Feder feat. Alex Aiono - Lordly

i ' m   f r o m   t h a t   g a m e
s t r o n g   o n   m y   f a c e

Единственное желание — лежать. Того, что я сижу, не достаточно. Мне хочется лечь хотя бы на этот гребанный холодный пол, приложиться к нему лбу, а в идеале — всем опухшим горлом, и мне нет никакого дела до того, что кто-то празднует, никакого нахрен дела до того, что Дидди пытается растормошить меня за плечо и как-то поднять, вытащить из тихого угла, в который я завалился сразу же после версуса, раскидав в стороны ноги и не испытывая никакого желания поднимать голову, чтобы хоть как-то ему ответить, да черт дери, у меня даже нет сил выставить фак в его черную рожу, чтобы отвалил, чтобы не совал под нос бутылку с каким-то поганым пойлом, чтобы не зудел над ухом на тему того, что надо бы уже валить из этого клуба, пока кому-нибудь не стукнуло в башню разобрать на запчасти и без того потрепанное событиями прошедшего вечера тело новоявленного победителя, поэтому я только мотаю головой из стороны в сторону, испуская тяжелый сиплый вздох, но Дидди, будь он неладен также как и вся моя жизнь в последние дни, настойчиво тащит за руку вверх, заставляя подняться на ноги, и практически взваливает себе на плечи, чтобы допереть по полутемным коридорам клуба до черного выхода, а там свалить на манер мешка, до отвала набитого битым стеклом и гнутым пластиклом для переработки, в чью-то тачку. Я чувствую себя так, словно через две секунды начну самозабвенно блевать, свесившись из окна. Я чувствую себя так, словно меня уже выворачивает.
Но через двадцать минут я глохну от бьющих по барабанным перепонкам басов и трясу мокрой башкой, на которую кто-то льет воду из по-пожарному красного стакана, я что-то ору в ухо наклонившейся ко мне девицы, пытаясь то ли доказать свою правоту, то ли за что-то оправдаться, и снова глохну на этой со всех сторон навалившейся музыки, костью встающей поперек раскаленного горла, и сквозь огни накатившей прибойной волной дискотеки лезу на огромную колонку, чтобы прыгнуть с нее кульбитом в колышущуюся толпу, в чьи-то руки, бесконечные прикосновения, в дурь бесшабашную, веселую, праздничную по чьему-то поводу, никакого отношения ко мне не имеющую, но затягивающую, захватывающую, в которой вспышками взрываются кадры, криво накладывающиеся один на другой от середины ночи до двенадцати дня, в которых то я, то кто-то незнакомый, то скалящий белоснежные на черном лице зубы Дидди, все вместе не люди, а бесконтрольное месиво: я открываю окно, выходя покурить на крышу https://68.media.tumblr.com/15f9605776b … 1_250.gifи с трудом забираюсь обратно, чудом умудряясь не грохнуться по ту сторону со второго этажа, я со смехом заваливаюсь посреди танцпола, утаскивая за собой какую-то девицу с волосами ядреного сиреневого цвета и прикладываюсь об пол локтем, не чувствуя этого, и под смех, звучащий над головой, кусаю ее за нижнюю губу, размазываю черную помаду в кровавые разводы, смешанные с флуоресцентной краской, я под наркотой или под бухлом после этого идиотического выступления чувствую себя на такой эйфории, что не думаю о времени, месте, кольце на безымянном пальце и том, что каких-то полчаса назад у меня настолько сильно болело разбитое нигерами с района горло, что я не мог толком говорить и точно не задавался долгоиграющими планами на ночь, за которую успею не только оглохнуть в смерть на дискотеке, но и удариться в разгул с какой-то девицей, после тех укусов не доведя до конца только благодаря Дидди, всегда умеющему вовремя вмешаться. А потом они выносят в зал надувной бассейн. Я опрокидываю в него себя. Себя, бухло, мыльную воду с мокрыми тряпками и несколько бутылок пены для ванн, которую мы с какими-то придурками приносим со второго этажа вниз и чувствую себя пенным царем, стоя посреди этого всего в одних трусах да носках: «пенная вечеринка, сучки!» — орет мое больное горло, покрытое бурыми синяками, и мозг затыкается окончательно, чтобы врубиться только следующим днем, не раньше обеда, сквозь дикое похмелье и нежелание жить и вспоминать о том, что часов так шесть назад я устраивал пенную вечеринку в чужом доме и за чужой счет.

a n d   o n c e   w e   r u n   t h e   s h o w
e v e r y o n e   w i l l   k n o w

— Да спорим, не сделает этого! — здоровенный кулак Дидди настолько сильно хреначит под столу, что несколько пустых бутылок заваливаются на стеклянные бока и рискуют грохнуться на пол, усыпав все осколками с опивками, но проносящаяся мимо со скоростью штормового порыва официантка успевает подхватить и их, и еще несколько устоявших, и, бросив суровый взгляд на всю нашу компанию, походкой, полной презрения от бедра до щиколоток, уходит в сторону кухни.
— Спорим! — выкладывая на стол двадцатку, Нейтан с вызовом глядит поверх своего здоровенного шнобеля на здоровяка.
Мы — единственные, кто этой ночью вносит шумы в этот бар.
Единственные, похоже, кому просто нечем заняться.
— В деле, — я отбиваю ставку, навешивая сверху двадцать баксов из своего кармана и мелочь, которую только что выгреб из джинс, — на все спорю, — но не встречаю, ясен хрен, ни одного взгляда, который можно было бы назвать уважительным или завистливым, нет, эти люди могут посмотреть только как на придурка конченного и ни граммом выше этого. Они-то правы.
Они-то, черт возьми, правы.
Но эта их правота никак не мешает мне взять с блюдца перец чили, оставшийся после раздавленного кем-то коктейля, и, продемонстрировав его всем собравшимся, включая успевшую вернуться обратно в зал официантку, сунуть его в рот.
Сука.
Когда в моей голове зародятся мозги.
СУКА.
Если еще не поздно.
Во рту, на языке, в горле жжет так, что мне на несколько секунд кажется, что я сейчас либо сдохну, либо выйду на новый уровень эволюции, но все это хуйня по сравнению с тем, что случается, когда я проглатываю этот гребанный перец и пытаюсь сделать глоток пива, чтобы запить — пожаром взрываются легкие. Эта хрень шпарит внутри так, что отдает аж в пальцы на ногах и под дружный ржачь не имеющих никакого сочувствия мудаков я сгибаюсь по полам, несколько секунд не имея никакой возможности сделать хотя бы вдох.
— Воу-воу-воу, Уэсли! — вместо ответа я показываю Дидди тот самый фак, который хотел показать еще несколько дней назад, и, дыша ртом, выпрямляюсь обратно, открываю рот, демонстрируя, что не запрятал — блять, даже если бы мне пришло это в голову... — чертов перец во рту.
Нет пределов человеческой тупости и человеческому сволочизму.
— Выкуси.
Шестьдесят с лишним баксов по праву достаются мне.
Очевидно, на лечение язвы желудка.
Мне пиздец как хочется запить это дебильный поступок, но на столе не остается ничего, что можно было бы залить в полыхающий огнем рот, поэтому я хватаю деньги и едва ли не вприпрыжку несусь в сторону барной стойки, в которую влетаю всем корпусом, переваливаюсь, пытаясь домахаться до отвернувшегося секунду назад бармена и, не найдя ничего лучше в плане идей, оборачиваюсь в сторону сидящей на высоком стуле белобрысой девицы, подхватываю со стойки ее стакан и залпом опрокидываю в себя. Сок и что-то алкогольное, градусом сильно повыше того, чем мы заливались на протяжении без малого часа до того, как нам вдруг стало скучно и в голове пришли идеи одна другой тупее.
— Ыах, — я выдыхаю открытым ртом. Делаю вдох.
Все еще жжет, но хотя бы не выбивает на слезу; я отираю ладонью лицо и отставляю стакан обратно на стойку.
— Ох пиздец, — доверительно сообщаю этой девице, но смотрю не на нее, а в мобильник, где краем глаза успеваю выхватить фотографию охренеть как знакомого человека, — я знаю этого мудака, — тычу средним пальцем в экран так, что открытая на нем фотка увеличивается до предела и гадко прищуренные в лживой улыбке глаза моего папаши растягиваются от края до края, — Митчелл, блять, — я говорю быстро, так, что вставить хоть слово становится реально проблематичным делом, буквально заданием со звездочкой, — эй, если ты втюхалась в этого мудозвона, то решительно не советую, — подошедший бармен вопросительно изгибает бровь, я раздраженно отмахиваюсь, но, вовремя опомнившись, в следующую секунду уже стучу ногтем по опустошенному стакану девчонки, мол, будь другом, мужик, вот это повтори еще разок, а лучше два, — уж я-то знаю, послушай умного человека.
— Уэс! — орет со стороны нашего стола Дидди, но я отмахиваюсь и от него.
Кому вообще в здравом уме придет в голову залипать на фотки этого постарелого хиппи. Рожа его ублюдская.
— И фамилия дебильная, — заканчиваю я мысль с видом знатока, ловя в ладонь прокатившийся в нашу сторону стакан с месивом. Отхлебываю, второй приехавший стакан пододвигая девице. Хотя вот серьезно, по ее тоскливому виду — на уже умудрилась связаться с ним и напоролась на какое-то дерьмо, иначе с чего бы ей сидеть с видом, словно до самоубийства осталось два шага. Или один, — эй, да не загоняйся ты по нему, я вот давно хочу рожу эту паскундную набить, да все времени нет.

Их окружают люди, на лицах которых — с к о р б ь.
Их окружают звери, в руках которых — о р у ж и е.
Их окружают голоса, на дне которых — г н е в.
♦ ♦ ♦
 
[ — Э й,  с м о т р и   н а   м е н я !  Н е   о т к л ю ч а й с я ! ]
По высоким химически-белым стенам льется без конца кислая вода гнойно-желтого цвета.
[ — С л у ш а й   м о й   г о л о с ! ]
С зеленым отблеском сырости вздуваются шахматные плашки напольной плитки.
[ — Д о п а м и н ! ]
На острых контрастах, как негативное изображение.
[ — Э й . . . ! ]
Есть еще время отказаться.
[ — . . . а л ь б у м и н   б ы с т р е е . . . ]
Есть еще время спрыгнуть с тронувшегося поезда.
[ — . . . н е р о в н ы й . . . н и т е в и д н ы й . . . ]
Всегда остается время для святотатства или самоубийства.
 
В теле юрко и бестолково бесится боль.
От затылка до пяток.
И холодно.
Блять, как тут холодно.
В таком холоде невозможно избавиться от отчетливого ощущения проволоки, закрученной вокруг большого пальца на правой ноге. Проволоки с биркой, наспех заполненной мелким неразборчивым почерком и подбитой круглой печатью. Только трясет, словно электротоком. И сводит от подступающего со всех сторон холода челюсти намертво, трясет беззвучно венозно посиневшие губы, мотает из стороны в сторону без движения, раковый хруст отложенного распада, полный кривляющихся лиц, тел, узоров и образов вспышками возникает по центру лба как на третьем глазе, руки комкают белую простыню в багровых и бурых пятнах, дробящихся шумом, как не из этого мира, я — мертвое тело с головой, набитой бумагой и органами, вшитыми в сведенные вместе ребра для экономии времени и места, покойник с посмертным макияжем для показа в открытом гробу в окружении искусственных цветов и напускных стенаний газетных вырезок, в руки вставлены туго натянутые обрезы железных прутов, сшиты с телом, чтобы не дернулись дурным заключительным спазмом, а потом, может быть, в могилу или на кремацию под красивую музыку веселой чечетки поверх гробной крышки, гвоздь за гвоздем сквозь линялую бархатную обивку за счет из частного капитала.
Ма. Терь. Божь. Я.
В лицо бьет ледяная вода. Вливается в легкие. Жжет раскрытые широко глаза.
 
[ — Ты ведь всегда хотел славы? ]
[ — Нет, мне просто было нужно... ]
 
Сигнальные огни скорой помощи на нестерпимо ярком черном фоне врываются в сознание вспышками ядерного взрыва, когда последнее, о чем успеваешь еще подумать — то, насколько быстро тебя снесет взрывной волной, как глубоко покроет пылью, сколько секунд ты еще успеешь прожить с ясным, как белый день, осознанием неминуемой гибели, и успеешь ли еще выставить впереди себя средний палец уже вспухающей первыми разрывами тканей руки, успеешь ли крикнуть «FUCK YOU, BITCH», пока не вывалятся из лопнувшего брюха перетянутые жгутами кишки, блестящие синюшным, сизым, склизким. Бесконечное мельтешение красного и синего. И лампы над запрокинутой головой. Как по взлетной полосе или на пути к заваленному обломками аварийному выходу.
Оглушительный звон в глубине черепной коробки, зарождающийся где-то внутри, где-то в одной добела раскаленной точке и отовсюду — одновременно, от каждой нервной клетки, от каждого напряженно замершего в середине пульсирующего толчка сосуда, и сердца замирает на несколько секунд в груди, оглашая все внутреннее пространство сигналами взбесившейся аппаратуры.
Вены на висках вздуваются с бешеной пульсацией.
Нервно дрожащие пальцы смыкаются на саднящем горле в поисках невидимой удавки, тугого винта гаротты, растирают влажное от ледяного пота горло в черных гематомах, спешно, судорожно, пока в голове еще бьет набат и вибрация бросаемой на крышку деревянного гроба земли.
Отпустило.
Схлынуло.
Вместо запаха крови — душный запах медикаментов и отравленной язвенной воды.
На горле ничего нет, кроме следов на коже. Засохшая на шее кровь лопнула бурой коркой под белым широким пластырем. Надорвался шов. 
Желание засунуть в рот руку и вытащить из гортани что-то, мешающее сделать вдох, всего лишь фантомное ощущение после аппарата искусственного дыхания. Во рту, кажется, не хватает одного зуба. Или так всегда было?
Тишина и мертвенный белый свет в больничной палате. Давит тупая загрудинная боль с классической отдачей под левую лопатку.
Сколько времени прошло?
Во мне никогда не было столько обезболивающего одновременно. Тело кажется ватным, неподатливым. Тело — такое и есть.
Отсыревшая от испарины подушка неприятно липнет к щеке, безымянный палец сдавливает датчик, подключенный к аппаратам. Их тихий писк и мерные щелчки, как на старом метрономе, уже давно перестали меня раздражать. Или только недавно. Я не помню. Мысли никак не удается собрать вместе. Я открывал глаза и видел белое с редкими вкраплениями голубого, красного, желтого, смазанные кадры доводят до тошноты и попыток отвлечься, но все, что здесь есть — нехитрое убранство палаты, в которую перевезли меня после реанимации, как сказал наклонившийся с маленьким фонариком в руках хирург или, может быть, анестезиолог, вынужденный несколько дней назад спешно подбирать дозу так, чтобы не отправить меня на тот свет первым скорым поездом с уверенностью киношного киллера — не подходит для того, чтобы отвлечь окрашенный по краям красным взгляд. Это лопнули сосуды, объяснили мне. Если я буду двигаться — лопнут швы, так сказали мне. Если почувствую тошноту — нажму на кнопку, такую дали установку. Это была клиническая смерть или кома? Я же не могу умереть, в самом-то деле.
Это не бессмертие.
Просто отсутствие возможности.
   
[ — Ты не можешь умереть! ]
[ — Пожалуйста, мэм, не беспокойте пациента, иначе я буду вынужден... ]
 
Какой сейчас час?
Можно развлечь себя мыслями об этом придурке с ножом.
День недели?
Можно не развлекать.
В голове все смешалось, как в хорошем блендере. Добавить зелень, воды и можно подавать к столу.
Полные ужаса глаза Триши, которая сидела возле кровати с той самой секунды, как меня перевезли из реанимации — я слышал ее голос из-за двери, с трудом разбирая слова улавливал только звучание, какие-то крики, может быть, просьбы, может быть, мольбы, и сквозь вызванную медикаментами дремоту чувствовал горячее прикосновение к своей руке. Ее увели несколько часов назад, кажется. Пришла Эрика, бросила взгляд. Увела ее, обнимая за плечи, все еще дрожащие не то от волнения, не то от слез.
Время уже к обеду?
Я смотрю на то, как пульсирует вена, в которую вставлена игла капельницы и тянется бесконечно долго прозрачный, наполненный жидкостью провод... катетер? Как это называется? Не имею ни малейшего понятия. Трубка? Кажется, так.
Хочется спать.
И не хочется одновременно.
Блядская неопределенность внутреннего бытия.
 
Тук.
Тук.
Тук.
Мелко, быстро, тремор, а не стук в дверь, и я поднимаю голову от подушки, чтобы с тяжелым ощущением в затылке повернуться в сторону двери и проявить хоть какой-то интерес к происходящему, потому что это сильно выбивается из картины последних часов, потому что до этого самого момента в закрытую для приличия дверь никто не стучал даже для того же приличия.
И в тот момент, когда гребанная дверь, залипшая в пространстве, открывается, мне кажется, что я все-таки сдох.
Просто не заметил этого.
Не запомнил как-то, не отложилось в памяти, но вот она, загробная жизнь неупокоенной души во всей красе, возможность переходить между пространствами, сплошные перспективы для дальнейшего существования на правах бестелесной сущности — то, что я все еще нахожусь в собственном теле, зашитом не хуже, чем у чертова чудовища Франкенштейна, тело напоминает само, отзываясь острыми уколами боли, пробивающимися даже через дозу обезболивающего, когда я подрываюсь на постели с высокими бортами в попытке не то сесть, не то сразу встать.
 
i t ' s   a   l o n g   w a y   h o m e
a t   t h e   e n d   o f   t h e   r o a d
— Пиздец.
Во рту сухо настолько, что впору харкать песком, и каждый звук, произнесенный вслух с помощью едва ворочающегося языка, прилипающего к зубам, звучит отдельно от другого, не в силах сложиться в цельные слова.
Передо мной стоит Тайлер.
Оставшийся в тюрьме в дебильном ярком комбинезоне с порядковым номером и названием учреждения во всю спину. С легкой ссадиной на лбу, потому что накануне мы играли в контрабандные карты на щелбаны, — и я оборачиваюсь на него в коридоре, трогаю рукой точно такую же ссадину, незаметную под обросшей челкой, продолжаю жест шуточным «салютом».

s o   t a k e   m y   n a m e
— Какого хуя.
За его спиной совершенно точно не тянется тюремный коридор. За его спиной тихо закрывается дверь в мою палату.
Если это первый круг ада, то с этим местом точно творится какая-то хуйня.

r e m e m b e r   t h i s   f a c e
— Мать твою.
Все-таки приподнимаясь на локтях, я сажусь чуть выше на этой гребанной кровати, пытаюсь подтянуть ближе замерзшие ноги, придавленные непомерно тяжелым одеялом, заботливо, как в детстве, подоткнутым со всех сторон так, что освободиться из его плена без посторонней помощи уже невозможно.

k e e p   t h e   c h a n g e   a n d   h a v e   a   n i c e   d a y
— Хокли?
Трудно поверить своим глазам.
Невозможно.
Это какая-то чертова шутка.
Чей-то дебильный розыгрыш.
Но он говорит голосом человека, который стал мне братом. Дергает в усмешке краем рта так, как делал мой брат. Вскидывает слегка бровь.
— Хокли, блять, какого хуя, как так...
Этот ебанный аппарат, который зацеплен датчиком за мой указательный палец, теперь начавший мелко подрагивать от сковавшей руку судороги, набирает обороты тревожного верещания и мне хочется содрать его к чертовой матери, но тело, накачанное обезболивающими и успокоительными, не слушается обрывистых приказов оглушенного мозга, отказываясь даже моргать, и все это, каждое слово в замедленном повторе чужого голоса, я произношу практически не раскрывая онемевшего рта, не в силах отвести взгляда от фигуры человека, увидеть которого не ожидал не только на этом пороге, но и на всей оббитой обочине своей гребанной жизни так скоро, так внезапно, так обереченно за неимением хоть какой-то подготовки к тому, что я в свое время планировал не день, не месяц и даже не год, теша свои больные сны представлениями о будущем.
О будущем вообще никогда не думаешь вот так, погружая себя в интерьер больничной палаты в окружении проводков и кислого запаха больничной кухни.
О будущем мечтаешь, закрывая глаза, но не можешь представить, как ухает в грудине сердце, распирая кровью напрягшиеся вены, и не чувствуешь, как перехватывает дыхание невозможностью произнести хотя бы слово — нет, не из безумной вереницы мыслей, не из хаоса, заполняющего голову, нет, из оглушающей пустоты там, где раньше были все твои нехитрые мыслительные процессы.
— Я... пиздец, — он подходит ближе, ногой придвигая стул, и садиться так, словно никогда не был связан с тем Хокли, что прятал под подушкой таблетки из лазарета для того, чтобы потом выгодно толкнуть их местным малолетним нарколыгам, а я с трудом поднимаю от постели руку, к которой не прицеплен датчик, и протягиваю в его сторону, — как так? Когда ты вышел? — голоса у меня практически нет — не говорю, шепчу. Татуировок на шее не видно из-за здоровенного синяка в районе гортани, — тебе же еще сидеть... — нет, вспомнить срок уже не могу. Подумать о том, какой я мудак, что не подал весточки под эгидой спасения собственной задницы, тоже не по силам, — давно? Пиздец, — это слово заедает, как на заезженной пластинке, — как нашел? Блять, я бы обнял, — пытаюсь издать смех, но нет. Все, что от шеи до паха, убито анестезией и не поддается контролю, только безусловная потребность дышать, — Тай, я проебался, — это не чувство вины. Констатация факта.

Lately,
i've been having crazy thoughts

   
Если в твоей комнате всегда будет бардак, сквозь который придется каждый раз пробираться если не с боем, то с трудом, достойным лучшего применения, то рано или поздно, но в конечном счете это все равно станет твоей нормой, чем-то обыденным, в чем-то — даже приятным, и вскоре станет так, что ничего иного тебе больше не будет нужно, в любом другом помещении этого не будет хватать, отсутствие проблемного пути в глубину комнату будет тяготить, ощущаться, как нечто неприятное. Тебе нужен твой бардак. Тебе нужен этот спертый прокуренный воздух. Тебе жизненно необходимо пробираться через завалы, пугаться своего отражения в перевернутом зеркале, спотыкаться о коробки, бесконтрольно растущие стопки журналов, катящиеся под ноги пустые бутылки из-под пива, вина, газировки со свинченными пластиковыми крышками, без всего этого твой дом становится чужим, тебе физически больно, тебе неприятно — вот, что такое сила привычки.
За восемь лет в тюрьме штата Арканзас я настолько привык видеть Хокли в окружении выкрашенных серой краской стен, решеток, всегда заправленных двухъярусных кроватей, что сейчас, в чистой больничной палате со спартанской стерильностью и светлыми успокаивающими тонами, он смотрится до остервенения чужеродно. Не к месту. Бельмо на глазу, пятно на репутации. Смотреть на него практически больно — вот, что значат эти восемь лет.
Вот, чего они стоят.
Зябко сводит плечи.
— Твои родаки всегда придумают способ вытащить твою задницу из любого дерьма, — мне удается усмехнуться, хотя обезболивающие, которыми я накачан по самые бельма, прикладывают немало усилий, чтобы этого не допустить. Лицо свело, как после анестезии. Мерзотное ватное чувство, от которого так просто не избавиться. Дозировку снизят только если увидят в этом смысл, но если я до сих пор выгляжу так хуево и ощущая себя как при долгой зубной заморозки, то смысла они, видимо, не наблюдают. Скованные движения и кривая мимика — все, что они оставили. Ничего не напоминает? Ни к чему не звучит ироничная отсылка? Я качаю головой, насколько могу двинуть мышцами шеи, — пускай не прибедняется, ты бы еще года два мог сидеть, если бы не образцово-показательное поведение, — язык во рту едва ворочается и сложные фразы даются мне с не стоящим того трудом.
В один из долгих вечеров мы обсуждали, как хотели бы чтобы прошла наша первая встреча на свободе.
И это обсуждение — совсем не то, что мы сейчас имеем.
Никакого пива и телок.
Никаких криков и празднования.
Я грозился состряпать Хокли корону их фольги — сейчас могу предложить надеть на голову фату из больничных полотенец.
— О, да, — я закатываю глаза, — сейчас я могу только развернуть эту операцию в обратную сторону.
Качаю головой.
Один раз мне уже прилетело за курение в больницы.
Нахуй.
Чувствовал себя, как напортачивший школьник.
Откатился на полжизни обратно, в кабинет директора.
Взгляд Хокли проходится по мне, задерживается на кольце — он всегда был внимательным. Всегда подмечал то, что ускользало от меня.
— Не знает, — сухо, отрывисто. Нам уже не по десять лет. Но наше представление о жизни и справедливости — совсем не такое, каким должно было стать к двадцати.
Я чувствую его недовольство.
Чувствую лучше, чем свое собственное тело сейчас.
Это — практически физически ощущающееся давление извне.
— Иди и трахни сам себя, — мое лицо мрачнеет, но посыл звучит точно так же, как год, два, восемь назад. Наше кодовое стоп-слово. Наш тайм-аут, чтобы собраться с ответом.
Сейчас мне действительно тяжело принимать решения.
Тяжело думать.
Я нахожусь в ебаном черном болоте и не могу поднять голову, чтобы сделать вдох.
— Пять минут, — пожилая медсестра заглядывает в палату, просовываясь в дверной проем по плечи, демонстрирует руку с аккуратными часами на серебристом ремешке и бьет полноватым пальцем с коротким «профессиональным» маникюром по циферблату, — заканчиваем посещение.
Мы киваем синхронно, не сговариваясь.
Я снова перевожу взгляд на Хокли.
— Нам надо поговорить в другом месте, — я ни от чего не отказываюсь. Ни от чего не открещиваюсь.
Но мое новое положение — тоже не то, что я теперь могу игнорировать.
Мне никто не помогал.
За мной не бегала мать, за меня не вступался отец.
Всем было насрать на меня, пока с Хокли носились, как с ебанной писаной торбой и сдували пылинки со святого мальчика, попавшего под дурное влияние. Пока он был мучеником, на которого молятся перед иконой телеэкрана, я строил себя сам.
И он это знает. Он точно так же чувствует мое раздражение, как я — чувствую его.
Он знает, мать его, конечно он знает, как легли наши дороги после тюремных ворот.
И моя сделала остановку здесь.
Иди и трахни сам себя.
Стоп-слово.
Тайм-аут.
— Давай, — я киваю в сторону двери, — сцепимся еще.

[AVA]http://i.imgur.com/EzXlsKh.png[/AVA]

Когда пробуждение напоминает библеское воскрешение — это довольно-таки хуево.
И в этот раз это было в разы хуевей, чем бывало обычно.
 
Пушечный выстрел?
Третья мировая война?
Армагеддон с цыганами и конями?
П о х у й.
Я сплю, прижимая к себе девушку, которую сотворил сам, и не слышу ничего, кроме ее тихого дыхания.
   
Утренний крепкий перегар?
Пропахшие куревом волосы?
Тянущийся от соседей кумар?
П о х у й.
Я переворачиваюсь, прижимая Тришу крепче.

Но время пробуждения — это гребанное время! — наступает без предупреждения и отсрочки.
Хуже, чем будильник, легкая возня рядом, недовольное бормотание сиплого девичьего голоса, какой-то вопрос, повисший без ответа.
   
Нет, это реально достойно восхищения.
Я краем уха слышу, как Триша отковыривается из-под покрывала, как она встает, одевается, куда-то идет.
Жена, ага.
Хозяйничает.
Делает что-то.
Пускай делает.
А меня нет.
Нет, это не я.
Это картонные коробки.
Лежат.
И не могут реагировать ни на какие вопросы и предложения.
   
— Послезавтра... — голосом человека, стремительно и неотвратимо приближающегося к фазе необратимого физического разложения, я, после долгой, отвратительно липкой паузы отзываюсь на идиотическую по сути своей инициативу новоявленной жены отправиться в поход за вещами, грозящий в перспективе обернуться приключением не хуже того, что как-то раз выдалось у пары отчаянных хоббитов с поправкой на огнедышащих драконов, и со скрипом в каждой доступной кости переворачиваюсь на спину в неравной борьбе с настойчивым желанием натянуть драное покрывало повыше, куда-нибудь до уровня глаз или сразу уже до головы, стыдливо прикрывшись темно-синей тряпкой, оставшейся, должно быть, еще от старых хозяев этого решительно хренового по внешнему виду места нового нашего жительства, замотаться, как те мумии в уютном своем светонепроницаемом саване, и с ровно такими же чудовищными ощущениями, настойчиво требующими немедленного вливания внутрь либо чего-то обезболивающего, либо чего-то спиртосодержащего, которое, впрочем, при определенной концентрации неплохо справится с ролью любого современного анальгетика и не важно, что последующее похмелье скорее всего заколотит последний гроб в и так довольно неиллюзорную крышку радушно распахнувшего объятья деревянных стенок гроба, главное, что хотя бы несколько часов это дело могло бы обеспечивать неплохую имитацию жизненных функций.
Потому что, если верить ощущениям, устало проступившим сквозь общее дерьмовое состояние, имитация — все, что мне осталось.
Да даже если не верить.
В комплекте с раскалывающейся головой этим утром бесплатно шел полный комплект акции «Попал под дорожный каток».
All inclusive.
Собраться куда-то.
Поехать куда-то.
Ч т о - т о  с д е л а т ь .
Давай без меня.
Сама, как-нибудь сама.
Воспринимать информацию мой мозг, схоронившийся где-то в дальнем углу черепной коробки, где пыльно, темно и никто никогда не заглядывает, даже чтобы смахнуть нарастающую паутину, отказывался настолько отчаянно, что, кажется, был готов продолбить дыру в затылке насквозь и через нее нахрен выйти в лучшее светлое будущее — иного объяснения тому, что в голове долбит с упорством ебанутого дятла, у меня не было.
Все, на что меня хватило — поднять правую руку и закрыть ей лицо, чтобы спрятать горящие как от красного перца глаза и не допустить к ним больше ни единого насмешливого взгляда свежего ебанного солнца, и в самом деле выжигающего не хуже вспышки ядерного взрыва, но, блять, первое же прикосновение к коже, как перчаткой стянутой после ночи, половину которой я провел рылом в плоскую подушку, а половину — тем же рылом вниз, но уже в криво заправленный сбившейся в хренову тучу складок простыней, принесло настолько охренительные ощущения обнаженных нервов, что руку я убрал практически в ту же секунду.
С трудом разлепил опухшие веки.
Опухшие нахрен веки на нахрен опухшем лице.
Я медленно возвращаю руку обратно, чтобы попытаться оценить степень ущерба, и неловко сковыриваю бурую корку на подбородке, чувствуя пальцами, как начинает сочиться то ли кровь, то ли сукровица. Ни одного медицинского пластыря, которые кое-как пережили свадебный день и дотянули до самого вечера на вверенных им местах швов, на месте уже не было — и, очевидно, уже изрядное время. Размениваться по мелочам и тратить время зря ни один из шрамов не стал и за ночь каждый отек настолько, что решение не смотреть на себя в зеркало пришло в максимально короткие сроки.
Хватит с меня нервных потрясений.
Кольца на безымянном пальце будет достаточно.
— Дома, — убирая от лица руку, я со второй попытки складываю не слушающиеся пальцы в кулак и оттопыриваю большой в знаке максимального согласия с предложением остаться в четырех стенах и никуда не высовываться еще как минимум неделю, замуровать к чертовой матери все окна, лежать в этом гребанном склепе и наслаждаться восхитительной жизнью ни в чем не нуждающегося существа.
Впрочем.
Блять.
«Нхсссууука...» звучит идеальным музыкальным сопровождением моим неуклюжим попыткам подняться с мастраса, путаясь в процессе в покрывале, в брошенной на пол с ночи одежде, в собственных ногах, которые приводят меня совершенно не к тому месту, в котором бы я хотел оказаться с утра. Несколько секунд в упор смотря на блестящий бок кем-то подаренного чайника, я не могу окончательно сообразить, что не так. Есть, конечно, какие-то догадки, витают на краю сознания, но за хвост не ухватить ни одну.
— Ебать. Где в этом клоповнике сортир?
Голос звучит так, словно и не мой вовсе.
Обиженно как-то звучит.
Так, будто я собираюсь утопиться в толчке.
И в принципе эта идея не кажется мне такой-то уж дерьмовой.
Шаркая босыми ступнями по холодному полу, я на ходу показываю в сторону Триши указательный палец, мол, «тайм-аут» и все-таки попадаю к первой цели на начало любого дня. Зеркала там нет. Прекрасно.
   
— Я люблю тосты с сыром, — несмотря на то, что я ополоснул лицо и попутно напился из-под крана, видок общего лицевого пиздеца наверняка сохранился на примерно том же восхитительном уровне, но не то чтобы это хоть как-то меня волновало: я потягиваюсь одной рукой, расправляя плечи, привычно шкрябую ногтями по гипсу, под которым зудит практически не переставая, и шлепаю обратно в сторону матраса, на который планирую завалиться и провести там оставшуюся часть суток, — берешь кусок хлеба, срезаешь корку, фигачишь на него сыр, — спотыкаюсь о какую-то коробку, метко запуская ее в непродолжительное скольжение до компании точно таких же безликих квадратных ребят, — посыпаешь перцем там, травой какой-нибудь, — но, передумав в какой-то момент, вместо того, чтобы упасть на матрас, подтаскиваю к нему поближе потертое кресло, доставшееся по наследству от прошлых же хозяев, как и большая часть убогой мебели, в которой разве что термиты не строили новую жизнь, — сверху еще кусок хлеба и шпаришь по этому всему утюгом. Не, серьезно, — и, подогнув одну ногу, я устраиваюсь в кресле, задорно скрипнувшем под моим весом, — как-нибудь приготовлю. Но давай яичницу.
Свадьба.
Женитьба.
Б р а к.
Кольцо на безымянном пальце смотрится также чужеродно, как седло на корове, и сколько бы раз я на него не посмотрел за последние часы своей жизни, столько раз «запинался» об него — не с мыслью снять, не с ощущением чего-то мешающего, но со странными эмоциями, которые, должно быть, испытывает человек, только что подмахнувший подписью самое нелогичное решение, которое только могло бы придти в голову ему или окружающим его людям. Выставляя руку вперед, я еще раз разглядываю простую полоску желтого металла. Вот тебе и раз.
— Если у нас есть что-нибудь обезболивающее, — блестит, как не про него думаю. Вроде бы, ничего большего, чем новая татуировка, а все ж таки, — то я готов помочь с этим вот... — кивок в сторону коробок. Осторожный кивок, медленный, — ...вот всем. Может там есть кровать из «ИКЕЯ».
Помятая, чуть встрепанная, Триша выглядит в разы лучше меня.
Ни в какое сравнение, хотя степень хаоса у нас на головах примерно на одном уровне.
Волосы дыбом. Как погорельцы.
— На праздники Зи чет хотела, — прикидываю я, пытаясь вспомнить, а чего конкретно она хотела: чтобы я рожи не казал рядом с ней и Дженни, или наоборот, чтобы я им елку ставил, — щас прямо не ебу что... — но, не сумев договориться с собственной памятью, машу в воздухе здоровой рукой, — я ночью отдал? — не закончив движение, начинаю глухо ржать, — супружеский долг? — ребра, на которых до сих пор красуются синяки поверх татуировок, отзываются протестом на тему моего веселья, но успокоиться гораздо сложнее, чем начать, — бля, нихрена не помню... иди сюда, — делаю приглашающий мах рукой и сажусь ровно, давай, мол, на коленки, жена или кто, — потом там завтрак-хуястрак или обед, что там сейчас на дворе, иди ко мне, жена.
Не факт, что мы зашли в квартиру сами: я не удивлюсь, если скоро позвонит кто-нибудь с приступом такого же, как у меня только что, дебильного смеха, и поведует охуительную историю о том, как сначала заносил в квартиру вещи, а потом, поочередно, нас.
Скорее всего, вчера мы просто упали спать.
Вероятнее всего, мы смогли только раздеться, да и то не факт, что сделали это не посреди ночи, когда в закрытом наглухо лофте стало слишком душно.
Определенно, мы не выспались.
Но едва ли причина крылась в горячем трахе новоявленной ячейки общества.
— Надо обмыть наше новое гнездо, а? — вскидываю вопросительно бровь. Шов отзывается болезненным уколом, — ыах. Есть чем? У меня в пиджаке только косяк остался... наверное. [AVA]http://i.imgur.com/EzXlsKh.png[/AVA]

[AVA]http://i.imgur.com/EzXlsKh.png[/AVA]
Р а б о т а т ь.
Мне удается сморщиться так, чтобы не стало слишком больно в районе лица.
У нее там дела, вечеринки, все расписано, когда за микшером стоять, когда в четыре утра обратно ехать, а я — хрен знает, что происходит.
Вроде, музыка прет.
Вроде, какая-то шарашка подворачивается время от времени.
Ничего стабильного, зато никакого режима.
— А нахрена нам шторы? — мой взгляд падает на гигантские окна, частично заляпанные отпечатками чьих-то рук, частично забрызганные краской то ли изнутри, то ли снаружи, и в принципе ничего меня в этом не смущает, тем более что рядом все равно ничего не стоит, чтобы можно было пялиться. Я хмыкаю, — я сам краем уха слышал. Понятия не имею, что там.
Побыть вместе.
Вдвоем.
В месте, где с закрытыми окнами дышать нечем, а с открытыми наступает вселенский дубак с ледяным прихрустом.
— У нас все получится, — поднятая вверх загипсованная рука «за» это мероприятие по отдаче долгов красноречиво выступает против любых действий, требующих телесного участия, но я делаю вид, что не обращаю на нее никакого энтузиазма и во все стороны расхожусь невероятным энтузиазмом, какой только может быть у человека, упавшего в постель под жестким коктейлем обезболивающих далеко за полночь. Киваю,  — красавец.
Пахнет едой.
Шампанским.
Никому больше не нужный праздник продолжается без моего участия.
— О-ху-и-тель-но, — с непередаваемым градусом утверждения по слогам выцеживаю я, неохотно разлепляя ссохшиеся коркой губы и чувствуя, как тянется кожа на лице, крепко сцепленная пережившими эту ночь куда как лучше, чем остальная часть моего лица, медицинские пластыри, налепленные Зи за несколько минут до того момента, как компания вдохновенных ушлепков под эгидой благого дела с точки невозврата потащила меня под локти в сторону импровизированного алтаря, украшенного цветами и скучающим священником с аккуратным белым воротничком, на котором сверху отпечатался жирный след от пота — а в тот момент я только и смотрел на то, что поближе к глазам, потому что зрение отказывалось фокусироваться с завидным упорством прожженного рецидивиста, постоянно замыливаясь от лопнувших капилляров — и усадила на табурет, на котором я дожидался свершения самого дебильного поступка за последние несколько месяцев. Возможно. Не уверен. Не припомню, чтобы хоть раз в конце месяца подводил расчетную статистику пиздеца с градацией на глобальность и травмоопасность для себя и окружающих, — не помню, когда последний раз так еще что-то болело.
Что-то — это процентов девяносто от всего моего тела, хотя я бы еще поспорил с этими прикидками, может, там захватило и все сто, просто я этого еще до конца не осознаю. Это что-то тотальное. Окружающее. Заставляющее сливаться со старым креслом в потаенном мечтании о том, что старый поролон точно не способен испытывать отвратительные болезненные ощущения по всему своему периметру и обмен своих нервных тканей на содержимое его продавленных подлокотников не такая уж и дебильная идея. Далекая от осуществления, но все-таки не дебильная. Нет. Есть в ней какая-то звонкая нотка рационализма.
Звонкая.
Я щелкаю пальцами практически перед самым носом Триши и, осознав, что именно мешает моей заднице сливаться с сиденьем оставленного прошлыми владельцами лофта кресла, пережившего, должно быть, еще восстание боксеров в незапамятном году, приподнимаюсь, насколько позволяет устроившиеся сверху килограмм сорок женского веса, чтобы в следующее мгновение — минуту неловкой борьбы с креслом, собой, руками, Тришей — вытащить на унылый свет послеобеденного утра банку пива.
И с упоением приложить ее к левому виску.
— Если тебе интересно, то меня сбила тачка.
Прокатив банку по лбу, я вдавил ее в другой висок и прикрыл глаза, чувствуя, как благотворно влияет аура алкоголя на все ушибы, царапины, ссадины и перелом, который даже на какое-то время перестал надсадно почесываться под гипсом.
— Не сад-огород, знаешь ли, а нормальная такая тачила, с тонировкой. Я прокатился на капоте.
Это звучит ни на дюйм не героически и даже «пшик» открываемой банки не добавляет лоска произнесенному; я молча салютую в сторону потолка здоровой рукой, приподнимая банку вверх, и делаю глоток. Шампанское я не люблю и Триша помнит это со времен нашего совместного Хэллуина, который не задался с самого начала и под конец окончательно скатился уже после первых двадцати минут празднования и нелепой потасовки. И разбитого носа. И салфеток с изображением тыкв.
— Охуенный опыт, — после еще пары глотков пива, я отставил банку на пол, куда мог дотянуться, и со смачным шлепком опустил ладонь на задницу Триши. Самую зачетную задницу, которая только могла мне перепасть. В самый раз. Мог бы пригладить обеими руками, так бы и поступил.
— Никогда не пробовала? — сомнительная улыбка, которую я изображаю в унисон со всеми пластырями, заменяющими швы.
Дым от прикуренного косяка повисает вокруг нас тяжелым густым облаком.
[float=left][/float]От травки становится легче. Хотя бы морально. Запрокидывая назад голову и упираясь затылком в криво сдвинутый подголовник, я медленно перемещаю ладонь на талию Триши и прижимаю ее к себе крепче. На языке вкус дури игриво смешивается с привкусом дешевого пива, все, как повелось, все, что за несколько месяцев стало привычней, чем побудка по сигналу и перемотанные украденным скотчем наушники, которые приходится прятать от ежедневного шмона: я никогда не удивлялся тому, насколько быстро привыкаю к новым обстоятельствам своей жизни. Всегда принимал это, как должное. Как схему, которая работает безотказно в любой ситуации и не требует дополнительных настроек.
— Только пиздец болит все.
Пепельница, стоящая на полу в тени не существующего в этом пространстве журнального стола, зло ощетинилась окурками.
Рядом с ней рассыпались полупустые блистеры белых таблеток с прорезью по середине.
Минута тишины под закрытыми глазами.
Иногда бывает достаточно всего на пару минут закрыть глаза, а жизнь уже катится по пизде с такой скоростью, что не успеваешь икнуть от неожиданности: я стою посреди магазина, старые электронные часы на стене доверительно сообщают, что идет уже третий час ночи, продавщица, зевая, распространяет вокруг себя чесночное амбре, а я держу в одной руке упаковку баварских сосисок и недвусмысленно демонстрирую стоящему передо мной хоуми средний палец:
— Нахуй иди! — потому что они по скидке и это последняя пачка. Потому что я ее схватил первый и во мне на десять сантиметров больше роста. Потому что у Дидди, в отличие от меня, есть нормальная хата и баба, которая умеет готовить и у которой дохера на это вот все времени из-за перманентного просиживания чернокожей задницы дома, а меня вот сейчас ровным счетом ничего не ждет, — нахуй, блять, это мой ужин!
Наша словесная война грозит в любой момент обернуться нешуточным мордобоем.
Иногда достаточно всего на пару минут отвлечься, а жизнь уже поворачивает в жопе: я ухожу из бара, держа подмышкой пивную кружку, и закуриваю дешевую сигарету от предпоследней спички из сырого коробка, и осознание того, что кружка эта спизженная, теплом беззакония греет душу, упираясь в ребро стеклянной ручкой.
Сейчас, сидя в съемном лофте и обнимая одной рукой свою женщину, я едва приоткрываю глаза: вон там, на табурете, выступающем в роли комода, шкафа и стола одновременно, стоит эта стыренная кружка, в которую с тех пор ничего не наливалось и статус она имела исключительно трофейный, а не общественно полезный; а в холодильнике, в морозилке, где льда больше, чем в Канаде, лежат отвоеванные баварские сосиски, но притрагиваться к ним даже я никому бы не стал советовать. Сейчас я думаю о том, что сколько решений должно было быть принято, чтобы я оказался здесь.
Даже чертовы сосиски.
И кружка.
И эта машина.
И запах гари.
— Эй, — я дергаюсь, едва не стряхивая Тришу с себя, и взмахиваю рукой с косяком, — чет горит, — и пытаюсь посмотреть за кресло в сторону кухонного отнорка, еще не уверенный в том, что горит у нас, — и я все-таки хочу жрать, — добавляю на всякий случай, не глядя ударив подхваченной с пола банкой пива о бутылку шампанского.

Попытки с третьей мне удается изобразить правдоподобное благостное выражение:
— Ухаживай, — и надо бы еще рукой так сделать, как средневековый барон, но долго сохранять одно выражение о постоянно саднящего и ноющего лица - занятие довольно затруднительное, поэтому я просто вздергиваю на несколько секунд нос вверх.
Это что-то принципиально новое — заботиться друг о друге.
Что-то, далекое от привитых живыми примерами моделей семьи.
Моя мать — та еще сука. Мой отчим — конченный мудак. Об отце и говорить не приходится - это, пожалуй, самая дерьмовая ролевая модель и всех возможных.
И вот ты смотришь на них, на этих людей.
А потом - делаешь по-своему.
И сидишь на диване или кресле, выдвинутом практически на кухню, пьешь похмельную, куришь и прислушиваешься — все так, как ты хотел? Близкий запах человека, которого ты выбрал и с которым решил связаться — тебе это нравится? Ощущение присутствия?
Я думал, что устал от чужого присутствия за много лет в тюрьме, где нет даже самого понятия как личное пространство или частная собственность. Возможно, я ошибался. Возможно, все немного сложнее.
— Можно натянуть пакет… — я в задумчивости приподнимаю вверх загипсованную руку, осматривая ее так, сяк, с одной, с другой стороны, чья-то дебильная надпись, оставленная в процессе разгульного свадебного веселья, какие-то неровные росчерки, след от вина или, может, багровой помады, грязное пятно в том месте, где надежно зафиксирован локоть, чьи-то попытки расписать синюю шариковую ручку в районе запястья — надо бы вспомнить, сколько еще придется носить это дерьмо, под которым рука чешется, как последняя зараза, да желания особого нет, — или держать на весу, — поднятая практически над головой рука начинает затекать быстрее, чем я рассчитывал, и вот уже спустя несколько секунд я только и могу что изображать кривую улыбку, — а можно к потолку привязать. Ну? Романтично? — с моим лицом, выглядящим так, будто намедни им с душой и чувством вспахивали целину на той стороне света, любое положение что сломанной, что здоровой руки смотрелись по меньшей мере комично, по большей - попросту жалко. Ненавязчивая мотивация к немедленному состраданию к пострадавшим от автомобильного произвола и безудержных возлияний в честь спонтанного брака. Но я старательно держу улыбку до того момента, как Триша отвлечется от сковородки и посмотрит в мою сторону, чтобы узнать, чем вызвана такая долгая театральная пауза. Получается скверно. Швы на верхней губе мало кому могут добавить очарования, а если уж им вторят такие же, но внизу, над подбородком, то становится решительно не понятно, как меня вообще допустили к участию в свадебной церемонии. Хотя, кого спрашивали.
— О, вот это огонь, — я довольно разваливаюсь в кресле, подставляя колени под поднос и кое-как устраивая руку на подлокотнике, — а почему нет? Первый завтрак на новом месте, своими руками, — я покачиваю куском колбасы, наколотым на вилку, — чем не особенный.
Мы еще не знаем, как долго это продлится.
Мы еще не уверены, не окажется ли это все некой пародией на ловушку для идиота.
Мы просто сидим в комнате, плавно переходящей в кухню, и нас окружают голые стены. Чистый холст. Все можно сделать так, как захочется. Все может стать таким, как нам нравится. Здесь еще нет общих вещей и нет ремонта, в полу зияют дыры от неровно положенного прошлыми владельцами лофта паркета, двери, пороги и оконные рамы старые, изношенные, но это все теперь наше. Общее. Можно сказать, что совместно нажитое.
— М, — я поднимаю вверх указательный палец, обращая на себя внимание, кое-как нескладно поднимаюсь, отставив поднос на подлокотник, и направляюсь в сторону горы нераспакованных коробок, — у нас типа праздник продолжается и все такое, — гремят спешно уложенные бутылки, — надо соответствовать, — пока из коробки с фирменной пометкой финской компании не показывается винная этикетка, — оле-оп!
Потраченного на открытие бутылки времени с лихвой хватило на то, чтобы Триша несколько раз успела предложить свою помощь, разочароваться в ловкости людей со сломанными руками, предположить, что мешать алкоголь с самого утра и жесткого похмелья это дерьмовая затея, еще пару раз предложить помощь, а яичница тем временем окончательно остыла и доедать ее пришлось уже холодной, вприкуску с куском так и не поджаренного тоста. Но в конечном счете у нас в эмалированных белых кружках было вино. Все, как у белых людей. Мясо из бумаги и обрезков, упакованное в форму колбасы, вино далеко не итальянского производства, разлитое в первую попавшуюся под руку тару — но ничего. Бока кружек соприкасаются с неизящным бряцаньем. Я делаю глоток вина, заедая его холодными яйцами. И все отлично. Утро не кажется таким же дерьмовым, как многие предыдущие. Никуда не надо тащиться, даже нос высовывать на улицу - сиди, наслаждайся спокойным временем и прописанными таблетками от отеков и заражения, которые, вроде бы, нельзя мешать с алкоголем. Да не важно, чем это плохим может обернуться, если я все равно планирую провести весь этот день в компании своей женщины и нашей новой квартиры?
— От меня так просто не избавиться, — я качаю головой, мол, вместо машины можно подогнать даже танк, все равно не выгорит, и делаю взмах рукой, подзывая Тришу к себе. Мягкий поцелуй в губы. Легкое прикосновение к щеке ладонью, — эй, если хочешь в ванную, то сходи сама. Я никуда не денусь, посижу тут или попробую найти приставку, должна ж она быть хоть где-то среди всего этого, — обводя взглядом коробки, пакеты и упаковки, которые, судя по ощущениям, ночью кто-то старательно то ли грыз, то ли отковыривал, я с трудом сдерживаю тоскливый вздох. Где-то должна быть. А где — хрен знает.
Нас все еще заботят мелкие бытовые проблемы и вокруг нет ничего высокопарного.
Череда случайностей, ведущая к краю пропасти, уже начала свое победоносное шествие, но пока не спешила себя проявлять. Это просто незначительные выборы. Из какой кружки пить. В каком порядке ходить в ванную или пытаться поместиться в ней вдвоем. Как жарить яичницу. Сколько пить с утра. Незаметные решения, ведущие по строго определенному маршруту к уже определившейся точке. Мы не замечаем их. Пока не произойдет непоправимого, всех этих решений будто бы не существует.
[AVA]http://i.imgur.com/EzXlsKh.png[/AVA]

Окей. Окей.
Несколько ритмичных щелчков пальцами — и все эти взгляды, мерцание камер с мобильников, неуемное бормотание со всех сторон без остановки, разговор в одну линию без колебания громкости, остается там, за спиной, уходит за гребанных барьер восьми лет, проведенных под непрекращающимся надзором двадцать четыре часа в сутки с записью действий и разговоров и неустанным поиском одной оплошности, достаточно весомой для того, чтобы по истечению тюремного срока раскрутить новое дело и закрыть нас навсегда, закрыть на ебанную вечность и желательно в каком-нибудь чертовом карцере, в одиночке, куда я за все это время и безо всякого внешнего давления со стороны руководства и охраны тюрьмы штата попадал изрядно больше десяти раз; я запрокидываю голову назад, подставляя раскрашенное свежими пятнами синяков горло дрожащему свету, и одной рукой взлохмачиваю сырые спутанные волосы, ради шутки вытравленные легкой рукой Зи до какого-то мерзостного цвета «блонд», так, словно этой бабе в жизни не хватило получить достижение «будучи чернокожей, открыть свой парикмахерский салон» и теперь она принялась экстренно наверстывать упущенное на моей податливой шкуре. Какая-то девица оглушительно громко шепчет своей товарке на тему того, что видок у меня хуевый, и я неохотно открываю один глаз, но не для того, чтобы смерить ее взглядом, предварительно выискав в цветном месиве волнующейся толпы, наводнившей клуб, а глянуть в сторону Z-Ro — и придти к выводу, что этот парень специально подбивает себя, храбрится, расправляет плечи, словно классическая распрыжка на краю ринга перед тем, как вынести соперника с одного удара, и это клево, и это — «а хренли бы нет», и через несколько секунд на нем сходятся все живые и оптические взгляды, с придыханием ловя шаг в центр. Делая такой же шаг назад в пределах человеческого круга, я закидываю обе руки за голову и с короткой мысленной усмешкой думаю о том, что это прикольно — участвовать в таком мероприятии, где люди бьют друг друга не кулаками и не гнутым железом, в спешке подобранном на заднем дворе, а пытаются исколоть словами, что прикольно — стоять напротив человека, о котором нихрена не знаешь, но с которым стравливаешься не хуже ямной псины, и понимать, что он точно также нихрена не знает о тебе и не потому, что ленился, как ты сам, в принципе о чем-то узнать, поковыряться по интернету, поспрашивать, а потому, что тебя нет. Жизнь человека по имени Уэсли Страуд на удивление проста и благополучна. Нет в ней никаких странностей и никаких предпосылок. Все, как с потолка взято. Это же, в конце-концов, не программа защиты свидетелей, так с какого бы хрена эти законники шли бы мне на встречу, придумывая прикольную биографию, в которой родители гибнут в авиакатастрофе и оставляют многомиллионное наследство, за которое еще придется пободаться с семью братьями и одной сестрой-клинической идиоткой.
Врубается фоновый бит и я опускаю голову, но не меняю позы. Дидди умеет поставить одновременно забористое и не перебивающее дыхалку, это я точно знаю, хотя, черт побери, ни в каком таком действии всерьез не участвовал, нет, мы просто пересекались на тусовках, когда уже на третьей минуте ты перестаешь слышать собственные мысли, а с другими людьми общаешься посредством размазанных по пространству жестов. Вечеринки, на которых происходящее — вольный пересказ старых клипов старины Маршалла из-под современных инстаграммных фильтров, какой-то фристайл без головы и с повторяющимися фразами, какие-то люди, утопленный в сортире микрофон и разбитые колонки, это все такая хуйня, рваная, пьяная, забористая, когда утром лезешь на крышу или прыгаешь из окна, забывая, что в этот раз этаж уже не первый и даже не второй, и ничего во всем этом уже не напрягает, кроме сирен полицейских машин.
Этот чувак.
Он берет в руку микрофон, продувает и начинает зачитывать на вдохе.
Untouchable.
Этот чувак.
Он выглядит благополучным. В тихом омуте, huh?
Сколько ему лет?
Сколько из них его мать звала на завтрак со второго этажа уютного дома где-нибудь здесь, в гребанной благополучной Филадельфии?
Это чувак.
Он распаляется с третьего слова и об него бьются вспышки фотокамер. Развели событие века, которое кто-то снимает на видео, а кто-то уже выкладывает в свой аккаунт в соцсети, спешно подбирая хэштеги. Кто-то качает башкой в бит, кто-то подвывает на слова, ухватывая знакомое начало и успевая повторить только окончание, а я стою, блять, и думаю о том, что чувак отличается от всех, с кем мне доводилось видеться в похожих обстоятельствах раньше, настолько, что года не хватит перебирать. Если бы мне было до этого дело. Если бы мне сегодня хотелось чего-то кроме как завалиться на теплые сиськи Зи и вырубиться нахрен без задних ног в полной укурке.
   
You're... a shhh keep it down boy.
   
— Воу-воу-воу, Z-Ro!
Коротким движением сжимаю двумя пальцами переносицу.
— Juba!
Перехватываю микрофон.
— They don't wanna see a real muh'fucker winnin'. All the greats died but there's still one livin'.
Un-touch-abl-e.
— We on, — начало тихое. Как в каком-то интро, а? — mufucka we on. I'ma first one to blow since Bone, thinking back when I had a back pack full of fat raps, didn't no one wanna hear my song, — выпрямляясь в полный рост, я с заметным трудом развожу плечами, — mufucka, y'all wrong, mufucka, y'all wrrrong! — и только тогда начинаю зачитывать громко. Только тогда — то, что нравится, блять всем, слова, которые я умею выбивать со скоростью, с которой скоро перебью рекорды Маршалла и его гиннесовский «Rap God», только теперь каждое «R» через клыки с рыком, — made it and I never left home, where I'm from enemies bust off their shells like King Koopa, — я делаю взмах рукой к свой голове, вызывая у какой-то части толпы крик — нет, суки, нет, я не король, я бог, гребанный бог этого гребанного мира, — roll through these streets, come up gone like Bermuda, you come to MY HOUSE, you blow loud as a tuba, — резкое движение рукой в сторону этого чувака, в сторону Z-Ro, не псевдоним, а имя из Mortal Combat, дается мне с трудом, но, черт побери, пафос, во всем этом деле всегда должен быть агрессивный пафос, направленный друг на друга, все эта мутня, возня, после которой раз на раз приходится растаскивать в стороны, — i bring your bitch here, she'll go down like a scuba! All of y'all shits out of style like a scooter, — все эти тычки на стиль другого, — put all of y'all shits in the ditch like a sewer,, — нападки, выплевки. Я делаю несколько коротких вдохов, чтобы начать читать быстрее, так, как им нравится, так, как они привыкли слышать от меня, — make all of y'all bow like my name is Anubis! Talk out your medulla, get hit with bazookas. BANG, — роняя микрофон в другую руку, я двумя пальцами «выстреливаю» в сторону Z-Ro и уже без микрофона, без этого децибела, просто в горло ору, — i am the alpha omega, the fuck is you saying?
   
^{перевод} Им не нужно блять видеть гребанного реального победителя. Все лучшие сдохли, но один все еще живет. Мы в игре, козлина, мы в теме! Первый, кто прогремел со времен "Боун". Помню, когда-то у меня был полный рюкзак смачного рэпа, но никто не хотел слушать мои песни. Козлины, вы ошиблись, козлины, вы ошиблись! Добился успеха, даже не выезжая из дома, там, откуда я родом, враги опустошают гильзы, как Король Купа, проедешь по этим улицам — пропадёшь, как в Бермудском треугольнике, придешь ко мне домой — загудишь громче тубы. Я привел сюда твою телку, она взяла в рот, как загубник, все ваше дерьмо вышло из моды, как скутер, ваше дерьмо вылетит в трубу, как по канализации. Вы все склонитесь предо мной, будто меня звать Анубис, вынесу словами тебе костный мозг, как бомбану из базуки. БЭНГ. Я альфа-омега, хули ты говоришь?

{Am I
loud and clear?
or do I gotta scream
l i k e I d i d e v e r y d a y}
- - - - - - - - - - - - - - - - - - -
[20.03.2017]
«Сигналы в нервной системе человека достигают скорости двести восемьдесят восемь километров в час»
На высокой открытой площадке под тяжелым небом погружающейся в вечерние сумерки Филадельфии ничто не ограничивает распространение суматохи, бесконтрольного человеческого брожения с одной стороны символически огороженной территории до другой, не имеющее под собой никакого весомого основания волнение вирусом хватается за плечи людей, передаваясь быстрее любого известного человечеству острого инфекционного заболевания, движение переливается через низкий край, заполняя собой все доступное ему пространство, колеблется в воздухе с фоновым битом, отзывающемся басом в грудной клетке на понижение звучания, по брошенным в тело проводам и венам, пущенным по сырому после недавнего дождя асфальту, и сквозь неразборчивое бормотание далеких голосов только изредка пробиваются чьи-то окрики, требующие обратить на себя внимания, только иногда искрит что-то, но не успеть ухватить взглядом, только иногда недовольно звучит гитара в чьих-то руках, взвизгивая на подъемной ноте под пальцами, от которых на несколько метров по всем сторонам пасет старым дешевым куревом, потерять себя в негромкой распевке гораздо проще, чем найти кого-то, поддаться этому состоянию в разы проще, чем пытаться ему противостоять, и нет ни единого островка спокойствия посреди пустых бутылок, соприкасающихся стеклянными боками, запыленных колонок, словно только что вытащенных из старого, всеми уже забытого гаража, среди хрустящего, лопающегося под подошвами проходящих стороной людей картона с яркой росписью облупившегося граффити, среди вещей, наспех брошенных неподалеку на рюкзаки и потрепанные сумки, увешанные нашивками и потрепанными стикерами, среди листовок, цены которым нет и в пару центов, напечатанных на чьем-то домашнем принтере, и среди афиш, которые сорваны на память и отдают глянцем, среди всего, что заставляет время от времени шевелиться даже самую заскорузлую нору, и нет в ней никаких долгих переходов к аплодисментам и крику, нет никакого помещения, где можно отсидеться в полумраке с бутылкой пива или косяком шмали, чтобы собраться с мыслям, только дрожание воздуха, бьющее то в одно, то в другое плечо и не дающее сосредоточиться на том, что в голове, но это - черт возьми - именно это, именно то, что нужно сейчас мне, именно это не дает пустить горячего по вене и закатить глаза до белого в приходе, именно это не толкает указательный палец на спусковой крючок валяющегося где-то в новой квартире пистолета, именно это не оставляет безучастным к тому, что происходит сейчас, и все дальше уводит от того, что происходило несколько дней назад, и чем больше людей вокруг, чем громче музыка, чем меньше личной свободы, тем больше гарантии остаться стоять на обоих ногах по эту сторону закона, норм морали и общества, а не сорваться чумной псиной нарезать верстовые крюки в поисках собственной искореженной справедливости.
Закрывая глаза посреди этого движения, сидя на бетонном блоке возле оставленной гитары с оборванной струной, закуривая третью сигарету за последние минут десять, двадцать, я жду, пока здоровенный ниггер под говорящим прозвищем и по совместительству творческим псевдонимом «DopeMan» даст отмашку, что нужно поднимать задницу и тащить ее на импровизированную сцену, вокруг которой роятся хоуми, занимающиеся техникой, на которой беззаботно в разогрев выпивают готовящиеся рубануть хардкор музыканты, где роятся девки всех пород и размеров сисек, я жду, я телом нахожусь посреди всего этого, но тугой узел мыслей остался в нескольких кварталах от этого места.
Невозможно до одури представлять, как легко сменяются даже самые просты и вроде бы низменные человеческие ценности: одна другую, та третью, пока, наконец, не останется нихрена, что могло бы держать в узде и раз за разом выжимать спасительную педаль тормоза. В конечном счете не остается никаких ограничений. Ни тех, что навязывает общество. Ни тех, что приносит с собой круг общения. Ни тех, что придумываешь себе сам.
— Ублюдок, — все повторяется, как в плохом сне, когда фантазии не хватает уже на что-то новое. Те же слова, интонации, жесты, прикосновения, та же атмосфера, пожаром посреди блядского поля занимающегося от первого окурка, — ты как? — и от ощущения непрекращающейся зацикленности, от дребезжания заевшей пленки хочется заброситься наркотиками и паленым алкоголем настолько глубоко, чтобы все это, все блять вот это перестало ебать мозг с чудовищной настойчивостью, но даже так не образуется никакого разрыва и выхода и любое стремление подыхает, оставаясь идеей и не способным оформиться до конца желанием, — я принесла выпить.
Ничто не способно длиться вечно. Даже гребанная планета, на которой все это происходит или пытается происходить, даже блядская солнечная система, даже весь этот чертов млечный путь с видимым и невидимым космосом во все стороны от рваных бортов, даже вера, любовь, душа и ложь, какой бы просто и великой она не была, и даже счастье, в которое, оторванный от мира и реальности, ты способен погрузиться в считанные дни без оглядки на то, что было «до» и без малейшего желания задаваться мыслями о том, что будет «после». Даже ложное счастье, время от времени побирающееся от самообмана и равнодушия к очевидному. Прикуривая от тяжелой железной зажигалки в руках подсевшей ближе Зи, я делаю короткую затяжку в рот от кубинской сигары, которую она предлагает вместе с бутылкой светлого пива, и надолго задерживаю дым, пока в голове не начинает неприятно гудеть, а легкие не сводит горечью, рискующей подняться по трахее до рвотного позыва.
Все повторяется.
Меняется только окружение.
Но даже люди остаются все теми же.
   
{do you want to
            know
m y p a s t ?}
- - - - - - - - - - - - - - - - - - -
[15.03.2017]
«Для надлежащего функционирования нервной системы необходимы ионы натрия и калий»
Все, что мне остается - молчать.
Вслушиваться в звенящей крик, разносящийся по полупустому лофту рикошетом от одной стены до другой, зависающий нитью накаливания под высоким пустым потолком и ударяющийся об пол, по которому разбросаны какие-то вещи, осколки посуды, битые бутылки без горла и дна, порванные бумаги, пачки сигарет, провода, словно черные блестящие внутренности выпотрошенных животных, ошметки пепла там и тут и измятая, потрепанная, пожелтевшая и полинявшая от времени и хренового обращения старая газетная статья за 18 января 2008 года.
Все, что мне остается - молчать.
Даже когда крик срывается с задыхающиеся рыдания, перехватывающие под горлом, а в руках дрожит кухонный нож с ошметками недорезанного зеленого яблока на тусклом в приглушенном верхнем свете лезвии, когда каждый шаг дается, как по раскаленному углю и босые ноги дрожат, не в силах стоять ровно, когда слез нет и глаза сухи, но бесконтрольная паника не дает никакого шанса вдохнуть полной грудью и успокоиться.
Все, что мне остается - молчать.
И не сходить с места.
Потому что она выставляет перед собой нож в трясущиеся мелким бесом руках и боится, что я сделаю шаг в ее сторону.
Потому что она кричит, не разбирая слов и интонаций, в воздух, в мир, в пространство, не требуя ответа.
Потому что она может убежать, если найдет в себе силы двинуться хоть на шаг.
Таких скандалов обшарпанные кирпичные стены только-только обжитого лофта не видели ни разу за всю свою многолетнюю историю - раньше в нем не жили люди, которые могли бы устраивает долгие разговоры на ночной кухне или передавать друг другу пожелания о славной доброй ночи. Раньше он не видел пробуждения и не слышал веселого хмельного смеха, вылетающего из неплотно закрытых окон на серую улицу.
Таких скандалов не слышал и я за все двадцать лет сознательной жизни, хотя за все это время прошел немалый путь.
И причина ему - я.
Я и мои поступки.
В ней достаточно смелости для того, чтобы встретиться со мной лицом к лицу, но не хватает духу посмотреть в глаза: я стою перед ней без движения и лишнего жеста, в безверии опустив руки вдоль тела, я почти не дышу и стук пульса отзывается в затылке надсадными болезненными проколами, а вокруг меня, вокруг нее, вокруг всего замершего пространства, что через секунду сойдется в точку из нескольких мгновений и будет неустанно повторяться раз за разом, доводя до исступления невозможностью вырваться или хотя бы отвлечься, кусок за куском разваливается построенный на сознательной, спокойно выверенной лжи мир, не имевший права никогда появляться на свет, изувеченный с первого дня своего образования, насквозь прожженный опухолями недосказанности и разумного умалчивания, наспех сшитый, криво собранный, с кровоточащими до багровой пены швами, сквозь прорехи которых проступает чудовищное черное молчание прошедших лет, оставивших после себя только пепел, на котором не может вырасти ничего живого, ничего настоящего, один только обман поверх другого. [float=right][/float] Я не пытаюсь перебить ее. Не пытаюсь что-то сказать. Нет ничего, что можно было бы назвать уместным. Просто наступило то время, которого стоило ждать, от которого нелепо и самонадеянно было отмахиваться, но даже сейчас, даже в эти самые секунды, мне нет никакого дела до того, насколько страшной в чьих-то глазах окажется эта ошибка, и в моей голове ни разу не возникает сожаления о случившемся, не зарождается в груди тяжелое волнение о том, что будь я умнее, будь я дальновиднее, мог бы я поступить иначе - я поступил так, как считал нужным, и нет никакого движения назад, нет никакого сомнения в собственных решениях, нет прекословия тому, что совершенно от самого своего начала, и если все это заканчивается именно так, именно сейчас и здесь, это не значит, что я совершил ошибку. Я не ошибаюсь. Я всегда прав. Я выше этого. Пройдет минут десять и я разобью зеркало в ванной в хрусткие осколки без размаха и эмоций, осколки посыпятся в раковину со звоном и брызгами мелких фрагментов без счета, польется по проточной воде кровь из-под ссаженной кожи, оставит темную цепочку вслед за мной на холодном полу, спечется на кулаке под густым сигаретным дымом и падающим на продавленный диван пеплом, но сейчас всего этого нет, ничего нет за пределами огромных темных глаз, тонущих в бесконтрольном ужасе и осознании предательства, равного которому едва ли удастся найти. Все, что я мог сделать - я уже сделал. И восемь лет назад. И несколько часов. Я, спускающий курок в школьном классе и я, стоящий посередине лофта, ничем не отличаемся друг от друга. Я, задающий вопрос с пистолетом в руках и я, спрашивающий с пустыми свободными руками, выглядим одинаково. Одинаков страх, подступающий ко мне со всех сторон, но мною не испытываемый. Одинакова боль, окружающая, но не прикасающаяся. Одинаковы крики, разделяющиеся на десятки голосов из одного и вновь сходящиеся к единственному, сейчас звучащему только для меня. Как никогда не прерывающийся кошмар, очнуться от которого не было ни желания, ни возможностей, потому что так должно быть, только так и должно быть, только в этом настоящая правда и настоящая жизнь, только в этом воскрешение и возрождение без Лазаря и схождения Света, только в этом и может быть проявление божественности на земле посреди пульсирующего и взывающего к истине конца света.
— В какого Бога ты веришь?
Все повторяется. Меняется - только окружение. Даже время словно запускают с той же самой точки, что было раньше, даже дыхание, вставшее в одном пространстве, начинается с того же самого места в новом, и мелкие детали, шум, мусор смазываются фоном, как несущественные, не важные, оставляя только самое важное, только главное, только неизменные действующие лица и слова, как под копирку со старых негативов.
Это просто чужое вмешательство, которое посадило зерно во возделанной моими руками землей.
Нарушило совершенство моего творения.
И это раздражает.
Я беру свои слова назад.
Я накурился до окаменения.
Я не спокоен.
— Какого хуя?! — и об мой крик разбиваются мнимые столпы однобокого равнодушия, и с моего крика запускается маховик времени, перемалывающий все на своем пути, и от моего крика вздрагивает нож с бледных руках, обвитых черными узорами причудливых татуировок, схлестывается отчаяние и ярость, сминая под собой все, что могло быть дальше, выворачивая наизнанку решения, которые все равно не смогли бы сработать, изламывая до неузнаваемости порядок мыслей и слов, — какого хуя ты слушаешь ЕГО?! — и в оглушительной ненависти растворяются надежды, разочарования, молитвы, — какого хуя ты слушаешь его, а не МЕНЯ?! — односторонний скандал разваливается до ссоры, не знающей своих границ, пределов и возможностей. Если это можно назвать ссорой. Если нас можно назвать людьми.
Несколько недель назад все совсем иначе. Из утверждения о том, что нам нужен еще один шкаф, разрастается ссора с вопросом о храме и мусоре, который представляет из себя большая часть находящейся в лофте мебели. Из вопроса о том, сколько нужно продуктов на неделю, поднимается ссора с нотками претензии к тому количеству алкоголя, которое находится в лофте чаще, чем любой вариант продовольствия. Из претензии к тому, что проблемы с соседями нужны нам в последнюю очередь, разгорается ссора на счет характера и поведения в обществе. Мы ссоримся так, как должны это делать все молодые пары. Мы ссоримся, когда я отказываюсь бросать курить даже после нескольких ножевых ранений. Мы ссоримся, когда она приходит под утро, с головы до ног залитая чужими духами. Мы ссоримся, ссоримся, ссоримся... пока «мы» не разбивается вдребезги.
Какого хуя она кричит.
Какого хуя она слушает чужие слова.
Какого хуя она не довольна.
Ведь я сделал ее такой.
Без меня ее бы не было.
— Какого хуя?!
Когда я возвращаюсь в это место, ставшее новым, очередным, беспробудным домом, ее вещей в нем больше нет. Все так же разбросаны по полу бутылки и мусор, все так же сорваны шторы и разложен диван, на котором спали вдвоем, все так же следы моей крови из ванной до выхода, все точно также, как было в тот момент, когда время остановилось, но теперь - до невообразимого пусто и гулко в просторном помещении, залитым неровным утренним светом, и кажется, что от пустоты и тишины, повисшей в нем, невозможно избавиться никакими криками, никакой музыкой, никаким грохотом.
За столько лет в тюрьме я привык к постоянному шуму, к скрежету, к чужому дыханию, и тишина - повисшая здесь тишина - медленно, грузно убивала меня.
За столько лет я, кажется, впервые оказался по-настоящему в заточении.
 
{But if you can't take me at
          my worst
Y o u d o n ' t d e s e r v e m e a t
          my best}
- - - - - - - - - - - - - - - - - - -
[20.03.2017]
«Суточная гибель нейронов составляет более пятидесяти тысяч единиц»
Как в забытой киноленте, запорошенной налетом времен в частной коллекции любителя вестернов.
Разговоры.
Люди, проходящие стороной или идущие навстречу.
Люди, которым нет до меня никакого дела.
Взаимно.
— Ну, хотя бы из квартиры выбрался, — неопределенно дернув плечом, я оставляю при себе желание рассказать ничего не знающей Зи о том, что несколько ночей провел далеко за пределами квартиры и своего района, что таскался по таким местам, куда в здравом уме еще несколько недель назад никогда бы не пошел, опасаясь быть принятым местной полицией за употребление тяжелых наркотических веществ или, что становилось все вероятнее едва ли не с каждым прожитым часом, за куда более тяжелое уголовное преступление, которое штат Арканзас с великой радостью и небывалым ажиотажем принял бы в качестве мишени для срочного спуска смертельной инъекции с истекающим со дня на день сроком годности, лишь бы не давать мне второго шанса отсидеть каких-то несколько лет и снова выйти на свободу. Впрочем, судя по тяжелому взгляду, она или знает, или догадывается. Ума и прозорливости этой женщине не занимать, все лучшее собрала, и задницу, и умение соображать. Столбец пепла дошел до середины сигары и обвалился на практически в ноль убитые кеды, но я отметил это только краем глаза, без смысла глядя в одну точку перед собой.
Этому ублюдку было мало загнать меня на больничную койку - я не злился.
Ему мало было выбросить меня из жизни на несколько недель - я не злился.
Мало было залезть в мою жизнь, ему нужно было приблизиться к моей собственности - я не злился.
Слепая, тупая, ледяная ярость находилась слишком далеко от обычной злости на человека, запустившего в мою жизнь беспокойные руки, не понимающего меня, не желающего понимать и принимать все то, что сделали мы с Тайлером, чего добились, чего достигли, человек, до которого просто не доходит во что он влезает и, самое главное, во что вмешивается.
— Эй, Уэс, — на басовитый оклик чернокожего рэпера я отзываюсь не сразу, а только со второго или даже третьего раза. Тихо вздохнула Зи, вытягивая ноги перед собой и облокачиваясь плечом об стоящую рядом колонку.
В моей голове не хватает места на тексты, на музыку, на банальные даже разговоры, поэтому я молча киваю в сторону «Наркоторговца» и поднимаюсь с места, оставляя недокуренную сигару лежать на бетонном блоке, заменявшем скамью на протяжении чертового часа, сомнамбула иду, шаркая подошвами кед по пыли и подсыхающей уличной грязи, с трудом сжимаю пальцы вокруг протянутого кем-то со стороны микрофона, чувствуя, как сводит застоящиеся мышцы в запястье, и все вокруг, ощущение самого себя, ощущение происходящего - словно после накриво, наспех проведенной лоботомии. Мне нужно подняться на сцену, но это требует больше усилий, чем просто встать с утра с кровати.
Два дня назад она завершила бракоразводный процесс, сумев уложить его в один день и все, что сделал я - избил какого-то пьяного мудака во вшивом баре на окраине города, приезжего, может, или местного, или заглянувшего пригородного деревенщину, которому не хватало острых ощущений, избил, словно не боялся последствий и не задумывался о рисках. Гребанное моральное гетто. Никто не пытался меня остановить. Никому не было до этого дела. Равнодушная официантка лениво гоняла мятную жвачку во рту. Бармен дремал, уронив голову на мясистые руки поверх стойки. Охраны не было и в помине, потому что если ты сунулся в эти места, то точно должен был предугадать, чем это может обернуться для тебя, потому что спасение утопающих испокон века находится в руках самих утопающих, потому что есть районы, в которых тебя могут принести в жертву, распиная без гвоздей, и никто не озаботится проявить хоть малейшее к этому внимание - даже сейчас, в то время, когда любое, самое незначительное событие собирает десятки зевак, старающихся запечатлеть происходящее на камеру мобильного телефона и быстрее остальных выставить в социальные сети. Я не сорвался с места в попытке отомстить белобрысому ублюдку. Я не завалился в квартиру к Хокли, чтобы удариться в исповедь. Я не пришел к Зи в поисках помощи и поддержки. Я напился в баре и избил какого-то придурка. А она в это время подписывала бумаги дрожащей рукой, скорее, быстрее, будто бы я мог появиться за ее плечом и успеть остановить. Но даже если бы и мог, стал бы? Кольцо на пальце больше не имеет под собой никакой основы и в тот же день теряется где-то на задворках бара, улетает вместе с водой, которой я пытаюсь отмыть руки и рожу, сквозь решетку по краю дороги, в канализацию, в зловонную темноту. Развод кажется такой же фикцией, как весь брак. Даже моя подпись никому не нужна. Никакой недели на раздумья. Я поднимаюсь на сцену и подношу микрофон ко рту. Я - не здесь и не пытаюсь. Голос дребезжит, убитый сильнее обычного:
— Call me crazy, but I have this vision, one day that I walk amongst you a regular civilian, but until then drums get killed and I'm coming straight at MC's, blood get spilled, — и бьется где-то далеко и иллюзорно бит, который слышат все, кроме меня, и кричат что-то люди, стоящие впереди, со сторон, далеко и близко, качая головами и поднятыми вверх руками, заводит толпу на небольшой концертной площадке здоровяк «Наркоторговец» со своей разношерстной бандой, подхватывает речитатив с оскаленной пастью в образе, от которого дико верещит какая-то девчонка в первом ряду стоящих. Столько людей, а той, кого я хотел бы видеть, нет даже в мыслях. Словно оборвалось, отмерло, ни лица не вспомнить, ни голоса, только злость, поднимающаяся изнутри, только крик, только бездонные глаза, полные ужаса. Вокруг все те, кого невозможно запомнить. Молодой парень с криво остриженными волосами, трясущий в воздухе глухо забитой татуировками рукой. Пара азиатов, которых никогда не ожидаешь встретить на таком сборище. Блондинка, приятная, миловидная, таких берут только на ресепшен, чтобы улыбалась и выполняла минимум полезных функций. Латинос, перемотавший голову банданой с логотипом «DopeMan». Много чернокожих. Чуть меньше белых. Лица, смазывающиеся в одно пятно. Руки, вырывающиеся над головами. Сидящая в отдалении Зи, как в замедленной съемке поднимающаяся с места и закрывающая рот обеими руками словно в страхе. Обрюзгший мужик с прической реднека, запястье, как моя нога, в кривых пальцах рукоять пистолета, их сейчас на каждом шагу достать можно, школьницы с лентами герл-скаутов продают их даже монашкам за половину цены. Чей-то восторженный или испуганный крик. Не разобрать. Я слишком много криков слышал за последние несколько дней, так много, что перестал их различать, перестал понимать, какой раздается в моей голове, а какой пытается пробиться в нее снаружи.
Такие моменты никогда не откладываются в памяти.
Почувствовал отдаленно удар в грудь, словно неловко толкнули локтем на перекрестке и нужно сделать шаг в сторону, чтобы сохранить равновесие, поймал, как нечто, происходящее не со мной, короткое жалящее прикосновение к шее, ровно как ухватило насекомое или прижег случайно сигаретным пеплом, не рассчитав, что поднявшийся ветер гоняет ошметки сгоревшей бумаги и табака на знатные расстояния, и даже рукой захотелось смахнуть подальше, чтобы не скатилось горячим за ворот и огнем не занялась футболка с чужого плеча, но вместо этого под ладонью оказалась спина или чье-то плечо, не разобрать, под пальцы ткнулось человеческим теплом и устойчивостью в то время, как весь мир решил опрокинуться, разворачиваясь вокруг себя, и встать над головой перевернутым стаканом с изломанным белым светом сквозь грани.
Мелькающее лицо сквозь глубинную серую поволоку, белое, словно высветленное, выдранное, с критически выкрученной яркостью, четкостью, резкостью, дрожащее горьким багровым и кислым синим по краям, размытое, дрожащее, дребезжащее на грани слышимости в мелкой пыли чудовищного шуми и свиста, грозящего разорвать барабанные перепонки с секунды на секунду, в нем теряется, как в доброй контузии, последнее ощущение реальности происходящего и смотришь, будто со стороны. По каким-то рассказам составляешь, что произошло. Сверяешься с новостями, спрашиваешь, уточняешь, но в тот самый момент нет ничего, кроме эпилепсии мира вокруг и странного, тупого ощущения в теле, какое бывает, если дурно спать и отлежать к утру все конечности. Больно никогда не бывает сразу. Боль приходит спустя секунды, но кажется, что ей требуются часы.
Остановка дыхания?
Такие моменты навсегда стираются из памяти, оставляя после себя только тяжелое, странное чувство с левой стороны груди, которое не можешь уловить и прочувствовать сознательно, и только в болезненных снах с ледяной испариной на висках еще могут повториться, протянув тончайшие надорванные нити из самой глубины усталого, вымочаленного подсознания, стремящегося только к одному в попытках отбросить все это, избавиться, как от чумной горячки, от черной тени, каждую ночь становящейся чугунными лапами на трескающуюся от гнилостного напора с горячим смрадным дыханием градь, от тени, что прядает острыми ушами и скалит желтые в черных трещинах зубы, падая душной слюной по горлу, от псины с поджатым голодным брюхом, мнимой к каждому третьему сну, от человека с раскроенной леской шеей, от чумной морды за плечом не скрыться и не сбежать, придавливает к мокрой простыни, не дает вдохнуть, и никакой огонь ее не берет, никакой жар не отгонит, выставленными вперед руками не остановить равнодушный неуклонный натиск, когда начинается в стылом крошеве под веками иссушающая буря и не поглощает под собой без шанса самостоятельно сделать вдох и обрести надежду на спасение, и на утро, на стылое тусклое утро ты больше не похож сам на себя, ты - чья-то иссушенная, выжатая без остатка оболочка со стянувшей скелет пожелтевшей кожей, лопающейся от легчайшего прикосновения.
Такие моменты живут в тебе смертью, поднимая голову всякий раз, когда ты становишься к ней ближе еще на шаг.
Ты - тело в черном мешке.
Липкое ощущение плотного пластика.
Запах сожженного старого матраса.
Жар окутывает со всех сторон.
И от него становится безумно холодно. От этого холода сводит зубы, сковывает конечности, парализует.
Стучит.
В затылке.
Чье-то лицо.
Остановка.
Остановка дыхания.
Остановка пульса, сердцебиения, работы мозга.
Ты закрываешь глаза и кажется, что так и нужно.
Ты засыпаешь.
Где-то, где еще не был, но куда всегда приходил.
Ты замираешь.
И уходят все крики, все взгляды, мельтешение, движение, волнение, остается только собранный в это мгновение мир, сжатый до предела, за которым ничего нет и после которого ничего не должно быть, и длится это мгновение бесконечно, что успеваешь задуматься. Нет никакой жизни, проносящейся перед глазами. Нет никакого черного туннеля с белым светом в оконцове, пока перед глазами не начинает темнеть. Нет ничего, только перевернутый мир, в котором все замирает, сжимается со стоном скручивающейся пружины, и где-то в алмазном белом искрящемся молчании ты не чувствуешь ничего, кроме колкого, мелкого, звенящего как битое по обочине далеких дорог бутылочное цветное стекло, странного нестерпимого тепла, расходящегося изнутри, распирающего до судорожной истеричной боли тонко воющие от натуги вены, заполненные мерцающим крошевом с вязкой солонцой безуспешно ищущей выхода лимфы, порождающей ритмичное немое сплетение автоматических телесных процессов.
После остановки сердца мозг живет еще несколько минут. Секунд. Такт-такт.
Такт-в-такт.
Такт.
Так.
Та.
Т.
Time.
Красное.
Я помню красное.
Мир взрывается, когда сжатая пружина расправляется во всю мощь и все затапливает нестерпимая боль, от которой хочется взвыть во все легкие, но дыхание перехватывает не хуже глотка паленой сивухи, и все, что остается, только пытаться схватить ртом воздух.
Я помню красное.
Красная женщина в багряной одежде тонко сжимает алые губы, пускает карминовую кровь, смотрит прямо и ровно кирпичным крошевом взгляда, красная полоса, черта, линия, тончайшая красная линия от виска до пульса, охлесты вздувшихся, перепутанных черно-красных вен, вывернутая наизнанку пурпурная откровенность и испепеляющая жаром безысходность - все в одной единственной, но ослепительно яркой вспышке на глубине красных зрачков, сузившихся в острую точку, в каждом лопнувшем сосуде, в каждом ссохшемся капилляре, я помню в перевернутом мире красные полосы по краям зрения и проносящиеся над головой красные лампы дневного света, я помню красные руки, но не могу собрать все это в одном времени, словно пленку неровно порезали ножницами и склеили, как придется, где-то внахлест, где-то с кадрами из другого времени, и сквозь красные лица проступает белое свадебное платье, нож в темной подворотне, лежащая на постели темнокожая женщина, железные прутья койки, разбитое зеркало, пенная вечеринка, нехватка деталей. Все это беззвучно и оглушительно громко. Сквозь звон и скрежет.
Я чувствовал.
Я снова начинал чувствовать.
По горлу вверх медленно потянули леску с рыболовным крючком.
 

{ The dark side
of the moon is eminent...
Because you can't escape fate}
- - - - - - - - - - - - - - - - - - -
[25.04.2017]
в н е ш н и й   в и д
Я помню.
Теперь я все помню.
Развод. Крик. Каспер.
Все в обратном порядке.
Вплоть до стрельбы в школе.
И Триша, умирающая на полу класса, но выжившая.
И Триша, умирающая посреди лофта, но сбежавшя.
Впервые ее имя возникает в моей голове только теперь. Впервые я могу разобрать ее лицо, могу вспомнить, как выглядят полные губы, как поднимается на вдохе грудь, как вытягиваются руки с узорами татуировок и тонкими браслетами на запястье, как она говорит, как движется, как смотрит - пространство расширилось, позволяя взглянуть дальше, чем ее глаза, но мне этого не требовалось. Мне было достаточно и того.
Прошло чуть больше недели с того момента, как я открыл глаза в больничной палате и попытался сделать вдох, но вместо этого едва не задохнулся, захлебываясь рвотными позывами и невозможностью сообразить, где я, что со мной происходит, почему в голову словно натолкали стекловаты и от чего в голове так грохочет, как после хорошего концерта под басами из разбитых колонок. Прошло чуть больше недели и внимания ко мне начало становиться все меньше: перестали подбегать каждые полчаса медсестры, перестал заходить три раза в день врач, ведущий меня на протяжении всего времени, проведенного в вегетативном состоянии, перестало болеть и судорожно неметь все тело. Прошло чуть больше недели и я уже начал выходить на улицу, чтобы «стрельнуть» у кого-нибудь сигареты и практически перестал просыпаться с утра, пока у меня в очередной раз брали кровь, чтобы проверить динамику состояния. Они говорят про то, что я был в коме больше двух недель, но я помню только красный свет, заполняющий все вокруг, и глухой мягкий удар об невысокую сцену. Они говорят про то, что мне сильно повезло в том, что ни одна из пуль не повредила внутренние органы и что кома - лучше, чем пересадка печени или легких, но я помню только толчок в плечо, неловко отбрасывающий назад, и попытку сделать шаг, чтобы устоять на ногах. Они говорят про то, что обычно долгая кома оборачивается инвалидностью и лишь немногим везет быстро встать на ноги, но я помню только то, что первые дни не мог вставать на ноги  и двигать левой рукой. Помню, как кто-то разговаривал со мной - я быстро вышел из кризиса. Окурки сигарет и косяк, второпях забитый в щель на подоконнике - приходила, может быть в компании с новым дружком, Тэсса. Цветы, которые впору приносить к высокопарному памятнику - наверное, итальянка Нарцисса, с которой мы только начинали знакомиться и работать. Бандана с логотипом «DopeMan». Забытая книга и детский рисунок, оставшиеся, наверняка, от не способной остаться равнодушной Зи и ее дочери. Какие-то вещи, которые оставляют за собой люди. Чьи-то прикосновения и голоса. Мысль о том, что бедовое окружение могло беззаботно выпивать прямо здесь, в палате, пока я лежал овощем без движения и реакции, вызывает у меня первую усмешку в новом состоянии. Это первая мысль, которая прошла сквозь мою голову. Простая, как центовая монета. Не тяжелое размышление о том, как и почему все произошло, но усиленная попытка вспомнить, кто стрелял и что кричал, не переживание о разводе и разбитом зеркале в лофте, как о символе расколовшейся восхитительной лжи, а усмешка о том, что придуркам из новой жизни воли не давай, а позволь только накидаться в тепле и без ветра, который мешал бы раскуривать очередной косяк, забитый черт знает чем, от шмали до мышиного дерьма.
У меня не было родственников, которые пришли бы проведать и убедиться, как я прихожу в себя и как восстанавливаюсь, кроме Тэссы и Зи, за последнее время ставшей мне гораздо ближе, чем в свое время была родная мать. Как бы ей понравилось хоронить меня во второй раз? Второе надгробие, облитое красной краской. Такой же, как и весь дом. Только дому Хокли повезло в то время остаться нетронутым, не моему - с мыслями об этом я закуриваю, собирая по палате оставленные мелкие вещи. Тайлер тоже здесь был, но едва ли курил или читал молитвы в духе своего прокаженного отца, нет, скорее забежал на несколько минут справиться, не двинул ли я еще на тот свет. Но ни ему, ни кому-то другому я не сказал о том, что меня выписывают. Мне плевать, что придется без денег и в черт знает какой одежде добираться до дома - во мне нет никакого желания, кроме стремления быстрее покинуть стены госпиталя и остаться наедине с собой на улице. Наедине с ненавистью, которая вернулась третьим днем после того, как я открыл глаза. Если мне когда-то и хотелось опуститься на самое дно, то именно сейчас. Вокруг меня еще светлые больничные коридоры, но я представляю обшарпанные стены и затхлый запах. В руках пластиковая шариковая ручка, которой я подписываю бумаги на выписку со своей стороны и мысленно пересчитываю деньги, которые теперь придется заплатить этому месту, но представляю в это время шприц, которым пускаю по вене героин. Никогда не ширялся раньше. Вены, должно быть, как магистрали. И никогда не поздно начать.
До полного восстановления, говорят они, потребуется еще время. И это при том, что мне «повезло». При том, что из кризиса я вышел меньше, чем за сутки, при том, что не началось осложнений, при том, что молодой организм хорошо перенес операции и их последствия уже позволяют мне перемещаться на своих двоих, через неделю, может быть, буду бегать, через месяц левая рука вернутся в полную форму. От ссадины на нее остался только след свежего шрама. Место для новой татуировки. Я не думаю о том, что мне повезло - или не повезло - я уверен в том, что так и должно быть.
Я не бессмертный.
Но я не могу умереть.
Не так и не сейчас.
С собой из вещей у меня практически ничего нет - футболка, которую кто-то принес в палату и оставил лежать на стуле, кофта, на которой осталась кровь, штаны, обувь - все с того дня, когда мир опрокинулся и начал казаться красным, и сохранился в памяти именно таким, не позволяя настоящим цветам занять свои места. Наушники, которые кто-то оставил. Вещи людей, оставленные, чтобы вернуться. Как монетка в фонтан. Сложенный пополам рисунок Дженни я убрал в карман джинс, сложив пополам.
Кома? Хах. Никогда бы не подумал, что смогу провести столько времени, не соображая, что происходит вокруг и как выбираться из этого, не приложив к этому собственную руку. Я помню человека, который стрелял - какой-то деревенщина, облезлый и серый, я ухватил его фигуру краем глаза и практически не отметил в тот момент никаких деталей - но меня не волнует, что с ним стало после выстрела. Его успели схватить и затоптать прямо там, на месте, или дружки здоровяка «Наркоторговца», увешенного цепями не хуже мемориала у городской ратуши, долго и убежденно выбивали из мудака последнюю дурь, или, может быть, кто-то позвонил в полицию и сейчас ведется следствие, но ко мне решили обратиться в последний момент, потому что вопросов навроде «вы запомнили стрелявшего» я не помнил, а может быть задержали его на месте и сунули на заднее сиденье служебного автомобиля, спасая тем самым от немедленной расправы находящихся поблизости людей, никогда не способных оставаться безучастными. Не знаю. И даже не планирую узнавать.
На выходе из госпиталя, отойдя на несколько метров шаркающей тяжелой походкой, я снова закуриваю из опустевшей пачки последнюю сигарету и пытаюсь прокрутить между пальцев левой руки дешевую пластиковую зажигалку, одолженную бородатым хоуми из соседней палаты, но она выскальзывает, падает на асфальт. Поднять бы. Но наклоняться тяжело, а приседать не хочется. Дерьмово все как-то и погода на улице оставляет желать лучшего, грозя с минуты на минуту разразиться отвратительным весенним дождем, промозглым и серым. Дерьмово.
Охуительно унылый пиздец вокруг, приправленный видами города, в котором пошло что-то не так.
От пинка зажигалка отлетает на несколько метров в сторону парковки, отвратительно-задорно подскакивая по асфальту.
Под ноги невысокой рыжеволосой женщины, стоящей неподалеку от своего автомобиля.
Самое странно мое знакомство за последнее время.
Настолько непохожего на все мое ближайшее окружение человека найти было бы трудно: слишком культурная, всегда с идеальной прической и в аккуратной одежде, не пьяная, в окружении приятного запаха духов, а не горького от старого сигаретного дыма, и даже в сравнении с активно следящей за своим парадным образом Зи итальянка вела на десять очков вперед. Но она взялась за работу со мной, а потом - приезжала в больницу. К знакомому. Практически случайному, по стечению обстоятельств. И приехала встречать сейчас. В недавнем разговоре я обмолвился, что вероятнее всего меня будут выписывать двадцатого и я едва ли попрошу подержать меня под наблюдением врачей подольше, и Нарцисса то ли решила, что эта дата точно определена, то ли сочла, что я в любом случае постараюсь свалить при первой же замаячившей на горизонте возможности. И оказалась права.
Молча подойдя к машине, я изобразил кривую улыбку, идеально подходящую неловкой, странной ситуации.
Она ведь наверняка уже знает о разводе - я нес какую-то пургу, пока был под лекарствами, рассказывал про документы, про ссору, про все эту хрень, может быть даже про кровь на полу и старый диван, и про свои планы убиться к чертовой матери в первый же день, как смогу держать что-то в руках. Но не знает о причинах. Никто, блять, не знает о причинах. Я выбрасываю сигарету под ноги, тушу носком кеда и не двигаюсь, когда итальянка осторожно и молча обнимает меня за плечи. Кажется, что понимает. Кажется, что знает.
— Рад тебя видеть, — приобнимая Нарциссу правой рукой, я первый прерываю молчание, — я пройдусь, — но мой севший голос, кажется, не оставляет никаких сомнений в том, что я не просто не дойду до дома - я в принципе не собираюсь туда идти, я готов выбрать любое направление из всех доступных, лишь бы там не было стен, и потому не приду к Тэссе с просьбой уступить кусок места на матрасе, не пойду к Зи, которая начнет пытаться вправить мне мозги привычным ей радикальным методом, не пойду к приятелям, к знакомым. В эти секунды я слабо представляю, что могу и, главное, чего хочу сделать.
Это говорит ревность - к вещам, к собственности, прикасаться к которой без спроса нельзя было никому. Никому, кроме меня. Собственность, на которую только я имею полное и безраздельное право и не какому-то мстителю городских масштабов вмешиваться в это. Я поджимаю нижнюю губу, под которой остались шрамы еще со времени свадьбы, и стараюсь не думать о том, насколько в то время был счастлив. Все, что я делал. Все, что я создал. Моими руками, моим разумом. Я должен был закончить это также, как начал, но вместо этого стою на выходе из городского госпиталя лицом к лицу с женщиной, не знающей всей подоплеки, но отчего-то готовой пойти на контакт и поддержать человека, чьего имени даже не знает.
Тэсса сказала как-то, что Трой - дурацкое имя.
Мне оно тоже никогда не нравилось.
В конце-концов, это ведь просто имя.
Но было с ним связано что-то правдивое.
Недоумение - то, что я испытывал сейчас.
Сомнение - то, что находилось со мной плечом к плечу под этим сереющим небом с мелким сумрачным накрапом.
Может быть, мне стоило убить ее до того, как он все сломал?
Пошел он нахуй.
Не человек. Ничтожество.
Я просто хочу заглянуть ему в лицо и спросить, какой этот ублюдок веры - чтобы знать, к какому богу он отправиться после того, как встал на моем пути. Влез в мою жизнь, не представляя, что проповедник Хокли прав. Отнял у меня Тришу. Мою.
От цветов, оставленных в палате, пахло точно также, как сейчас - от стоящей рядом Нарциссы. У нее была другая жизнь, о которой я мало имел представления: поездки, встречи, работа, Микки, который нас познакомил и свел, все то, к чему - я никогда в это не верил - у меня вдруг появилась возможность придти. После репетиций, записей, обкаток, подбора бита и замиксовки. После выступления. Бандану «DopeMan» я сейчас подцепляю пальцами, чтобы спустя небольшое промедление намотать ее вокруг запястья на левой руке. Не задалось как-то, с выступлениями.
Как бы сильно ты не изменился, всегда найдется кто-то, кто сможет узнать тебя в лицо. Может быть, с подсказкой, может быть, с чьего-то прямого указания, но, в конечном счете, он стрелял не в кого-то рядом, не в одного из чернокожих реперов, а в меня и едва ли причина этой пальбе то, что я белый. Шансов один против сотни.
Приветливо распахнутая дверь автомобиля вызывает желание уйти.
Но я заебался настолько, что молча сажусь на пассажирское сиденье.

Состояние стабильное.
И что это значит?
Почему врач так сказал?
Это действительно так?
Или, может быть, у них кто-то не так с оборудованием? Или ведущий врач говорил неправду? Но к чему ему врать? Состояние стабильное. Что скрывается за этим простым словом? Стабильный. Такое слово. Что оно значит для меня, к чему привязывает, на что обращает? Стабильный, то есть устойчивый. Находящийся в равновесии даже на самом остром краю. На грани падения. Падение. Состояние стабильное. Горький дым - врачи запрещают курить, но в салоне недешевого автомобиля нет людей в белых халатах и с фирменными бейджами на декоративном отутюженном кармане - привычно, по-знакомому щекотал нёбо, просачивался густо вместе с дыханием в легкие, но вкуса его я не чувствовал совершенно, словно забыл, узнавал с начала, будто первый раз на заднем дворе школы, одна за другой ассоциативные панельки развернутых блоков. Курение - в нем только мерные однообразные движения - отнять сигарету от губ, выпуская светлую серую размытую струйку дыма, снова коснуться обветренными сухими губами горчащего фильтра, втягивая новый глоток напоенного никотином и запахом разбитого пересохшего табака воздуха - помогали сосредотачиваться даже в самых нестабильных, неуравновешенных, не устойчивых ситуациях, я курю большую часть своей жизни, с одиннадцати лет, не прерываясь надолго даже после того, как суд вынес обвинительный приговор и желание сбегать в угол покурить сменилось связями с контрабандой и постоянными угрозами от людей в форме охраны, и не вижу смысле останавливаться сейчас, даже несмотря на то, что одна из пойманных грудиной пуль была в нескольких сантиметрах от того, чтобы отбить край правого легкого. Компрессионная травма, жидкость, операция, кома. Но этот день я вновь встречаю с сигаретой. Потому что они сказали - «состояние стабильное». Наверное, мне просто не может стать хуже. Наверное, лучше мне тоже без веской причины не станет.
Коротко качнув головой, я называю адрес.
Это быстрая борьба с собственными желаниями.
Я живу там? Да.
Это мой дом? Нет.
— Не знаю, — мне остается только неопределенно пожать плечами, отворачиваясь к окну так, чтобы упереться лбом во внутреннюю часть автомобильного крыла. Никакого ощущения, как отмерло: самочувствие на уровне уловных рефлексов и базовых человеческих функций.
В сознании теплится боль. Она приходит каждую ночь, сворачиваясь на груди тугим комом, забираясь под прицел у самых глаз, раскачиваясь в истерии вслед за маятником морского буйка, садясь у подломанных колен с материнским теплом и равнодушием палача, накинувшего на шею чернильную петлю обрезанного обесточенного провода. Крысиный хвост его обжимает гортань изнутри, стремясь продавить под адамово яблоко, закусить им с хрустом под зарождающееся болезненное утро, начинающееся всякий раз разрывающим грудь кашлем.
Это очень похоже на то, когда ты долго бежишь, потом останавливаешься отдышаться и видишь, что ты один. Никого рядом. Никого впереди. Никто не гонится, не преследует, не пытается схватить за руку в попытке задержать или выкрутить до ослепительно белой боли запястья, нет никого внутри, кому принадлежал бы вдруг до одурения спокойный и ровный стук сердца, нескладный, чуждый сбившемуся ошпаренному дыханию, не вьется над головой бесноватой мысли, толкающей на следующей шаг по примерзающему к босым ногам асфальту, не преследует надсадное волнение без шанса передохнуть и осмотреться, нет ничего, кроме тебя в рвущемся, как мокрая до прозрачности бумага, пространстве, никаких проблесковых маяков и красно-белых рябых отбивок по обе стороны от дороге с резким уклоном в поворот, движение по кругу без остановки на протяжении часов, суток, недель, абсолютный серый рассинхрон всепоглощения, странная дорожная разметка, черные-белые прерывистые полосы, узкая треугольная перспектива упирается в сияющий четкий горизонт, выдернуть шнур, выдавить стекло сквозь бесконечно долгий сиплый вдох, от которого едва не уносит крышу, и снова тянет грузно вниз.
— Что? — не оборачиваясь спрашиваю я продолжение фразы, когда в тихом салоне звучит голос итальянки - может быть, вздрагиваю от неожиданности, отвыкший от общения, — в нормальном состоянии, — и огрызаюсь совершенно беззлобно, с неровной усталостью, не оставляющей никаких сил на то, чтобы испытать хоть сколько-нибудь яркие эмоции от едва не случившейся аварии - только дергает вперед, вбивает в плечо ремень безопасности, да нагоняет отстраненную, как чужую мысль о том, что у меня нет водительских прав и хоть каких-то перспектив ими обзавестись. Но она продолжает. Собирается с мыслями, с духом, в борьбе с каким-то внутреннем волнением и переживанием, чтобы переступить через него и выпалить не терпящее возражения «я решила на время переехать к тебе», которое обескураживает настолько, что я не сразу могу найтись с ответом. Более странного решения я не мог себе представить, — да ты шутишь, — начал было я с усмешкой, но итальянка подняла руку, вынуждая замолчать на половине фразы и в ответ изобразить точно такой же жест с поднятыми вверх раскрытыми ладонями: «сдаюсь». Как детская какая-то шалость, забава без оглядки, что будет, чего не будет, не важно уже, решила ведь.
Так бывает?
За двадцать лет у меня не было друзей, кроме Хокли - друзей настоящих, к которым что в глубокую ночь, что в раннее утро моешь по-псовьи прибиться, не опасаясь быть выставленным за дверь, у которых не зародится неверного вопроса или саднящего сомнения, и даже Зи, встретившая на пороге новой жизни, была иной, совсем иной при всем своем радушии и внимании. И Нарцисса... сминала, переписывала привычные мотивы так, как заблагорассудится. Играла в пятнашки. Туда, обратно, я просто возьму свои вещи и перееду в район, который повергает меня в ужас. Потому что я ничего о тебе не знаю.
У дверей квартиры встречает потемневшая, бурая цепочка кровяных мелких капель и я невольно сжимаю кулак, на котором остались отметины после удара в зеркало, но не произношу ни слова, пока вожусь с ключами, подбирая к замку. Открываю дверь, мыслями погруженный в сомнение - но так ведь бывает? - о странном, не укладывающемся в моей голове решении этой женщины. Человека из другого мира, иного круга, совершенно противоположного склада характера и окружения жизни. Ей ведь неприятно находиться здесь. В этом районе, на этом этаже с оставленными кем-то пустыми бутылками возле мусоропровода, за этой дверью, через порог которой переливается запекшаяся кровь, собравшая на себя всю возможную пыль.
Закуривая очередную сигарету, я молча, без интереса окидываю разворошенный, что то осиное гнездо, лофт.
Сорванные шторы. (Их шила моя подруга.)
Разбитую посуду. (Не приближайся ко мне.)
Разбросанные вещи. (Как я тебя ненавижу.)
После глубокой затяжки пепельный столб, нарастающий на конце сигареты, все же обломился и, разрушившись на лету в несколько сегментов, упал на пол, покатился в сторону от нервного сквозняка, избавляться от которого никому не пришло в голову за все то время, что в этом месте еще теплилась придуманная, выжженная, искусственная и насквозь лживая жизнь, валяющаяся теперь вспоротым брюхом наверх, гниющая, разлагающаяся.
Есть в каждом из нас что-то такое, о чем мы даже не подозреваем.
— Здесь все можно выкидывать к чертовой матери.
Зажав сигарету между губ, я неловко стаскиваю с плеч толстовку - движения скованные, словно между суставами проложили прослойку из ваты, но краем сознания я понимаю еще, что это всего лишь остаточное действие обезболивающих, содержащихся в выписанных мне лекарствах, призванных как можно быстрее поставить меня на ноги, чтобы я мог работать и обеспечивать страховку, из которой ушла чудовищная сумма на лечение. Чтобы снять футболку, сигарету приходится положить на треснувший невысокий стол. Просто так, без пепельницы. Стянув ее через голову, я на несколько секунд замер, поднес со странным, не выраженным чувством руку в груди, провел сверху вниз до живота, чувствуя под ладонью свежие, выпуклые шрамы, которые глазом не видно из-за плотного полотна разномастных татуировок.
Я достаточно сильный для того, чтобы выдержать все это. Я всегда был сильным, знаешь? Всегда буду. Именно поэтому я сейчас стою на ногах и могу курить, не боясь, что свалюсь на пол в новой потере сознания, именно поэтому меня выписали раньше срока, поддавшись на подкрепленные анализами заверения, именно поэтому мне так странно принимать помощь от Нарциссы - я не считаю, что мне это нужно.
— И одежду, и все это дерьмо, — киваю в сторону брошенных на пол вещей.
Какие-то порванные книги. Сожженные фотографии.
— У соседей, — я прохожусь по лофту, огибая диван, подхватываю с подлокотника фирменную бутылку с холодным чаем, срок годности которого наверняка уже давно истек - отвинчиваю пластиковую крышку, чтобы сделать большой глоток, запивая сигаретный вкус во рту и почувствовать себя хоть немного более живым. Желание пить не отпускает с первого дня, как я пришел в чувство. Говорят, это от лекарств. Говорят, скоро пройдет и я вернусь к нормальному режиму. Но пока я выпиваю весь холодный, отвратительно сладкий чай до дна, ощущая, как хотя бы физически мне становится лучше, — у них точно есть стиралка, — отставляя опустевшую бутылку на стол, рядом с успевшей потухнуть сигаретой, я оборачиваюсь обратно к Нарциссе. Движения замедленные, как под толщей воды. Тяжелые. Гулкие.
Глаза в глаза.
Мы друзья?
Приятели?
Знакомые?
Кто?
Собралось.
Сломалось.
Оборвалось.
Рассыпалось.
Бесцветные безжизненные губы, ломая кровяную корку свежего соленого ожога, растянулись в дрожащей, сухой улыбке, потянули кожу в стороны, вслед за приоткрытом на вдохе ртом. Это просто шаг навстречу - и я крепко обнимаю практически чужую женщину, практически случайную знакомую, практически случайную встречу, зарываясь лицом в спадающие на плечо пламенно-рыжие волосы, обнимаю беззвучно, но навзрыд, на разлом, на тягость, закрывая глаза и переставая дышать этим запахов моих дешевых сигарет с дерьмовым привкусом и ее тонких цветочных духов с легкой памятью итальянской истории, я обнимаю ее так, словно есть в этом спасение, кроется какой-то ответ, решение верное, безоглядное, стоит только сомкнуть исколотые катетерными иглами руки за ее спиной и прижаться теснее в спокойствие, безопасность, иллюзорную защищенность, чувствуя, как по ногам от пола поднимается ледяная вода непроглядной черной лжи, отсекает по щиколотку, по колено, по пояс.
— Меня зовут Трой, — в повисшем молчании даже мой шепот звучит оглушительно громко. Практически криком, — мое настоящее имя - Трой, — и в горле не замирает комок. Не екает в сердце, не накатывает паническим приступом, и только чудовищное ощущение ледяной воды с опущенными в нее проводами с бьющим током, — Трой Лэйхи, — под языком не появляется кислоты или горечи. Холодное спокойствие - не апатия, не отчужденность, но принятие надобности, необходимости ровно к этому времени, сейчас, а не минутой позже, сегодня, а не на следующей неделе, здесь по наитию без оглядки и просчета, а не в каком-то ином подготовленном пространстве.
Слова никогда не теряются в пустоте, а, наоборот, отражаются на судьбах, подобно камням, отскакивающим от стенок колодца.
Есть еще время отказаться.
Есть еще время спрыгнуть с тронувшегося поезда.
— Я родился в городе Литл-Рок, — не размыкая рук. Не двигаясь с места, — в штате Арканзас, — когда-то давно: пестрят один за другим заголовки, пишутся от руки спорые опровержения, бегущая строка мерцает, выделенная красным, на кладбище, наплевав на погнутые, надломанные прутья кованых оград, толпятся люди, шумят пересуды, мелькают в воздухе чьи-то руки, газетные вырезки, диктофонные ленты, засвеченная пленка, на другом конце города уже совсем другие люди с легким сожалением выключают экран телевизора, до того работающий в беззвучном режиме, и перекидываются простыми фразами, там, если затаиться, можно услышать беззлобные смешки, но здесь, в глухой и затхлой комнате, воздух которой не успело разогнать воздухом из распахнутого окна, все звучит настолько обыденно, как зачитанное по статье в интернете, — я учился в школе имени Джорджа Вашингтона, — опуская голову ниже, я прикасаюсь лбом к плечу Нарциссы, — я вышел из тюрьмы двадцать шестого августа.
Растянутый в вечность миг, когда все рассыпается в прах, кровавую пыль в костном основании перед самым своим концом надрывно стрекочет, как в ночной траве сверчок, скатывая капли по выкованным чугунным стеблям к прогоревшей пепельной земле. Все окружающее тепло - оранжевое, оранжев и свет, льющийся в просоленную рану сознания, сочный кислый вкус безумия, ударяющий в потолок, а затем падающий на измаранные простыни, окрашивая их своими отблесками. Неподвижная фотография, на которой кожа тронута этим низким светом.
Мой мир не ломался.
Мой мир - самое прочное, что может быть сотворено.
— Я восемь лет провел за решеткой, — на несколько секунд я крепче сжимаю Нарциссу в своих объятьях, — ты ничего обо мне не знаешь, а? — смеюсь устало, без сарказма или ехидства, — а хочешь помогать? — и отпускаю женщину, но не отхожу от нее, — мне двадцать лет - вот все, что ты знаешь? — развожу руками, — ты как родственная душа, вроде, хах? — странное, болезненное ощущение нереальности всего происходящего. Как будто кто-то ставит сценку в школьной спектакле, но тебе об этом ничего не сказали, хоть и дали одну из ведущих ролей. Сценка называется «Несчастного в беде» и идет с пометкой «не оставь» мелким шрифтом, но ни несчастным, ни в беде я себя не считаю, не обнаруживаю, но пройдет час, другой в этой гребанной квартире и все, чего мне будет хотеться кроме воды и курева - закинуться наркотиками. Чтобы забрало не хуже, чем больничные лекарства. Чтобы онемело все к хренам, чтобы не чувствовать ничего, не думать не о чем. Вряд ли это все закончится апоплексическим ударом.
И за все это время.
За все это чертово время.
Я не вспоминаю ее имени. Не вспоминаю ее голоса. Меня не трясет, не бьет изнутри дрожью, сирена ярости на произошедшее не впивается остервенело в виски. Только мотает слегка. Давит.
— Хочешь, я расскажу тебе? — без улыбки вскидываю вопросительно бровь, — сделаешь кофе?

ivet ✖ wes
loft
18'10'17

Son Lux — Easy
в н е ш н и й   в и д

Умирает.
В лофте тихо и, несмотря на открытое окно, нестерпимо душно — проветрить бы по-человечески, но никому это не нужно. Меня, во всяком случае, все устраивает. Я ничего не замечаю вокруг, чтобы испытывать хоть какой-то дискомфорт. Я делаю что-то настолько автоматически, что это не откладывается в памяти. Никак не фиксируется.
Каково это, чувствовать, как тебя давят живого, когда ты уже не можешь вдохнуть, а кровь хлещет из носа и рта, и последние звуки, которые ухватывает улетающее сознание - хруст ломающихся в теле костей: ребра, рука, бедро, нога, щека, гребаный твой череп?
Теперь я знаю, но мне некому об этом рассказывать. Я никого не хочу видеть. Никого не хочу слышать. Ни о чем не хочу знать.
Не лицо — маска чужого человека, пустыми холодными глазами сумрачно поднимающаяся напротив в грязном, заплеванном зеркале, сквозь удушливо тяжелый дым, собирающийся по полому змеистыми желчными жгутами, и в нервном движении ссохшихся губ не разобрать ни отвращения, ни смертельной усталости, в блевотном смешении дурных отказов методично собирается все сразу и ничего одновременно, и сколько не пытайся провести ледяной от осеннего холода ладонью по лицу, по призрачной мутной пелене, пепельной склизкой пене, ничего не поможет, с места не сдвинется, в легких не расправится, а лишь качнет тяжелым маятником в городскую дешевую гниль.
У меня глубоко запавшие глаза в темные провалы бессонных синяков и острые худые скулы.
За последние дни я ничего не ел.
Только пил.
Курил.
Пальцы желтые от никотина, на нижней губе собралась уродливая кожаная корка, время от времени отзывающаяся легким уколом проступающей сукровицы, изо рта пасет старым пивом, дешевой водкой, сигаретами, травой, мятной жвачкой, палеными тухлыми запахами, собирающимися в чудовищный перегар.
Огромный мир за окнами девятиэтажки — замер.
День, ночь, утро, вечер.
В глазах стеклянное крошево.
Мелкокровное месиво лопнувших капилляров.
Мне нужно, — говорю я, не слыша, как тонет голос в гулких мазутных мыслях.
Мне нужно. Мне нужно. Нам нужно.
Таким я открываю дверь, за которой раздается крик знакомого голоса, и таким я оказываюсь запертым в клетке дверного проема, сквозь который темнота, скопившаяся в погруженном в сумерки лофте, стремилась пролиться в светлый коридор и погрести под собой лестничную клетку, железные перила, двери лифта, железную табличку с цифрой «9», залитой яркой красной краской с расчетом на слабовидящих людей.
Таким я вижу себя в зеркале последние несколько дней.
Неровный в дребезжании контуров дверного проема мазок белых растрепанных волос, острый порыв в надсадном крике, смутно знакомые черты лица дробятся на отзвуки в попытках сложиться в неясное действие, на вдохе без выдоха я коротким шагом отступаю назад и наклоняюсь корпусом, словно испытываю трудности с тем, чтобы удерживать свое тело вертикально, а голову прямо, я загораживаю лицо мелко дрожащей ладонью в серой сетке свежих шрамов от мелкой дроби разбитых вещей и до хруста моляров сжимаю челюсть в шипящем, холодном плеснувшем ненавистью коротком: «заткнись». Ничем не окрашенном «закрой свой рот». Сквозь вскрытые чужие раны расколом идет мое исступленное самоуничтожение, длящееся без деления на часы и минуты удушающей монотонностью день за днем от звука первого выстрела до грохота последнего, и я делаю еще один шаг назад, наступая босой стопой на бутылочный осколок, неровным краем впивающийся в кожу, но не способный ее разрезать, я отмахиваюсь в нервном раздражении, в своем затхлом bad trip в половине дозы, потому что терпеть ее крик невыносимо. Потому что на ее вопросы у меня нет ответов. Потому что она приперлась в мой дом, где наглухо задернуты подаренные кем-то еще на первую свадьбу шторы, подпаленные снизу и вяло качающиеся от сквозняка, в унисон с которым по гладкому полу перекатываются от стены до стены пустые бутылки со сдернутыми этикетками.
— Заткнись! — я бью ее наотмашь по лицу. Ссаженные, заросшие коркой старых мертвенно-белых шрамов костяшки расслабленных, не собранных на удар пальцев не чувствуют сопротивления прохладной от уличного ветра кожи. Я кричу, по-прежнему не слыша собственного голоса. Я ору во все легкие, не понимая, что впервые не срываюсь на харкающий кашель.
Бутылки. Шприцы. Таблетки.
Взгляд фокусируется с трудом.
Мне нужно.
Я выше Ивет на голову. Если не больше.
Больше.
— Блять! — хватаясь обеими руками за голову, я вцепляюсь пальцами в обросшие, в полном беспорядке волосы, и отхожу в сторону шаткой нетвердой походкой. Не я — человек, которого не узнает никто. Сгорбленный и ощетинившийся окольцованной ненавистью, не находящей единой цели, а потому не имеющей выплеска. Сбитый с толку и взвинченный, каким не был под самой глубокой дозой или с самого жесткого похмелья, когда звук биения собственного сердца подталкивает кислотой на языке к рвотным порывам. В мгновении до того, как начать метаться из угла в угол загнанной под эпилептично мигающими огнями псиной с опаленным хребтом. Я запрокидываю голову, сжимая ее ладонями. Зажмуриваюсь, сдавливая основаниями кистей виски до боли, — ебаный нахуй! — так, должно быть, движутся погруженные в бесконтрольную шумную истерию люди, перед которыми в раз оборвались все мосты, но я не вижу себя со стороны. Не вижу, насколько страшным может оказаться человек, который сам довел себя до такого состояния, когда от прошлого образа не остается ни единого отблеска и насколько пугающим становятся движения, принадлежащие будто бы кому-то другому, случайно похожему, смутно напоминающему.
Успевшее согреться до комнатной температуры стеклянное горло пивной бутылки, стоявшей на низком журнальном столе, по которому в беспорядочной попытки что-то найти разбросаны старые совместные фотографии с Тришей — смеющейся, смущающейся, позирующей, случайно пойманной — с пепельными ошметками от затушенных рядом сигарет, не донесенных до упавшей на пол пепельницы, бьется об ладонь; я сжимаю бутылку пальцами, белеющими от напряжения, и опрокидываю в себя несколько бесконтрольно больших глотков.
Давлюсь.
Кашляю с хрипами в легких.
Я стою на коленях в тихой палате под стрекот приборов и датчиков, слушая знакомый на собственной шкуре звук.
Я стою на коленях, уронив голову поверх тонущих в больничном светло-голубом покрывале локтей.
Я стою на коленях и не произношу не слова.
Мне нужно...
— Какого хрена?! — спотыкаясь на ровном месте, я резко оборачиваюсь в сторону Ивет, но ее имя вспоминаю с неохотой, с неясным трудом, словно в голове не осталось свободного места для того, чтобы в ней что-то нашлось. Словно даже мысли мне уже не принадлежат. Даже память теперь чья-то другая. Может быть, я просто слишком много выпил. Скорее всего, я снова дошел до знакомой уже черты передозировки. Очевидно, меня трясет от недосыпа и голода, но все это обходит стороной, все это коротко возникает в расслоенном сознании и уступает место яростной возне бессвязных мыслей. В сторону девушки тычется мой указательный палец и, выгляди я иначе, этот жест мог бы стать обвиняющим. Сейчас — даже не вопросительным.
Больше похожий на покойника, чем даже на бледную тень самого себя, я стою посреди огромного пустого лофта и указываю в зафиксированном движении в сторону Ивет, выставив руку вместе с ополовиненной бутылкой дорогого фирменного пива, которое хлещу проще, чем минералку по-утру. На журнальном столе, над которым протянулась моя мелко вздрагивающая запястьем рука, лежит заряженный револьвер, притихший, как и все в этом месте.
— Какого нахрен хуя?! — несколько секунд мне требуется для того, чтобы рвануться в сторону девушки и остановиться рядом, занося в долгом замахе свободную руку. На пальце — обручальное кольцо. Тонкая полоска белого золота. Тихий запах духов Триши, пробивающийся сквозь курево, перегар, застарелый пот. Я опускаю руку, не ударив второй раз. Разворачиваюсь, потеряв интерес и запал. Мне кажется, что на бледном лице смазанными полосами появилась кровь, но я не задерживаю взгляда, а отхожу обратно вглубь лофта, неряшливо шаркая босыми ногами по полу, шатаясь из стороны в сторону в сомнамбулическом маятном движении.
Она умирала на моих руках, убитая не мной.
— Эта мразь...
Она умирала, пока меня пытались оттащить в сторону и закрыть собой какие-то люди. Охрана. Бодигарды. Отрывистые команды по внутренней связи, чей-то истошный крик невыносимо далеко и громко, сильные руки, хватающие меня за плечи и пытающиеся оттащить от Триши — от медленно стекленеющих глаз и брошенной на помертвевшее лицо глубокой тени, от приоткрытого с каплей крови в уголке рта, от рук, прижатых без толку к животу.
Она умирала, пока я сидел на асфальте, прижав ко рту окровавленную ладонь.
Разложенные носилки «скорой», гулкие разговоры врачей над головой, с характерным звуком закрывающиеся двери белого автомобиля.
Мы собирались праздновать окончание тура.
Собирались выпить в честь удачно прошедшего последнего концерта и я не выходил к зрителям, оставив это все на свою команду, на Циссу, на новых людей, которые надежно встали рядом, потому что я хотел тогда только одного — и я ушел раньше, чтобы забрать Тришу из гостиницы, чтобы отвести ее в ресторан, чтобы, чтобы...
— Блять, — к ней никто не имел права прикасаться.
Ее никто не имел права трогать.
Только я.
Только от моих рук.
Только мною созданная, мною должна была быть разрушена.
И я стою на коленях в тихой палате, держа в руках ее маленькую прохладную ладонь.
Я стою посреди лофта, безвольно расслабив руки.
И все в миг исчезает, остро, как взрыв суперновой под сомкнутыми веками.
— Какого хрена ты приперлась? — когда я произношу что-то вслух, голос звучит по-странному тихо.
Можно было бы сказать, спокойно.
Можно было бы сказать, ровно.
Не поворачивая голову в сторону Ивет, я снова подношу бутылку ко рту и делаю несколько глотков, чтобы хоть как-то прийти в чувство после оглушительной вспышки, все еще клокочущей отголоском между ребер не хуже косого лезвия ножа, но успевшее согреться пиво плохо справляется со своей задачей и оставляет только неприятную горечь на языке, похожую больше на остаток спазмолитика. Я не знаю, зачем открыл ей дверь: еще вчера я не пошевелился, когда услышал стук и надсадный дверной звонок. Не обратил внимания на сорок два не отвеченных вызова с номера Зи. На чертову бесконечную череду сообщений от Микки. На звонки Циссы. И даже если я дошел до какой-то точки кипения, о которой не мог сам догадываться, то ничего, кроме выжженного немого погоста, я больше не ощущал. Прошла ярость, в которой я ломился во все двери. Прошла обида, с которой я, как с флагом, пытался прорваться в полицейское управление. Осталась только цикличная боль. Мерная, пенная. Влажные от пота пряди высветленных волос на лбу, красные цифры кухонного таймера в бестолковом отсчете времени, вереница людей и разговоров, которые они приносили за собой, и вот Ивет.
— Чего тебе надо? — пожалуй, теперь это действительно звучит без агрессии. С невыразимой усталостью от бесплодных попыток что-то изменить и как-то исправить, с никуда не исчезнувшей злостью, не потаенной, не сдерживаемой, на выкат, но вновь без направленной ненависти. Хотя бы в ее адрес.
В ушах стучит.
Она ведь не виновата?
Пройдя несколько шагов, я устало падаю на диван. Ковыряю указательным пальцем прожженную дырку над коленом — не помню, когда и как надевал эти темно-зеленые джинсы и тем более не помню, как уронил на них пепел, но эти мысли занимают меня не больше нескольких секунд. Вчерашним утром я поднимаюсь под скрежет сигнала будильника, иду к шкафу, достаю из него эти джинсы и надеваю. Зеленые. С прожженной дырой. В таком виде я ходил в магазин и фирменная упаковка Lucky Srtrike смотрит с пола ярким красным кругом. Рядом валяется дешевая пластиковая зажигалка, потому что Zippo потерялась где-то в лофте. Фирменные ценники. Брелоки. Ярлыки.
— Вали отсюда, — без выражения и участия, занятый бестолковой пачкой сигарет, у которой неаккуратно замялся угол на крышке, я никак не подкрепляю свои слова ни жестами, не мимикой, ни обращением.