек нестандартного размера, надо бы завести что ли такую, Зи подарить, чтобы не только жопа у нее была отличная, но и сиськи... хмыкая, я достаю из-за левого уха туго скрученный косяк:
— М? — и прикуриваю от дешевой пластиковой зажигалки, с вопросом предлагая затянуться и девчонке.
Косяк достать в этом городе гораздо проще, чем сигареты.
Не знаю уж, как так вышло.
— Откуда номер? — интересуюсь, ногой двигая какую-то коробку, возле которой Нэнси эта возилась до моего появления: надо бы зайти сюда, как Иисус, в свечении и сопровождении маленьких херувимов с голубиными крыльями. Зови меня Спаситель. Смотри на меня, как на своего бога. Примерно так, да, — просто интересно, — сигналка типовая, хозяин, видимо, всем этим резиновым хозяйством не сильно дорожит, — и чего тут, — на отвертку в моих рука сигнализация никак не реагирует. Я бросаю взгляд в сторону Нэнси, усмехаюсь, все еще с косяком в зубах - того, что к воплям охранной системы могут добавиться стенания пожарной, можно не бояться, она не воспримет этот светло-серый дым как что-то угрожающее ее безопасности - и коротко подмигиваю ей, — часто так? — в отличие от нее, судя по виду находящейся на грани побега, я к шуму привычный. Восемь лет, как-никак, привыкал. Теперь заснуть могу даже под такое сопровождение. Открыв верхнюю крышку навинченной на стену коробки сигнализации, несколько раз нажимаю на сочетание кнопок, но так, без особой надежды на то, что получится отключить таким способом.
Но всегда же можно поковыряться в преобразователе, а?
В горле пересохло еще от паскудных сигарет. Так я скажу: косяк поверх этого ощущения был совершенно точно лишним.
— Слушай, Нэн, — пока руки отработанными до автоматизма движения откручивают, поддевают, снимают крышку с неприметной серой коробки без дополнительных опознавательных знаков, я оборачиваюсь через плечо к девушке, — Нэнси, — поправляюсь, потому что черт ее знает, как она к имени своему относится, — есть чем горло промочить? Умираю от жажды, — и освободившейся отверткой показываю себе на горло, — вообще в край, — или это не от сигарет, а от того, что несколько часов назад я самозабвенно пил и теперь начинаю ловить первый приход раннего похмелья. Ладно, кого я наебать пытаюсь: я еще неделю назад ушел в зубодробительный запой, из которого выбраться можно было только ради достаточной суммы денег, необходимых на то, чтобы запой этот продолжать.
Сигнализация взвизгивает.
Предохранитель долго жить приказал.
Но, прежде чем начать хоть что-то делать, я перекрываю этой падле звук и на несколько секунд в помещении воцаряется настолько оглушительная тишина, что складывается ощущение, будто уши все-таки заложило к чертовой матери. Остается только развернуться к Нэнси и красиво развести руками в стороны. Что я и исполняю, изображая короткий поклон с намеком на овации.
— Тут предохранитель умер, из-за него полетел датчик движения, — разворачиваясь обратно, я указываю сначала на сигналку, потом на девушку, — он видел тут тебя, — круговое движение, как волшебной палочкой из поттерианы, — объем видел. И хотел орать. Зачетные штанцы, — отвертку сую в задний карман. Внутри системы стоит ковыряться чем-то более тонким, поэтому я иду к рюкзаку.

Всего каких-то пару часов назад, пока на улице еще только начинали зажигаться фонари, а чертов день подкрадывался к логическому своему завершению, я метался от одного магазина до другого с пеной у рта и высунутым на плечо языком, пытаясь найти что-нибудь прикольное в качестве подарка на очередное дебильное торжество нового своего окружения, о котором вспомнил, когда уже, в принципе, можно было бы и не вспоминать: у меня не было богатого жизненного опыта, ломящегося от таких нелепых ситуаций, сдобренных практически истерическим смехом над нелепостью подавляющего большинства гениальных идей и предложений, возникающих в голове вспышками коматозного пробуждения, вот и приходилось спешно набивать собственные шишки, которыми другой на моем месте обзавелся бы еще в старшей или даже в средней школе; в тюрьме, так-то уж сложилось каким-то невероятным образом, ни делать подарки, ни тем более покупать их кому-то было не то, что не обязательно, а даже нелепо как-то, сами посудите. И вот только тут, в реальности нового для себя мира, я впервые в жизни покупал кому-то подарки и даже при таких исходных не удалось обойтись без приключения. Все в последний момент. Последние баксы на кретинскую коробку для упаковки, нет, дайте ту, что подешевле, нет, еще дешевле, блять в бумагу заверните, нехай утрется; последние минуты, чтобы успеть на электричку и доехать до хаты хотя бы более-менее вовремя или, на самый крайний случай, чтобы выглядело это так, словно я реально пытался; последние эти детские заколки или что это вообще за хрень, за которой пришлось сначала носиться в собственной голове, как за наиболее подходящим к ситуации вариантом, а потом еще и припустить по городу, поскальзываясь на лысой подошве великих на размер кед с чужой ноги, чтобы найти, успеть, выхватить из подноса у очередного соискателя - такого же мудака, которому волей случая или собственного дибелизма пришлось заниматься поиском и покупкой подарков в самый последний момент. Хрена там, я оказался быстрее.
Так вот, что всего каких-то пару часов назад я метался по детским магазинам, выныривая из голубого зала в розовый и не на шутку ужасаясь обилию блестящих, светящихся, дребезжащих и разговаривающих вещей и игрушек, а теперь я стою в темном помещении и прикидываю, что если ебнуть по этим стенам нормальным таким напряжением и «завести» всю эту силиконовую (никакой аллергии, только натуральные синтетические материалы, помойте перед употреблением, пользуясь случаем передаю привет своему пастору, чтобы трахали вас нежно) выкладку, то эффект получится еще более впечатляющий. Все жужжит, верещит, охает, стонет. Прыснув от идиотического предположения, подброшенного откуда-то со дна разумного наполнения головы, я вернулся к работе. Деньги отбивать надо, а не думать о том, как это весело - запускать по полу резиновые хуи разных форм и размеров, делая ставки на то, какой же из них первым доберется до финишной черты.
— Ага, бумажке, — слегка невпопад отзываюсь я, когда едва успеваю одернуть руку, чтобы не получить удар током. По хорошему мы не хотим.
Не уверен, что этот номер светился в каких-то газетах, так что сработало скорее всего что-то вроде пресловутого сарафанного радио, и в голову мне даже стукнулась игриво мысль - а не начать ли тебе почаще присаживаться кому-нибудь на уши на тему того, кем ты работаешь и чем вообще располагаешь из знаний и ресурсов. Питание у сигнализации умерло окончательно, но не безнадежно. Надо будет потом прихвастнуть перед Зи на тему того, что я стал заочно востребованным специалистом, вот оно, достижение, профессиональный рост, величие, слава, заколки вот для дочери твоей купил, а это тебе - я представил ее глаза при виде подарка из этого славного места. Сколько ей там лет, тридцатка уже бахнула? Будет потеха в голодные ночи. Какая-нибудь. Зеленая, в форме драконьего хера, ага.
Это первое, что попадается мне на глаза, и я снова пропускаю смешок.
— Чип-Чип-Чип и Дейл к вам спешат, — нескладно пропел я себе под нос. Тихо, практически беззвучно.
Работы-то здесь - не так страшно, как на первый взгляд казалось. Паять ничего не надо, так справлюсь. Сплошной восторг.
За который, впрочем, никто не доплачивает.
— Пасиб, — спасительная минералка в реально начавшем казаться как-то по-особенному душном помещении, словно мне хреново стало по жизни или с вентиляцией конкретные проблемы, не поддающиеся ни объяснению, ни контролю, была сродни четко поставленному посреди пустыни школьному питьевому фонтанчику: сплошное удовольствие в пластиковой таре, я ополовинил ее в несколько больших глотков, рифленые бока хрустнули, сжатые пальцами, послышался характерный звук. Отняв бутылку ото рта и тыльной стороной отерев губы, я картинно закатил глаза и слегка откинулся назад, прогнувшись в спине, — охуенно, крошка, — со второго захода вода в бутылке кончилась и я отставил ее на пол, в сторону, чтобы прихватить потом на выходе или сунуть в незаметное место, хотя, если говорить на чистоту, стоило бы прихватить с собой этот прекрасный продукт вторичной переработки искусственного сырья - если взять сигарету из личной нычки соседки и квартиродержительницы в одном лице, прожечь этой сигаретой небольшую такую дырку поближе ко дну... так и сэкономить можно, добро, добро. Бутылку я ногой придвинул обратно, чуть ближе, изменив свое решение в ее отношении на «хрен там, надо определенно с собой брать, в рюкзаке еще навалом места».
— Не-а, — тут вот да. Либо ты работаешь нормально и остаешься со всеми частями тела и сердцем без рубцов в том числе, либо прикидываешься дауном и душевно заливаешь за воротник любую паленую сивуху, какую только предложат, а после этого пополняешь своей бесхозной - разума-то нет больше при запасе - тушей бесконечную череду бича американской экономики и красивого социального устройства с отфотошопленными улицами, бомжей. Не нужно даже взвешивать пресловутые «за» или «против», я просто коротко качаю головой, усиливая произнесенное вслух отрицание.
Оргазм у нее акустический.
Широко улыбаясь, я делаю несерьезный такой поклон, широко раскидывая руки в стороны и отклячивая зад, мол, сильвупле, мадам, все ради вас и тайное восточное искусство отключения звукового сигнала на системах внутреннего помещения в том числе; выпрямившись, вернулся к раздетой и ко всему головой панели, попутно споткнувшись о какую-то коробку из числа тех, что, видимо, не нашли еще своего места в процессе инвентаризации или как оно все называется на умном человеческом языке. Взгляд задерживается на этой коробке на несколько секунд, привлеченный темным пыльным пятном на белом рисунке знатной кучерявой бороды, покоящейся, в свою очередь, на крепком пузе под красным камзолом при черном поясе. Я пнул Санту. Довольно размашисто получилось, потому что доехал он в своей коробке практически до соседней стены и хорошо еще звуков никаких не подал, как все прочее в сегодняшнем дне, потому что в целостности бородатого мужика я был крайне не уверен, даже больше - пребывал в обратной уверенности о том, что внутри коробки лежит одна только деталь.
Летающий хрен Санта Клауса.
Идеальный подарок сорокалетней разведенке на Рождество, я так думаю.
«Почувствуй себя Миссис Клаус».
Фу.
Пиздец, как отвратительно.
Мысли о том, что там все-таки реально мог быть цельный Санта Клаус, я от себя поспешно отогнал.
— Сорян, — культура общения, она там где-то. На пару уровней выше по пирамиде жизни.
Мы банальностями тут обходимся. Минимальными требованиями, low settings.
— Объемы, — пожимаю плечами.
Не думается мне, что Нэнси реально интересно услышать ликбез на тему того, с какого хрена - выберите из сорока сотен вариантов - может орать сигнализация вверенного ей заведения, поэтому даже не заглядываюсь в сторону ответа.
Отогнуть «усы» датчика, на место вставить с заглушкой.
По краю термопастой пройтись, потому что вентиляции даже этой мелкой хреновине не хватает, а сама она греется.
Новый предохранитель на старое, предварительно почищенное место. Сервис - на соточку.
Я включил звуки обратно.
Смотри, буду показывать тебе фокусы. Сплошное all inclusive.
— Сейчас глянем.
Отойдя в сторону от еще открытой головы системы, я несколько раз подпрыгнул на месте - весело зазвенела монетная мелочь в карманах - и помахал в процессе руками, привлекая внимание датчика. Тот отозвался легким мерцанием, но система не проявила никакого интереса к тому, что можно было бы поприветствовать мои спортивные начинания звуковым сигналом.
— Ну.
Подойдя обратно к панели, я еще раз прошелся по ней с маленьким фонариком, который прихватил из рюкзака, глянул, что может еще отходить или выглядит помершим в неурочный час, но никаких механических повреждений в глаза не бросилось, значит можно закрывать обратно. Проверка на живца ошибок тоже не выдала, лечение помогло, так что это, на радость мою и сон спокойным без чувства малейшей ответственности, не какой-то исключительный глюк электронных мозгов.
— Зашибись, — и, улыбаясь углом губ, я развернулся к девушке, только что поделившейся адреском одного отличного дизайнера, к которому и мне доводилось обращаться за помощью со внесением лихого креатива в обыденный внешний вид, — а это вот его ученик, шуруп со сбитой башкой, — мизинцем ткнул себе в колено, торчащее из знатной дыры в штанине.
В принципе, все.
Мавр сделал свое дело. Мавр может уходить.
Но вместо сборов я, подняв и рюкзак, и примеченную бутылку с пола, запрыгнул задницей на показавшийся мне достаточно крепким на вид деревянный стол, пошарил по карманам.
— За охуенный дизайн, — не знаю, зачем это. Не об этом думаю, доставая флягу, а о том, как попадать домой буду. Скрестись под дверью? В окно лезть? Там сонное царство не хуже египетской гробницы и примерно с тем же уровнем безопасности в духе проклятья последнего фараона на сотню лет несчастий, болезней и восставших Мумий в гости каждый третий вторник месяца. Подняв горло фляги до рта, я прищуриваю один глаз и делаю небольшой глоток рома. В принципе, ничем от того же виски не отличается. По мне так точно никак: что это дерьмо, что то, потому что ничего качественного и не отдающего паленой сивушкой пробовать мне сильно так не доводилось. Но ром, это что-то пиратское такое. Героическое. На пафосе.
И то, что есть в этой фляге.
Если ты еще способен выбрать подходящего прикемарившего мужика в городской электричке и принять на душу выбор о воровстве, то повлиять на дефолтное состояние его фляги и кошелька ты точно никак не сможешь, поэтому лично я не имел никаких претензий к тому, что прибрал к своим рукам практически полную тару с ромом. В равной степени я был бы рад и абсенту какому, и водке, и текиле, и что там еще могло быть вплоть до клюквенного забродившего до кислоты и новой жизни морса, и уж носа ни от чего этого не воротил.
Очень профессионально получилось. И наемный рабочий, и наниматель уже не в трезве.
Поэтому как-то особенно трогательно во всем этом звучит мое по-барски щедрое предложение, когда я снова заныриваю в рюкзак:
— Эй, Нэн, — умения обращаться к людям по полному имени хватает совсем не на долго, — опа, — и достаю на относительный свет относительно божьего места бутерброд в пластиковой треугольной упаковке. Сэндвич, так его. Это я - не могу не прихвастнуть - научился наебывать автомат, который стоит в магазине. Главное успеть в момент, пока владелец всего магазина отвернется.
Трофей вчерашнего дня, уже открытый и разложенный по пластиковым половинкам упаковки, протягиваю в сторону девушки.
— Бренность бытия, скажешь, — мне торопиться некуда было - все равно уже проснулся, хоть глаза заливай. Почему бы и не посидеть в этом королевстве сомнительных забав так, чтобы время убить (и дождаться, когда в четыре утра снова начнут ходить электрички, потому что добираться обратно своим пехом мне нисколько не улыбалось даже при наличии алкоголя внутри и в запасе) и с девчонкой симпатичной пообщаться. Сидит такая, ножками чуть покачивает. Где такую найдешь еще без доплаты и подозрительного взгляда.
— Надо еще чего сделать? — коротко оглядываюсь. По свету можно пробежаться.
По вентиляции, -  подсказывает желание выпить еще одну бутылку обычной минеральной воды из горла.

Иногда глоток воды — все, что тебе нужно для полного счастья.
Я думаю об этом, прикидывая, что не хочу жрать от слова «совсем», а значит могу отдать этот сэндвич целиком и полностью в счет нуждающихся работников сферы продажи исключительно важных продуктов личного потребления. Никаких проблем, никакой магии. И никаких финансовых потерь — я быстро научился бить и наклонять автоматы с харчами так, чтобы они согласно отрыгивали часть своего содержимого и ничего не требовали взамен. А быстро бегать, чтобы никакая падла не успела призвать к ответственности за вандализм, я научился и того раньше, у меня на это столько же лет было отведено, сколько на знакомство с электроникой. Такое вот вложение в самого себя. Вклад в будущее.
В общем-то, какой вклад, такое и будущее по итогу получилось.
— Делов тут по прайсу на полтос, — вне разговора навешиваю я важную информацию, — ну там, плюс-минус за ночной вызов, — чуть дергаю плечом. Прикидываю. Скорее всего с вентиляцией не будет никакой засады, наверняка просто поставили заглушку там, где ее быть не должно было, и теперь не знают, куда деваться от начинающегося дубайского удушья, — за воздух ин да хаус будет еще где-то двадцать, тридцать, — и я отодвигаю ногой барахло с прохода, задвигая коробку куда подальше с глаз и пути, а после дотягиваюсь руками до закрытой сеткой дыры в вентиляцию и подтягиваюсь, чтобы заглянуть внутрь. Да, на стене останутся следы от моих кед. Да, ничерта не видно.
— Ща глянем.
У меня, конечно, есть фонарик, но вместо этого я зажимаю мобильник со включенной вспышкой во рту так, чтобы светить поперед себя, и снова подтягиваюсь к вентиляции — складной табуретки с собой нет, поэтому уж как-то так, по-простому, не просить же в самом деле лестницу для упрощения жизни и ускорения работы.
Так и есть, заглушка.
— Пхах.
С телефоном в зубах смеяться очень круто, конечно, особенно в тот момент, когда я его почти что роняю на пол.
Говорить с ним еще труднее, поэтому я спрыгиваю на пол, убираю импровизированный фонарь и прохожусь по помещению в сторону выхода, где прикорнула тощая швабра; на обратном пути в компании той, от чьего присутствия мне нужна только непосредственно палка, я вытаскиваю из рюкзака отвертку и возвращаюсь на обзорный экстренной пункт вентиляционной помощи. Четыре винта, сетка шлепается на пол, и все, что мне остается сделать героического в этом процессе — долбануть шваброй в недра темного провала.
[Бзынь]
Скрежет, хруст, красивый металлический звон.
— Вуаля, — швабру я оставляю тут же, а сетку сажаю обратно, но не особо заморачиваясь, так, на два винта, чтобы если что — снять можно было без этой мудрености по четырем углам, — и насядь на кого-нибудь, чтобы кондей поставили, — наставительно сообщаю, метко отправляя отвертку в раскрытый зев рюкзака, — кондей это маст хэв просто для такого места.
Все, что осталось сделать — это обкатать сигналку.
В принципе, можно было бы и забить, но я реально никуда не тороплюсь, по крови шарашится банка энергетика, руки нужно занять чем-то толковым, пока не вернулось желание вырубиться часов на шесть, а лучше — на все здоровые восемь. Говорят, примета есть такая: не гнушайся доделать до конца даже то, что не предписано, иначе потом все равно тебе расхлебывать. Слышал от кого-то, не помню уже, от кого.
В нашей гребанной жизни все стоит на приметах — все эти законы жизни, законы Мерфи, законы подлости и хронического невезения в режиме постоянно повышающегося градуса крутости и пиздецовости, все это на таких условностях стоит, что ты не всегда даже обращаешь на это внимание, и только потом, спустя хренову тучу времени, начинаешь врубаться в то, что какие-то приметы, все эти глупости про пустые ведра и разбитые зеркала, на самом деле основаны на реальных событиях, повторяющихся с завидной регулярности и все, спасения от этого дерьма уже нет, тебе достаточно поверить в него всего один раз, один блядский раз за всю свою жизнь и обратной дорогой уже не будет, прицепится, привяжется, как злоебучая песня с радио на повторе и будет доканывать не хуже дырки в зубе, но не одной линией, к которой можно привыкнуть, если сильно постараться, не сплошным потоком никогда не прекращающейся хрени в твоей жизни, а начнет находить самое неподходящее время, пока в конце-концов за мозги не возьмешься или не сдашься, упираясь остатками внимательности в не менее тупую, чем все эти приметы, привычку стучать по дереву, но, знаешь, лучше бы остановиться, лучше бы за мозги взяться раньше, чем они насквозь протухнут от этой ереси, лучше бы не загоняться по приметам, по чьим-то чужим обычаям, не придумывать ни в коем случае чего-то своего, потому что все это проклятое накручивание ведет только в две сторону и не думаю, что хотя бы одна из них придется тебе по вкусу, черта с два, потому что ты окажешься либо в дурке с такими же конченными, как ты сам теперь, людьми, которым ничего острее ложки в руки не дают да и ту под постоянным присмотром, либо на лавку к сморщенным старухам, только и знающим, что промывать да перемывать кости проходящим мимо людям, реально, послушай меня, послушай, что я тебе говорю, это все такое дерьмо, в которое лучше не наступать никогда, никакая химчистка тебя уже не спасет, хоть молись, хоть грызи скамью в местном приходе.
Я не верю в это дерьмо даже когда просыпаю на кухне соль, роняя неловким взмахом руки полную солонку, попросту смахивая ее локтем с края стола, куда ее только что поставила Зи, пытающаяся с самого утра навести порядок. Я не верю, когда начинаю сраться с ней на этот счет и отказываюсь бросать остатки белой крупы себе за спину, чтобы не расплеваться вдрызг. И Зи, она тоже не верит в эту примету, но нагнетает обстановку и уже спустя пять минут орет на меня так, что я начинаю испытывать отрешенную радость за отсутствие дома ее дочери так, словно несу какую-то ответственность за сохранение детских барабанных перепонок. Мы ссоримся не всерьез. Просыпанная соль не может стать причиной тому, что я лишусь работы, а Зи — безотказного работника. Гребанная соль не может лишить меня крыши над головой, а Зи принести разочарования кумиром последних лет восьми. И поэтому, черт возьми, именно поэтому складывается ощущение, что эта ссора развивается на кухне и клубится под светлым потолком в пластиковых панелях тупо для проформы, только для того, чтобы кто-то там сверху, какая-то кармическая справедливость не обиделась. А ведь мы оба не верим в эту хрень. Но я ухожу на весь день, стараясь не показываться Зи на глаза, а она не зовет вечером на ужин. И никто, вроде бы, не обижен. Я просто куплю солонку в ночном магазине, когда сейчас поеду на хату и буду скрестись в дверь так, чтобы не разбудить ее дочь, а она откроет дверь, зыркнет, как на охреневшего дятла, и молча укажет подбородком в сторону гостиной, где на всякий случай, вопреки приметам, разложен диван и прикрыт пледом, потому что холодно.
Но, знаешь, есть приметы, которые действительно работают даже несмотря на то, что я обо всем этом думают — им, ясен хрен, абсолютно плевать на то, что я имею на их счет.
Вот, например, примету «забудешь заземлиться и тебя ебнет током» нельзя просто так игнорировать и стоит включить в официальный список. Если этот список, конечно, есть. Какая-то база, картотека, чтобы люди там смотрели и точно знали, в какую хрень верить на этой неделе, если на прошлой хитом парада была черная кошка, бодро перебегающая тебе дорогу в поисках спасения от собачьей своры или проголодавшегося бомжа.
— Блять! — я одергиваю руку, тряся ей в воздухе с небывалым остервенением, и отскакиваю в сторону от чертовой коробки, балансируя на одной ноге, потому что удар гребанного тока прошел через все мое тело и бахнул так, что перед глазами на несколько секунд перегорели последние осветительные приборы. Лучше бы я предался разговору с философским настроением, чем полез обратно наводить порядок, — вот сука, — и вроде бы не первый, да и уж наверняка не последний, раз меня бьет током, но подготовиться к этому походу вообще не реально, тебя просто шарашит так, что ты забываешь собственное имя и проглатываешь язык. Это хорошо, что сердце крепкое. Это хорошо.
Несколько секунд я стою не двигаясь и чувствуя, как волосы пытаются встать дыбом.
Несколько секунд я не дышу и смотрю в одну точку, терпеливо дожидаясь, пока в глазах снова проявится реальность.
— Не, походу пора закругляться с этим делом.
Руку отпускает только секунд через двадцать или тридцать, здорово тряхнуло, добро. Сам дурак, конечно.
Я расписываюсь на квитанции, которую достаю из рюкзака.
— В общем, кондей и если что — знаешь, по какому номеру звонить.
Когда некуда торопиться, все начинаешь делать медленно.
Неохотно, как бы с ленцой, потому что не поджимает ни время, ни обязанности.
Перевернув листок квитанции, я небрежно рисую портрет этой девчонки так, как умею: схематично и забавно на вид, не рисунок скорее, а беззлобный шарш из неровных черточек и накладывающихся друг на друга линий, под которым я ставлю размашистую свою подпись и подкладываю под край кассового аппарата, когда заканчиваю, наконец-то, измазав попутно тыльную сторону руки в синей пасте от шариковой ручки.
— В любое время дня и ночи, — ручку эту текущую я оставляю там же, на листке.
Получаю свои заслуженные честным трудом деньги.
— Без выходных и праздников.
Рюкзак — за спину, бутылку без спроса к себе в карман, потому что до дома еще добираться и добираться долгими путями по поездам через круглосуточный магазин, потому что солонка же, взятка, без которой меня даже с таким богатым заработком не пустят на порог.
— Ну, бывай, — я салютую этой бутылкой девчонке, спустившейся с прилавка с целью проводить до дверей, — чуешь, а? Уже дышать легче, — и ухожу, ставя вверх воротник куртки.

Друзья по переписке.
Знаете такую тему?
Это вот когда тебе скучно и ты или от своего богатого ума, или по чьему-то научению выбираешь себе рандомного человека с другого конца света, ну там, из третьего мира или какой-нибудь сраной Оклахомы, которого может быть никогда не видел или встретил один раз в школе да и то в столовой, случайно, когда он последний пудинг утащил, выбираешь и начинаешь строчить ему письма: можно и электронные, конечно, но прикольней всего бумажные, которые от руки, кривым детским почерком, с наклейками, случайным следом от чашки кофе и жирными пятнами от пальцев, по которым шариковая ручка отказывается писать нормально. Такие задания обычно выдают детям в школе, чтобы привить им внимательность к чужим проблемам и общительность не по годам, но со временем я узнал, что такая тема встречается и среди фауны университетов, особенно у тех, кто учится на какого-нибудь журналиста или репортера, а в последнее время популярно стало отсылать друг другу открытки, но вообще вся эта беготня от почтового ящика до рабочего стола интересовала людей разных возрастов еще лет десять назад. Это я точно знаю. У меня самое первое письмо, подписанное приятным девичьим почерком, до сих пор хранится.
Ладно, что там: я и сам писал эти письма в рамках школьной программы по сближению народов и помню, что писал какому-то пацану из Конго или как там называется эта африканская страна, где люди чернее приевшегося мне своими песнями Waka Waka, но особого интереса это не вызывало, да и конверты забивались только для того, чтобы получить положительную отметку в личном деле. В то время меня это еще волновало.
Так что это письмо - не первое в моей биографии.
Но, так я тебе скажу, приятель: оно - самое интересное.
Сейчас оно лежит прямо передо мной в своем потрепанном конверте, вскрытом охраной в рамках проверки содержимого на предмет запрещенного, а содержания - на предмет неуместного, и придавлено дном пузатой пивной кружки. Один край надорван и криво, крест на крест склеен пожелтевшем со временем скотчем, на задней стороне что-то нарисовано, обратный адрес написан сначала карандашом и только потом, словно человек, писавший его, был не уверен в правильности своих действий, обведен ручкой. След от карандаша размазался, но вдавленные бороздки остались. Это письмо я получил чуть меньше восьми лет назад от одной девчонки и с тех пор вот храню.
Не то, чтобы я был первым романтиком на деревне и с трепетом держался за эту бумажку, просто так вышло, что оно - то немногое, что я забрал из тюрьмы с собой, и причина этому довольно тривиальна: я забирал свое шмотье всей охапкой, оставив самое ценное по тамошним понятиям в наследство Дилану, а добро по-меньше раздав тем, кого мог считать своей родней.
За столько лет у меня осталась только такая подборка родственников сомнительного качества, так что выбирать не приходилось.
В общем, друзья по переписке - хуйня на постном масле.
Отхлебнув пива из кружки, я сел лицом к небольшому залу, и продолжил ритмично барабанить пальцами по стойке, на которую все еще облокачивался одной рукой.
Ты никогда до конца не знаком с человеком, который пишет тебе про то, как прошел его день или сколько котят принесла соседская кошка. Если, конечно, у тебя хватает мозгов писать только то, что в итоге не выйдет использовать против тебя: ты никогда не скажешь, сколько у тебя дома ружей и стоит ли охранная система, потому что инстинкт самосохранения в какой-то момент дает о себе знать, напоминая, что говорить такое даже пацану из Конго не стоит, и вот ты пишешь про соседскую кошку, про то, что мюсли на завтрак тебе уже осточертели, про новый портфель своего одноклассника. Но это Конго. Это далеко.
Девчонка по имени Джорджина выбрала адресатом пацана по имени Трой.
И все бы ничего, если б он не был тут, в штатах. Рукой подать.
Трой мотал свой срок за решеткой, а Джорджина писала ему письма. Такая вот дружба людей, которые никогда не виделись и, по большому-то счету, увидеться не должны были.
Но потом Трой вышел. Переписка остановилась, потому что адрес одного из ее участников сменился с федерального на неопределенный.
Ума не приложу, на что я рассчитывал, когда после освобождения начал искать ее по сети.
Уж явно не на то, что буду сидеть в одном из самых дешевых баров Филадельфии и искать взглядом девушку, которая выросла из той самой девчонки, присылающей мне в конверте фотографии реального, недосягаемого на тот момент мира. Оделся вот поприличней, хоть и в шмотки с чужого плеча. Конверт положил так, чтобы его можно было увидеть.
Встреча двух незнакомых людей, вот как все это называется. Как свидание вслепую.
С другой стороны, мне все равно нужно было чем-то заняться, пока не удалось обосноваться в этом городе и приходилось шататься от одной удачно подвернувшейся крыши к другой: блат распространялся только на ночное время суток, днем приходилось выметаться и придумывать, куда бы приткнуть свою задницу, чтобы не по улицам шататься. Почему бы при таком раскладе не испытать удачу и не взглянуть вживую на девочку, ставшую той малой связью с жизнью, что в то время была мне так нужна? Не отказываться же от такой возможности, в самом деле.

Разный подход к индивидуальной анонимности перед социальными службами родной страны и перед всем мировым обществом в целом - вот тот раскол, что всегда различал нас с Тайлером, и то, что скорее всего нисколько не поменяется с его освобождением, до которого отбивать еще не один звонок. Ему бы и в голову не пришло ни самостоятельно начать писать кому-то послания на потрепанной бумаге, ни тем более отвечать на чей-то инвайт по ту сторону решетки, потому что это, мать его, Тайлер, к которому не подступиться даже с глазу на глаз, подозрительный ко всему существующему, как последняя скотина, и мнительный до пластиковой маски Гая Фокса с криво нарисованными залихватскими усами, давно ставшими идеальным дополнением образа героя всех этих наших интернетов, где анонимность, при долгом желании, обеспечить себе проще простого. А с письмом, оно как. Чужим почерком писать ты его не сможешь, в перчатках за конверт браться не выйдет, и вот так-то и выходит, что Тайлер только презрительно вскидывал драную бровь на мой интерес к этой школьной хрени, от которой мы же оба, в свое время, благополучно скрылись в казенных пенатах. У нас там, знаете, совсем другая система образования была, не предполагающая такие относительно виртуальные приключения. Двадцатку ставлю на то, что хрен его кто найдет после отсидки: это меня уже с разной степени успешности, но в конечном счете все равно узнали уже трое, и это я действительно скрывался, ни разу не попавшись на крючок жирным бульдогам из полиции штата Арканзас с того дня, как поменял все свои документы, и ни разу не ступив в свет внимательного глаза копов пригревшей меня Филадельфии, но все это - только наличка, только чистые знакомые, только новые связи, без новых имен родственникам и никаких контактов, кроме такой же, как и я, пропащей для семейной гордости Тэсс - ни в какое сравнение не могло пойти с тем, что на свою волю придумает этот несостоявшийся героинщик. Я скрываюсь, не заводя никаких кредитных карт и прочей социальной мишуры, я обновляю все социальные сети и только с теми людьми, которым доверяю, завожу разговоры, но все это капля в море, если система решит всерьез проявить интерес к парню с двумя тройками по биологии за выпускные классы общеобразовательной школы. Так, кажется, написано в моем новом личном деле. Теперь я тот, кто не курит травку, а тот, кто курит ее только в кажущихся достаточно безопасными для этого местах, чтобы наверняка не пришлось в какой-нибудь отчаянный момент орать во все горло "АТАС! ЗАЖОПИЛИ!" и начинать все сначала, метаться, пытаясь сделать себе поддельные документы, рожу перекраивать об чье-нибудь колено, чтобы не слишком на улице вглядывались... нет, все это дерьмо мне было не нужно. И этот шаг про встречу с Джорджиной - отчаянное проявление того качества, которое мой соратник еще пару лет назад называл "придурью", а несколько позже - "крайней степенью хронического ебантизма". На то он, знаете, и лучший друг. К его словам обычно не прислушиваешься, а потом прячешься с изяществом бегемота по бамбуковым зарослям. И ничего. И нормально все. Наличка и дурь за закрытой дверью, чтобы не тянуло к соседям.
Одним словом, по непоколебимому мнению Хокли, я должен был положить тяжеленный хрен на малейшее желание воочию познакомиться с бывшей школьницей, необычно выводящей знаки препинания с прилежностью отъявленной хорошистки.
По моему мнению - шанс упускать было нельзя.
Ну, несмотря на то, что Тайлер был конкретно так прав.
Не удивлюсь, что ему по духу было бы предположить: "на встречу с тобой придет нихрена не та школьница, о которой ты думаешь, а какая-нибудь журналистка, у которой из добра - только глаза дойной коровы и такие же сиськи". Но точно я узнать не мог. В высокой цели, имя которой "конспирация", мы не общались. Я на воле, он за решеткой. Все в порядке, пока мы никак не связаны. А там, он сам на меня выберется.
Узкая ладонь опускается на исцарапанную чередой посетителей столешницу и я поднимаю взгляд на подошедшую, отвлекаясь от увлекательнейшего созерцания блеска тусклых ламп в покатых бутылочных боках.
Не знаю, как выглядела бы журналистка в этом свете.
Какие там сиськи у нее были бы, какие глаза.
Но передо мной определенно стояла бывшая школьница, выглядящая ровно так, словно вчера только сняла форму - мечту японского хикки - и переоделась в то, что позволит затеряться в социуме уныло поджимающих губы взрослых. Взгляд такой, как должен быть. Открытый. Ясный.
Я широко улыбаюсь в ответ, словно играю в американского работодателя. Во всю ширь пасти.
— Привет, Джорджина, — и, щелкнув пальцами, поправляюсь с учетом новой информации, — Джин. Да, это я, — протянутая ею ладонь по сравнению с моей кажется такой крохотной, что я только слегка сжимаю ее пальцами, рукопожатие выходит исключительно формальным.
С другой стороны, каким еще ему быть.
Незнакомые люди делают вид, что знают друг друга много лет.
— Да вот в гости к кузине своей приехал, задержался, — мне нет резона рассказывать, что на самом деле на порог Тэсс, снаряженный одним только рюкзаком с нехитрыми пожитками и запасными трусами, я завалился от абсолютного территориального тупика. Жить мне было не просто негде, но еще и особо не на что, — и надо ж так совпало, — я довешиваю официанту заказ на "повторить", не поворачивая головы в его сторону, — грех было не познакомиться лично, а? Ну, ты же пришла, — значит ей тоже это было хоть как-то интересно.
Не пытаясь выдерживать вежливую скромность, я смотрю на девушку, чуть щурясь, и любопытства не скрываю.
Никогда не было интересно посмотреть на то, как выглядит человек по ту сторону монитора? Сидящий за типовой клавиатурой, щелкающий типовой мышью?
По мнению Хокли - нихрена подобного.
А как выглядит человек, который берет из стола бумагу, ручку (в этот раз - не синего, а зеленого цвета, то ли настроение такое было, то ли другой под рукой не нашлось), и начинает первый абзац письма не с красивой вычурной буквы, а с точки?
По мнению Хокли, опять же, нихрена подобного, а я вот с большим интересом смотрел на маленькие руки девушки, на приятное по форме лицо с мягкой и кроткой улыбкой, которую в моем-то обществе не всякий раз встретишь. Мы могли бы учиться на одном факультете в университете. Вполне, почему нет? Хотя я, конечно, даже рядом не представлял, на кого она там училась.
— И я не ожидал, правду сказать. Но вот так вот выглядит современный бывший, — отклоняясь от стола, я одергиваю пальцами воротник рубашки и снова улыбаюсь, не добавляя в конце фразы набившее оскомину определение. Мы это слово не говорим, ясное дело? Как стекло прозрачное, — а вот так - его связь с миром, — и обеими ладонями указываю в сторону Джин, — а, да, — опускаю их на столешницу, чуть барабаня пальцами, — только теперь не Трой, а Уэс, — я поджимаю угол губ, кивая в ту же сторону, мол, такие вот дела, понимаешь, объяснять не хочу, — так даже проще. Звучит.
Пауза.
Я переворачиваю конверт краем, слегка касаясь замятым углом стола.
— Ты отлично выглядишь, — не то, чтобы раньше она выглядела как-то не так. Просто я-то раньше ее не видел, — не страшно? — слегка изгибаю бровь. Совсем как делает Тайлер. Набрался дерьма, от кого не хотел, — ну, адрес там свой дать, а теперь придти, — я без угрозы в голосе спрашиваю, мне действительно интересно. Ладно бы с парнем каким пришла. С подругой. Ан нет, как свидание в тюрьме, которого никогда не было - тет-а-тет за столом, и вокруг народу тьма.

Пару дней назад у меня с Марселем состоялся интересный разговор. Неприятный, но интересный. Из серии «заставляет задуматься». Такой разговор у меня в последний раз состоялся в феврале, с тем же Марсом, только в тот раз я был на стороне победителя. Теперь же оказался проигравшим. Или проигрывающим.
- Черт возьми, Том, я перешел к вам в надежде на развитие как себя, так и коллектива, музыки, а в итоге? В итоге что? Мы больше полугода торчим на месте и не двигаемся, - он оказался рядом и был настолько серьёзен, что я даже удивился. Я давно не видел Марса таким собранным. Действительно имеющим в виду то, что он говорит. - Когда у нас последний раз было выступление, м? Когда мы что-нибудь сочиняли и в свое удовольствие исполняли, а не перевали известных исполнителей, и без нас и так перепетых? Когда последний раз ты оставался довольным репетицией? Не знаю, как ты, а меня заебало все это. Надо что-то решать, иначе… - он не договорил, лишь посмотрел на меня странным взглядом, и, клянусь, в этом взгляде я прочитал разочарование. Во мне. Я знаю, что тогда произойдет. Он нас оставит. И это, блин, не входило в мои планы – терять Марса. Он невероятно полезен для группы, он же барабанщик. И он слишком дорог мне, чтобы отпустить его просто так, даже не попытавшись все исправить.
Ведь, по сути, Марс прав. Прав, черт возьми. И осознание того, что мы застряли, выводило меня из себя. Я не решался признаться в этом самому себе и подсознательно боялся, что кто-нибудь тоже поймет, что мы остановились. Оказались в тупике. Черная полоса. И мой страх сбылся, и это поганое чувство не оставляло меня. Оно разъедало меня изнутри, и дошло все до того, что я перестал ночами спать, так накручивал себя. Лори уже начала за меня беспокоиться и все грозила натравить на меня психотерапевта. Да и я сам понимал, что надо срочно что-то решать, пока я с таким образом жизни копыта не откинул. Поэтому собрал всех ребят вместе, чтобы что-нибудь придумать. Найти выход из ситуации.
Но, естественно, это так не работает.
- Черт, - в приступе отчаяния и осознания бессилия отпинываю в сторону футляр гитары. Тяжело дышу, будто перед этим пробежал стометровку за три секунды. Как же меня бесит эта ситуация! Будь эта ситуация человеком, открутил бы ей голову прямо сейчас, или задушил бы ее этими вот руками. Я вскакиваю на ноги и меряю неширокую комнату шагами. Рука нетерпеливо проходит по волосам, и я медленно выдыхаю, чтобы успокоиться.
- Том, ты преувеличиваешь, - лениво и словно свысока произносит Джей, - и слишком драматизируешь, королева драмы, - он спокойно ухмыляется, а внутри меня все так и кипит. Теперь мне хочется придушить друга, а я же не должен хотеть убивать людей.
- Серьезно? – я так быстро и бесшумно оказываюсь в паре сантиметров от его лица, чем пугаю Джея, и он вздрагивает от неожиданности. – Ты так думаешь? То есть ты считаешь, что Марс ошибается? Тебя все устраивает? Если так, то катись к чертовой матери, Джей! – я выпрямляюсь и указываю другу на выход. Он в недоумении смотрит на меня и не двигается с места. – Вали тогда, - упрямо повторяю я и вздрагиваю. Я же не хочу, чтобы он уходил. Что я творю? Спятил. – Прости меня. Я это несерьезно, ты же знаешь меня, - моя рука опускается и безвольно повисает вдоль тела, а сам я присаживаюсь на подлокотник старого потрёпанного дивана болотного цвета, доставшегося Джею от его дедушки.
- Конечно знаю, дурак. Тем более тебе меня не выгнать из собственного-то гаража, - он уже смеется и хлопает меня по плечу. Я лишь показываю ему язык и провожу руками по лицу. Ощущаю себя полным дураком, болваном, дебилом. Господи. Я просто хочу, чтобы мы перестали топтаться на месте. Чтобы мы развивались хоть как-то. Хочу, чтобы нас знали, приглашали, любили и уважали. Но, видимо, я слишком многого хочу.
Прав Марсель, на сто процентов прав. Я знал это, я тоже чувствовал, просто не мог облечь в слова хаос моих мыслей и чувств. Чувствовал, что мы попали в своего рода тупик, затык. Насколько я знаю, у музыкантов – у нас, поправляю я себя, хочешь добиться чего-нибудь, надо думать, как победитель, - это называется творческим кризисом. И этот чертов кризис преследует нас уже три месяца. Именно тогда меня перестало посещать вдохновение. Желание. Стремление. Тогда еще начались проблемы в мотеле: завелись клопы, они были буквально везде, и, чтобы мы ни делали, никак не могли от них избавиться. К тому же в очередной раз кончались деньги, и я устроился барменом в один замшелый бар, долго привыкал, учился, вникал в работу. И, знаете, когда реальность тычет тебя лицом в дерьмо, которое сама же и наложила, тут уж, простите, не до творчества. Разобраться бы с обыденностью жизни сначала. Но сегодня я был настроен решительно. Интервенция для нашей группы была просто необходимо, поэтому прямо сейчас все сидят на попе ровно и никуда не двигаются. Бред и абсурд, но я никого не отпущу, пока мы что-нибудь не придумаем. И ребята чувствуют мое настроение и довольно хорошо успели меня изучить, чтобы знать, что мне, когда я в таком настроении, лучше не перечить.
Я чувствую, как кто-то встал над душой и стоит уже некоторое время. Я отрываю голову от ладоней и поднимаю ее вверх. Марс. Стоит и смотрит на меня сверху вниз, а в его протянутой руке моя гитара, которую я отставил, когда понял, что я бессилен что-либо сделать.
- Нам необязательно решать все прямо сейчас, Том. Просто… возьми гитару и сыграй нам что-нибудь, - он кивает на гитару в своей руке, и я, не понимая, что делаю, словно завороженный, молча принимаю ее.
Устраиваю ее на себе и делаю первые неосторожные аккорды. Просто на пробу, просто примеряясь. Я не знаю, что буду сейчас играть, я понятия не имею, что хотят услышать ребята. Я просто перебираю струны, извлекая из них звуки, которые постепенно складываются в мелодию.

Сборы, суматоха, мельтешение.
Ночевка не дома - хату у Тэсс я не просто лежбищем считал, домом родным благословенным - уже третья на этой неделе, и невыразимая тоска по харчам, которые можно было перехватить в пенатах кузины и ее подруги, в конце-концов довели до железного решения новый месяц начинать исключительно в семейной компании. На сиськах новой знакомой, как там звали-то ее, вроде Бэт, как мышь, как Бэтмен-рыцарь-когда-он-уже-развалится-Готэма, одни "э" по жизни в каждом третьем встреченном имени, короче, на сиськах ее отдыхать было вольготно и приятно, потому что мягко и тепло, но вот жрать у нее всегда было нечего, кроме индийской и китайской хрени из ближайшего магазина на вынос, и это меня расстраивало без границ. Не знаю, с опытом или с возрастом приоритеты меняются, а я вот свои расставил четко, без вопросов вообще - сначала пожрать с толком и удовольствием, а потом уже бабы, потом уже ответить на звонок очередного приятеля, метнуться на первый этаж в самый дешевый бар района.
   
Сборы.
А я лежу на полу, закинув ноги на низкую кровать, и думаю о том, что трахаться с девчонкой на чьей-то домашней тусовке, а потом по сорока номерам выискивать ее адреса и телефоны, это тема всякого уважающего себя сталкера, или кто там такой фигней занимается. Времени это гробит - уйма.
Суматоха.
А я уже намазал лицо гримом пожирнее, изведя все тени Бэт - или, все-таки, Бет, Бетти, Бетси - и никуда не тороплюсь, потому что до вечера еще, как до Китая через границы и океан.
Мельтешение.
А с другой-то стороны, можно поднять свои кости от пола пораньше, заскочить в поезд - нет смысла тащить у кого-нибудь тачку, когда возвращаться все равно пешком и то при лучшем раскладе - и двинуть по адресу, который добыт не кровью, конечно, но потом знатным.
Короче, в клуб Бекки - да, кажется так - собиралась дальше одна. Без моей молчаливой поддержки.
   
Когда в тебе почти два метра роста, можешь даже не пытаться помышлять о том, чтобы запросто затеряться в толпе: хрена там, на смотря на весь тот слой косметической штукатурки, которая безуспешно силилась спрятать под собой мое бледное лицо и аж потрескалась на скулах от такого старания, узнавание произошло, как по щелчку и мне осталось только изобразить притворное удивление, озираясь себе за плечо, мол неужели действительно ко мне обращаются, а не перепутали с кем-то, трущимся за спиной. Преследую? Ой ли.
Ой ли нет.
Руками разводи, не разводи, чего от очевидного отворачиваться - и я поднимаюсь на тротуар, как на ступеньку выше, и приветственно улыбаюсь сквозь грим и мазутом по черепу разлившиеся мысли, изнутри выбивающие зрачки в черные дыры, я реально ведь, без шуток ждал, когда она выйдет из дома, потому что такая девица совершенно точно не станет отъедать задницу перед дерьмовым сериалом на ноуте, пропуская все уличное веселье, перекатывающееся из одного клуба в другой, струящееся по кабакам и барам где культурнее, где бесовее, где в полную беду.
Это был мой первый крупный праздник на воле после восьми лет задорных утренников со сложенными из туалетной бумаги летучими мышами, которые комкали перед каждым осмотром мест, чтобы не пропалиться причастностью; первый настоящий запах тыквы, а не призрачное какое-то волнение; первый, мать его, хэллуин, в который я - в таком же, как и в детстве, дурацком костюме, собранном из чего попало, потому что нет лишних денег на такое баловство длиной в один вечер по мнению отчима, и разве что только конфеты не выпрашиваю у соседей, потрясая над головой пластиковой тыквой-корзинкой. Ладно, с этим я, конечно, перегибаю, с этими прогулками мы с Тайлером завязали, как с пьянкой, еще за пару лет до нашего манифеста, но воспоминания, от них так просто не избавишься. Особенно если кроме них у тебя ничего нет, чем можно было бы перекусить перед сном.
— Да есть вот немного, — игнорируя то, что Триша вроде бы не просто так вышла, а с идеей забраться в какую-то тачку, вон вроде ту, что припарковалась только что возле тротуара в том месте, откуда я сам недавно сошел, я подошел еще ближе, — были планы? — коротким движением коснулся своего носа, костяшкой указательного пальца по переносице, — а то я клубец один знаю, — и, продолжая этот жест, ткнул большим пальцем себе за плечо, мол, вон в той стороне, — махнем со мной?

I got   s o m e t h i n g   to tell you
But don't know how I'mma say it

Когда блядский будильник занимается орать первый раз, я еще исхитряюсь дотянуться до него одной рукой и выключить нахрен, потому что его надсадное верещание практически над самой головой мне ни в какой хрен не уперся, потому что легли мы вчера черт знает в котором часу, когда времени на сон оставалось то ли час, то ли два с небольшим и я не испытывал ни малейшего желания вставать ни свет ни заря даже на собственные похороны, поэтому маленькой пластиковой твари, доверчиво пялящей зеленые электронные глаза с криво поставленной накануне тумбы, призванной добавлять уюта практически разгромленной в ходу вечерних увеселительных мероприятий комнате, еще конкретно так повезло, что она не оказалась при первой же опрометчивой попытке подать голос без моего разрешения.
Мы проспали.
Мне похуй.
Когда эта тварь подает голос во второй раз, ее жизнь безмолвно объявляется законченной навсегда, поскольку теперь Трише придется обзаводиться новой (а лучше — не обзаводиться, проявив жалость к состоянию мелкой бытовой техники на службе человеческого рода) пиликающей по часам игрушке сатаны, ведь осколки этой уже не собрать в единое целое, можно только похоронить на дне мусорного бака.
Когда мне в бок прилетает холодной девичьей пяткой, я ставлю последний крест на своем настроении и спустя секунду прикладываюсь локтем об пол, что отбирает не только окончательные надежды на долгий и сладкий сон до обеда, но и напрочь отбивает всякое желание.
Раздражение и недосып — спонсоры грядущего дня.
И это все насыпалось еще до того, как мой с трудом просыпающийся мозг смог осознать, какого, собственно, хера Трише приспичило так решительно добиваться моего нахождения на двух ногах с имитацией полноценного человеческого функционирования. Пока я только успеваю проводить ее взглядом до выхода из комнаты и откинуться обратно на пол с нулевым стремлением проявлять хоть какие-то жизненные функции, кроме нахождения в устойчивом и надежном горизонтальном положении со всеми прилагающимися. Эта часть квартиры в данную секунду нравится мне сильнее всего.
«Ни свет, ни заря» сегодня, это — одиннадцать утра.
На то, что мы проспали, мне по-прежнему похуй.
Но желания забраться обратно на кровать и с головой наглухо замотаться в одеяло, притворившись отсутствующим элементом социального строя, искренне не готовым к контакту с современным человечеством это не прибавляет нисколько. Ни одного гребанного процента. Нет.
— Мнгревнро... — неразборчиво отзываюсь я на крик из ванной, но минута, другая, и мне тоже приходится начинать шевелиться, чтобы избежать немедленного расстрела на месте без суда, следствия и прокурора.
«Надень что-нибудь приличное!» спустя минут пять промедления сходит до «хотя бы чистое!» и этот момент объявляется небольшой скромной победой над окружающих со всех сторон обстоятельств. Я успеваю еще схватить с кухни яблоко прежде, чем меня выталкивают на улицу.
   
Я открываю шампанское и пробка лихо летит через всю комнату, сшибая фотографию с полки и разбивая ее ровно в том месте, где находится левый глаз какой-то девицы, но я не придаю этому значения, только коротко смеюсь в мыслях, мол, в самое яблочко угодил, в глаз попал не пистолетной пулей, а дешевой пластиковой пробкой. В этот момент я еще не думаю о том, что потом будет очень хреново и от того, что в ближайшие часы сон снимет, как рукой. О том, как я буду вставать утром, я не думаю тоже. О том, что Триша здраво рассудила, что заснуть на середине бутылки — самое время, я тоже как-то не думаю, потому что слишком занят этой пузырящейся дрянью и боевиком на экране ноутбука.
   
— Купим ей цветы, — мерзким, как и все мое настроение, голосом передразниваю я, и корчу своему отражению в боковом окне такси кислую мину, потому что воспитательный подзатыльник по кое-как причесанной башке прилетает всего лишь с секундной заминкой. Псина еще эта тычется под локоть, топчась лапами по коленям, и я в очередной раз пытаюсь спихнуть ее на пол. Ненавижу цветы. Ни живые, ни срезанные.
Несмотря на серьезную нервозность, которую вокруг себя распространяет сидящая рядом Триша, машина не ломается, колесо не разрывает на полном ходу и мы в этом сумрачном облаке глубокого морального тлена все-таки прибываем на место, а мой кошелек стремительно пустеет в пользу таксиста. День жертв. День никому нахрен не нужных жертв. Мне — так точно.
«Купи что-нибудь приличное», летит мне указанием в спину.
Это слово — «приличное» — звучит уже который раз за этот день, который только что начался.
Который, как я очень хотел, никогда бы не начинался.
Из всего представленного многообразия цветочной чуши я выбираю тот, что горит красным, путем невменяемого тыка пальцем примерно в его сторону, сопровождающего широким зеванием и косым взглядом в сторону прикорнувшей на краю стола чашки кофе, из которой только что отпивала продавщица. Манна небесная в белой кружке в розовый цветочек.
Я сухо сглатываю и нехотя расплачиваюсь за красно-зеленый веник со стратегическим значением «понравится будущей теще».
Понравится чей-то матери, huh?
Своей-то приглянуться не смог.
— Угу, — плечом дергаю.
В той же степени, что в Трише нервозности, во мне — раздражения и желания спать, поэтому я серьезно не уверен в том, что все пройдет гладко.

I guess that I could only say one thing
Girl I been bad again

Методичное кивание головой. Согласие, согласие, согласие. Мне больше ничего не остается делать, кроме как стараться сдерживать предательскую зевоту, от которой уже ощутимо сводит скулы, но я держусь, потому что перспективы обзавестись злобной тещи мне хватает с головой и повышать свои шансы на бесплатное приобретение в комплект к ней взбешенной невесты я не собираюсь. Они и без моего участия растут, как на дрожжах, по мере нашего приближения к нужному дому. Я молчу о том, что она повторяет все это по третьему, а то и четвертому разу, по той же нетривиальной причине.
Хватит потрясений на сегодняшней день.
Единственное, на что я надеюсь — что все это дело великой важности закончится быстро и без последствий.
Под взглядом Триши поправляю съехавшую слегка жилетку и поднимаю в нормальное положение букет, который стоил, между прочим, дороже этой самой жилетки, причем на конкретный такой порядок.
Та-дам.
— Эрика! — дерганное восклицание вылетает из моего рта быстрее, чем пытается зародится хоть какая-то мысль его попридержать. За ним теряется даже эта красивая фраза, которой Триша пытается представить новый виток своей личной жизни женщине, у которой я мою два раза в неделю полы во всех доступных помещениях морга, — э... салют, — и букет этот неуместный ей через порог протягиваю, чувствуя, что градус пиздеца резко и бесконтрольно повысился.

Вчера было весело и пьяно. Вчера я уволилась с одной работы в угоду другой. Вчера я не думала о том, что произойдет сегодня. Вчера меня больше волновало то, что я набрала лишний килограмм после праздников, чем встреча с мамой. Как же хорошо было в том призрачном вчера.
Сегодня обрушилось на голову внезапно и непривычно больно. Надавало тумаков за веселье и беззаботность и выпихнуло во взрослую жизнь для решения неприятностей. Вот такая беспринципная мразь эта суббота. Весело и хорошо было только Сиду. Его вывезли не просто на прогулку, а в другое место. Пусть знакомое, но не настолько наскучившее, как улицы рядом с домом. Он веселился и недоумевал, почему хозяйка и ее мужчина такие хмурые. При чем каждый хмурился о своем. Я бы с удовольствием сейчас тоже была бы Сидом, а не собой. Тем человеком, который улыбается и говорит - это Уэс, мой жених. Ждет того, что это будет неимоверный сюрприз для мамаши. А в итоге получает один странный и невообразимый факт: они знакомы.
Не хотелось мне быть тем человеком, который застрял между молотом и наковальней, в ожидании когда молот со всего размаху вмажет по наковальне, прибив заодно и меня. Молотом был, несомненно, Уэс. Он бил своим появлением по маминым нервам-наковальне. Да и, если на то пошло, в сравнении с мужчиной всей моей жизни, мать всей моей жизни была каменным монолитом.
Было ли мне страшно? Ха! Еще как. Именно потому я отстраняюсь от линии огня, скидывая туфли, и забирая букет у мамы: - я поставлю в воду, а вы тут... - что они должны делать, я не придумала, но знала, что очень хотелось бы, чтобы они не убили друг-друга. Сид же требовал внимания Эрики и начала даже лаять. Мой ревнивец сразу понял, что все внимание, которое обычно уделяют ему, сегодня отдано Уэсу.

Если бы мама только знала, что именно в последнюю с ней встречу, когда мы сильно поругались, я встретила вновь Страуда, чтобы больше его не потерять, она бы попыталась все изменить? Сделалась бы мягче? Попробовала не доводить все до ссоры? Сложно было представить мою маму, которая бы стала меня утешать и пытаться все объяснить. Так уж сложилось, что общий язык с отцом мне было найти куда легче и даже обсуждая одну и ту же тему, понимать папу было легче. При этом, не удивлюсь, если со стороны казалось, что с мамой мы просто копии. Может, именно потому и не могли друг друга понять.
Этого мы уже не узнаем, как бы нам не хотелось. Да и зачем менять то, что уже случилось? Я всегда придерживалась того мнения, что все события только к лучшему. Вот и ссора подарила мне нечто больше. Во-первых, я пережила это и даже немного повзрослела. Во-вторых, рядом появился человек, который держал мои эмоции в напряжении. Как будто смог дотянуться до тех струн души, которые делали меня живой.
Выглядываю из кухни с вазой, в которой стояли цветы. - На стол? - То, что они не поубивали друг друга в первые же минуты знакомства или будет лучше сказать, приветствия, навевало на мысль, что все не так плохо, как кажется. - Пойдемте, расскажете, откуда вы друг друга знаете.
Когда я нервничаю, то болтаю без умолку, сейчас я нервничала. Куда больше, чем в прошлый раз. Все дело было в том, что там не было отца. Сейчас вообще все было как-то сложнее. Выходить замуж за человека, которого знаешь месяц - безрассудство, так почему же я готова пойти на это? - Мам ты первая, я решила, что ты должна знать и познакомиться, он замечательный... - осекаюсь, понимая, что Эрика может знать его куда лучше меня. А еще потому, что в действительности не уверена, что он хороший, но для себя лучшего варианта я бы не нашла.
Мертвая девочка чувствует себя живой и это не купить ни за одни деньги мира. Мертвая девочка нашла того, кто ее воскресил. Если бы только маленькая мертвая девочка знала, что именно он и отнял у нее возможность чувствовать.

- По голове себе постучи, ублюдок! - грубый мужской голос буквально врывается в мою голову разрывая ее едва ли не на сотни мельчайших осколков. Черт, башка болит так, что мне кажется, еще немного и она отвалится, чтобы укатиться в угол... Эм, а где я нахожусь вообще? Судя по голосам - я не в нашей с близнецом квартире, да и запах здесь весьма специфичный, причем не очень приятный. Хотя... Ладно, он пиздецки неприятный, кого я пытаюсь обмануть? От одного лишь глубокого вдоха через нос меня едва не вывернуло наизнанку, настолько все оказалось плохо. Будто где-то рядом со мной валяется бомж, который при этом сдох примерно пару недель назад. Блять, надо раскрыть глаза и попытаться понять, где я в принципе нахожусь.
Слышу резкий грохот металла, будто кто-то захлопнул огромную железную дверь, а следом еще два мужских голоса, слова которых я не разбираю. Где-то совсем близко слышатся тяжелые шаги, следом еще одни, снова крики того самого первого мужика, который требует ублюдка отпустить его. Голоса и шаги удаляются и наконец-то стихают. Слава яйцам. Вы бы еще мерзкий запах отсюда выветрили и вообще огонек бы был! Но, вероятно, не судьба.
Аккуратно поворачиваю больную голову вправо и окончательно осознаю, что я лежу на некоем подобие лавки. Узкая доска, судя по всему, находящаяся на небольшой высоте, потому что моя нога стоит на полу... Ну или на чем-то стоящем на полу и тогда воскресать из пиздецового состояния придется аккуратно, чтобы не навернуться с этой странной полки и не свернуть себе шею. Просто, ну... Понимаете, не в восторге я от подобных перспектив, ага.
Ладно, я хотел хотя бы раскрыть глаза. К тому же, свет почти не пробивается сквозь сомкнутые веки, значит здесь не слишком светло - это радует. Прямо вот... Три-два-один. Бляяяяяяять.
Ощущение, будто мне в глаза насыпали песка, причем приличное такое количество. Точнее, весь этот песок перепал левому глазу, потому что правый с первой попытки открыться отказался и заявил, что ему пиздец как больно, по каким-то пока что неведомым мне причинам. Снова довольно ощутимо в нос бьет тошнотворный запах, почему-то резкой болью заходится спина, в особенности область поясницы... Меня как-будто катком переехало и я при этом хлестал текилу из горла, вот примерно такие сейчас ощущения, честное слово. Интересно, у меня хоть ничего не сломано? Просто у меня постепенно начинает болеть практически все тело и это ощутимо напрягает. Ушиб всего Криса, можно уносить.
Через некоторое время предпринимаю вторую попытку поднять веки и в этот раз выходит уже чуть получше, хотя эффект примерно тот же. Ощущение песка, адская боль с правой стороны, которая плавно переходит от глаза к брови, но я хотя бы успел увидеть обшарпанный потолок над головой, прежде чем снова превратиться в Вия. Между прочим, до боли знакомые ощущения, как бы абсурдно это не звучало. Помнится, когда меня отпиздили перед ссорой с братом несколько лет назад, чувствовал я себя, ну... Разве что самую малость похуже. Но тут еще и во рту такой пиздец, будто я голубиного помета нажрался, а это значит... Так, а какого черта я бухал, собственно? Вообще не помню, хоть ты тресни. Может я обо что-то головой приложился и поэтому у меня провалы в памяти? Ну или как вариант - я понижал градус. Что более вероятно, если честно. Я же долбоеб.
Вместо того, чтобы предпринять еще одну попытку раскрыть глаза, я медленно приподнимаюсь на локтях, а следом отталкиваюсь руками, чтобы сесть ровно и свесить уже обе ноги с этой чертовой доски, на которой я лежал все это время. Пол оказался довольно близко и сейчас меня радует хотя бы тот факт, что лежал я не где-то под потолком. Откуда такой страх? Нет, ну еще в старшей школе я однажды проснулся после пьянки на шкафу в квартире друга. Как я туда влез, зачем, как мне удалось поместиться - все еще остается загадкой для всех, но факт страха остался. Хорошо, что я тогда не наебнулся и хоть не сломал себе ничего, серьезно. А то ведь и убиться можно было.
Упираюсь локтями в собственные колени, опускаю голову и провожу ладонями по лицу, стиснув зубы, чтобы не застонать от боли. Бровь, глаз, правая скула - один сплошной комок боли. Аккуратно прощупываю пальцами остальную часть лица и заодно осознаю, что у меня разбита нижняя губа. Провожу языком по зубам, но вроде все на месте, значит ничего серьезного. Остается все меньше сомнений в том, что мне съездили кулаком по роже, осталось только понять за что и какого хера я полез в драку вообще. А удар был хорош, раз у меня немеет половина лица... Блять, почему я вообще ничего не помню?
- Пиздец какой-то, - едва ли не шепотом, который выходит хриплым и к тому же болезненным, потому что губа при малейшем беспокойстве тут же решила о себе заявить резкой болью. Прочищаю горло и отклоняюсь на стену позади себя, чтобы сидеть ровно и не завалиться набок из-за того, что ноет спина. Так, ладно... Осталось выяснить где я нахожусь.
Не считал, сколько именно попыток поднять веки я совершил, но когда мне все же удалось это сделать, а зрение смогло более менее сфокусироваться на окружающей обстановке, я лишь шумно выдохнул и намеренно, но не слишком сильно, ударился затылком об стену, чтобы наказать самого себя за редкостный идиотизм. Очнуться по пьяни в обезьяннике - то еще достижение, на самом деле. Я последний раз оказывался в подобных местах года три или четыре назад, не меньше, а теперь вот... Вспомнить бы еще за какие заслуги!
Осматриваюсь еще раз по сторонам, замечаю на скамейке напротив тело, отдаленно напоминающее бомжа и вероятно, именно от него все это время воняет. А вот на лавке справа лежит уже более менее приличное тело, вопрос только в том, в каком оно состоянии. Может быть через него удастся что-то выяснить... Ладно, сначала сами копы, если ничего не выйдет, то буду общаться с соседями по камере, хули.
На ноги поднимаюсь довольно легко и вот если бы меня не пошатывало, вполне можно было прикинуться вменяем и адекватным, но вряд ли у меня это получится. Подхожу к решетке, хватаюсь за нее обеими руками и оглядываю прилегающий коридор, но никого в нем не вижу, хотя по идее за нами должны наблюдать постоянно. Вот она, превосходная работа полиции... Может я тут о залоге хочу договориться, а они где-то проебываются. Лаааааадно.
Проигнорировав бомжа, целенаправленно двигаюсь ко второму своему соседу и легко толкаю его в плечо, надеясь не получить за это с разворота. Мало ли, вдруг нарик или пьяный, может еще что. Ай, ладно, была не была.
- Чувак, ты живой вообще? - внезапно осознаю, что я понятия не имею, зачем решил растолкать парня, но менять уже что-то поздно, потому что проснулся он едва ли не мгновенно. Ворочается вон, шевелится... Ну молодец, взял сон человеку потревожил. Нахуя только? Прям можно похвалить себя за долбоебизм и съебаться обратно на свое место в ожидании копов. Благо хотя бы есть люди, которые могут внести за меня залог, да и баблом я не обделен, в конце концов. Осталось только сообщить о том, где я нахожусь, нооо... Ладно, просто ждем.

До того момента, как мой сосед все же сел более менее ровно на предназначенной ему для сна не особо чистой полке, я успел по быстрому взвесить все шансы и варианты относительно внесения залога за мой успевший влипнуть в приключения зад. Не придя пока ни к чему конкретному, я с успехом хватался лишь за одну мысль - брату звонить нельзя, ни в коем случае. Конечно же, Дитрих без проблем внесет за меня залог, я в этом даже не сомневаюсь, но после этого он будет очень медленно и методично выедать мой мозг десертной ложечкой, капая при этом на него жгучим ядом едва ли не каждую секунду этих дурацких мучений. Иногда мне кажется, что мой близнец - чертов садист, но не в физическом плане, а именно в моральном. Никто другой из моего окружения больше не способен на подобные извращения, да и каждый мой грешок мне точно никто не будет припоминать до конца моей и без того не особо радостной жизни. Кроме младшего Майера, ага. Он редкостное, весьма сволочное и очень даже бесцеремонное исключение из всех правил, как моих личных, так и обычных, называемых "жизненными". На самом деле, не будь он моим единственным и даже вполне любимым младшим братом, я бы уже давно мог бы сжечь его на костре собственной инквизиции, серьезно. Ну или хотя бы послать ко всем херам куда подальше, но терпеть все эти скандалы, интриги и расследования я бы точно не стал - мне мои нервы дороги, если что. Их итак уже не очень много осталось.
— Мы в жопе, приятель, - наконец-то вскидываю голову, обращая внимание на нового знакомого и даже собираюсь выдать какой-то весьма острый комментарий на последнюю его фразу, но когда парень решает продемонстрировать размеры этой самой "жопы", тут же начинаю ржать в голос, как припадочный, о чем успеваю пожалеть почти мгновенно. Голова взрывается новым приступом боли, начинает саднить больную губу, а заодно воняющее тело, амбре от которого заполняет все окружающее пространство, начинает о чем-то недовольно ворчать, перевернувшись на спину, но среди его бормотания я выделяю лишь отдельные слова, которые для меня, на данный момент, проблематично сложить в единую фразу: "тварь", "чучело", "иди в..." Почти классический набор выражений, хули.
- Сам ты блять чучело. Помойся пойди лучше, а не возникай тут лишний раз не по делу, - отворачиваюсь от бомжа и вновь встречаюсь взглядом с парнем, резко сменяя недовольный тон на вполне адекватный, - Я Крис, был им с утра, по крайней мере. И да, мы определенно в жопе, чувак.
Шаги за спиной, где-то в глубине слабо освещенного коридора, вновь начинают приближаться и я неспешно оборачиваюсь, вглядываясь в очертания приближающегося к камере полицейского. Хмм... Такой типично американский коп из какой-нибудь тупой, пошлой комедии, честное слово. Толстый, с огромным животом, на котором едва сходится рубашка - ткань натянута буквально до предела, даже складывается ощущение, что при очередном шумном и глубоком вдохе этого мужика, пуговица все же не выдержит и отлетит куда подальше. Кому-нибудь в лобешник, к примеру. Ему определенно нужно жрать как можно меньше пончиков и больше двигаться. Может предложить чуваку начать соблюдать пост? Отказ от мяса, выпечки, сладкого, пива и алкоголя в целом... Хотя нет, этот ублюдок сломается раньше, чем проживет хотя бы полдня без какого-нибудь фастфуда. Да и предлагать ему это дело... Ну, нет, я все же хочу получить свое право на звонок ради залога. А вот потом можно будет и поиздеваться, если настроение на это еще останется, ибо звонить я планирую... Кому? Вашу ж мать! Почему все так сложно, я не понимаю. Благо, варианты, помимо брата, у меня все же имеются.
- Офицер! - полицейский поднимает на меня взгляд заплывших жиром маленьких глаз, а я просто пытаюсь не заржать и даже не улыбнуться, подходя к решетке и свешивая руки за ее пределы, пока этот упырь еще не успел подойти к камере, - Я, кажется, имею право на звонок другу, чтобы поскорее выйти отсюда. Могу я им воспользоваться?
Только бы не съязвить где не надо, только бы не съязвить, пожалуйста. Язык, держись за зубами, я домой хочу, аж поджилки трясутся. Да и вонь третьего тела мне не доставляет совершенно никакого удовольствия, могу тебя заверить. Держись за зубами, блять! Мне надо быть максимально вежливым с этим уебком!
- Майер... Кристофер... - он тормозит и вытягивает из нагрудного кармана мое водительское удостоверение, чтобы прочитать мое имя, от чего я едва ли не роняю челюсть на пол.   Вот это поворот. Какого... Хера вообще?! Какое он имеет право таскать у себя в кармане мои документы? Ебануться просто! Я же могу об этом потом заявить куда следует, верно? Черт, кажется после выхода отсюда у меня появится шанс насолить этому идиоту. Жизнь, типа, справедлива? Или как?
- Пьяная драка в баре, оскорбление сотрудника полицейского управления, сопротивление при аресте... - он говорит так медленно и вальяжно, что хочется тут же врезать ему по роже и поставить на место, но от вселенского охуевания, кажется, я совсем потерял дар речи, - Со звонком подождешь до утра, не облезешь. Проспись сначала, пьянь.
- Охуенно... - произношу одними губами, сгоряча бью ладонями по решетке и тут же делаю шаг назад, чтобы это ленивое существо не вздумало ударить меня дубинкой, - И я Кристоф, а не Кристофер! - но упырь уже отмахивается и не оборачиваясь, вновь уходит в темноту коридора, - Проспись сначала пьянь... - намеренно передразниваю манеру речи полицейского и вновь ударяю ладонью по решетке, но коп делает вид, что ничего не заметил, - Охуеть теперь. Жиробас мерзкий.
С не самым приятным осознанием того, что я застрял здесь как минимум до утра, возвращаюсь на свою полку и только сейчас вновь обращаю внимание на нового знакомого. Как там его... Уэс? Кажется так он представился, но я не уверен до конца. Ладно, если он не заснет, можно будет хотя бы с ним пообщаться. Вдруг он нормальный парень и вообще? Надежда умирает последней бля... Он ведь тоже не просто так в обезьяннике. Ладно, все равно мы выйдем отсюда и разойдемся как в море корабли. Не друзей же я сюда заводить пришел, так что какая разница, за что он тут очутился. Не человека убил и ладно, хотя у меня и такие знакомые есть, если на то пошло... Короче похуй. Спать я все равно не собираюсь, себе дороже.
- Чет мне история одна вспомнилась. Я как-то по пьяни, в баре одном, заливал незнакомым парням о том, как служил, как на войне какой-то был... Майор диванных войск, бля, - усмехаюсь, пытаясь устроить свой тощий зад на дурацкой полке, с которой слез меньше пяти минут назад, - Друзья мне потом видос показывали, как я присел чувакам на уши. Сам не помню вообще нихера, как-будто отшибло что-то в памяти, да и без видео вряд ли бы поверил. А тут прям... Служил, на войне был, еще бутылку порывался об голову разбить себе, ради доказательства какого-то, но меня остановили вовремя... Нахера я только тебе это рассказываю? Блять, я же ведь это к чему-то начал говорить, не просто так... - прикрыв глаза, опускаю голову и задумчиво почесываю пальцами макушку. После очередной усмешки становится больно губе и пальцами я ощущаю липкую кровь, благо в небольшом количестве. Успевший покрыться коркой разрыв на нижней губе решил вновь лопнуть и говорить теперь ощутимо больнее, но зато я вспомнил, к чему вообще начал этот разговор про бар и службу тогда. Боль творит чудеса что ли?
- Понял. Хочешь по чесноку? Я понятия не имею, что произошло. Память вообще ни к черту, как у маразматика... Или у склерозника, у кого она там хуже? Хотя неважно, - разгибаюсь, чтобы спиной опереться на стену и вновь касаюсь губы, стирая тонкую струйку крови на подбородке тыльной стороной ладони. Да уж, в этот раз мне вряд ли кто-то покажет необходимое видео с места событий или хотя бы просто расскажет, что произошло. Интересно, с кем я умудрился подраться? А главное - по какой причине? Память, вернись, я все прощу.
- Блять, нахера я столько пил? И ведь намешал скорее всего, раз воспоминания о прошедшем вечере решили напрочь меня покинуть... Кстати, а ты тут за что? - раскрываю глаза и чуть поворачиваю голову, чтобы увидеть моего собеседника. Вообще, по нему тоже будто каток проехался пару раз... Не в одном ли замесе мы участвовали, м?