До блевотного долгий день.
Бесконечно тянущийся вечер.
В салоне играет недавно записанный бит, на который нихрена не ложится уже вторую неделю, застойное состояние, затягивающее тугие узлы один за другим, ни наркота, ни алкоголь не помогаю прочистить голову - я сижу на водительском сидении, положив голову на руль, и слегка барабаню пальцами в такт ритму. Играет уже третий раз. Может, четвертый. Бесконечно и блевотно.
У меня есть крутая тачка, но ни одной идеи, куда на ней поехать.
У меня есть деньги, но ни одной мысли, на что их потратить.
Вечер, который можно было потратить на что-то хоть сколько-нибудь толковое, я трачу на то, что сижу за рулем в каком-то чертовом переулке и пытаюсь выловить внутри бессвязного мысленного потока хоть что-то стоящее.
Время растягивается, как прилипшая к подошве жвачка.
Дидди звал в ночной клуб, посидеть, отдохнуть — я отказался. Не от чего было отдыхать. В последнее время я занят чуть больше, чем ничем, и это тоже тяготит, давит, но ничем не помогает. В пизду. Зи предлагала поехать в Нью-Йорк, развеяться, сходить на какую-нибудь игру. Нахуй. Тэсса как обычно предложила бы накуриться, но к ней я решил в этот раз не обращаться. Нахрен это. Хокли приглашал перекантоваться в его новом доме. Поебать. Все эти неравнодушные люди, которым, видите ли, неприятно смотреть на то, как я медленно разлагаюсь от мыслей об одном человеке. Об одной бабе. Черт возьми, надо было так вляпаться.
Неподалеку останавливается битая машина с тонированными стеклами.
За такое могут и штраф выкатить, — я хмыкаю, будто мне есть до этого какое-то дело.
Трое выходят, один остается сидеть за рулем - сейчас тоже, как я, превратится в унылое дерьмо.
Подходят к багажнику, открывают.
Я выпрямляюсь, когда вижу, что из багажника выгружают не мешки с разросшейся коноплей, а какую-то девку. Мертвую? Охуенное место, чтобы спрятать труп - за поворотом начинается городская улица, кругом только мусорные баки и неяркие фонари, да кость, не до конца обглоданная бродячими собаками, валяется посреди всего этого. Мудаки. Только вот девица кажется мне знакомой. Черные, аккуратно подстриженные в каре волосы. Бледное лицо. Тонкие руки. Какого хрена.
Я выскакиваю из машины быстрее, чем в голове успевает сложиться полная картина.
Я взвожу курок пистолета раньше, чем попадаю в поле зрения троицы, оказавшейся ободранными подростками. Среагировали, как полагается — бросили девицу, рванули к тачке. Водитель вдарил по газам. Моральное гетто Филадельфии, молодеющее с каждым годом, обзаводится своими колесами уже лет в шестнадцать, в то время как я проебал этот знаменательный момент вместе с поступлением в колледж. Нихуя не потерял. И без этого все неплохо сложилось.
Девица жива и даже в сознании — безалаберно сунув пистолет обратно за пояс под футболку сзади, я помогаю ей подняться с асфальта, отряхиваю ее плечи, тонкую куртку, короткую черную юбку от мелкой дорожной пыли, наклоняюсь ближе, придерживая за запястья. Странные духи, слишком сладкие. Она никогда такими раньше не пользовалась. И татуировки на руках...
   
Это не она.

Не она.
Я отступаю на шаг, закидывая руки за голову, сжимаю пальцами волосы на затылке, закрываю глаза и зло выдыхаю сквозь зубы — удушливое ощущение разочарования сжимает горло изнутри.
Не она.
Я с размаху бью девицу по лицу раскрытой ладонью, не замечая как кольца царапают ее щеку. Светлые волосы — ебанный парик — рассыпаются по плечам — не ее — опадают на узкую спину под кожаной курткой — черт возьми — закрывают лицо с пухлыми губами — все не так — и следами потекшей туши.
- Блять!
Быстрым шагом сокращая расстояния между нами, я вновь замахиваюсь, но не наношу удара - разворачиваюсь на каблуках обратно, закрывая лицо ладонями. Блять, дерьмо собачье! Какого хуя? Какого хуя происходит? Это, блять, не она! Это не может быть она! Так какого хуя?
Вдарило в голову, как в пятнадцать лет по большой дури.
Я поворачиваюсь обратно, чтобы схватить ее за воротник куртки, сгрести в охапку, как нашкодившую кошку за загривок, дернуть на себя:
— Какого хрена ты здесь делаешь?! — ее только что выволокли из багажника. Ее, возможно, просто хотели поиметь на троих или донести до нее, как надо правильно себя вести в культурном обществе, но мне плевать, — какого хрена так разоделась?! — я не жду ответов и только трясу девицу, не давая ей поймать равновесие, трясу, словно это поможет мне добиться от нее хоть чего-то стоящего, услышать то, что я на самом деле хочу услышать, увидеть ту, кого я действительно хочу увидеть. Пухлые губы с размазавшейся красной помадой — неровный мазок на щеке. Светлые глаза с броской черной подводкой — длинные борозды почти до подбородка. Светлые волосы — разметались тонкими прядями. Все совсем не так. Не похожа ни одна черта. Линия скул, подбородка, носа — незнакомое, чужое лицо с обиженным выражением, какое-то по-детски наивное, какое-то отчасти пошлое, не вызывающее сейчас ничего, кроме глухого раздражения, кроме ненависти, отвращения. Обиды. Это все обман. Глупый прикол. Как она посмела быть похожей? Кто она такая? Гребанное бессилие делает ее виноватой.
Она виновата в том, что оказалась здесь.
Она виновата в том, что оделась так — с л и ш к о м — похоже.
Она виновата в этом капризном изгибе губ, прикушенных от досады и боли.
Я резко дергаю ее в сторону, отбрасывая от себя к капоту машины, пытаюсь закурить, роняю сигарету — блять! — и снова подхожу ближе нервным, быстрым шагом, пока тонкая шея не оказывается в капкане моих пальцев. Адреналином взвинченный пульс бьется в ладонь. Широко распахнутые глаза — не ее. Тонкие пальцы, цепляющиеся за мое запястье в попытке убрать руку — не ее. Поднимающаяся судорожными рывками в попытке сделать вдох грудь — не ее. Белая кожа без черных рисунков татуировок. Светлые брови, вскинутые в молчаливом вопросе, наполненном ужасом. Не идеальная. Ненастоящая. Неправильная. Чья-то неудачная попытка пошутить, откровенная издевка, подстава, со всех сторон уже спешат репортеры и скалит зубы ведущий с идеальной линией загара, вас разыграли, как ваши ощущения, улыбнитесь в камеру, дайте автограф, ищите себя в прайм-тайм, оставляйте отзывы, делитесь с друзьями, а как вы думали, все прекрасно сыграно по ролям, разве мы можем экономить на удовольствии наших телезрителей, давайте снимем ваше мнение об этом прекрасном событии, давайте обзвоним всех родственников, передавайте привет своим близким, подписывайтесь на наш канал, скачивайте с видеохостинга, почему вы не улыбаетесь, почему вы не рады, вот ваш приз, это была просто проверка, давайте, посмотрите сюда, изобразите счастье. Когда девица начинает картинно закатывать глаза, в моей голове беззвучно щелкает предохранитель и я убираю руку. Отхожу в сторону. Закуриваю со второй попытки.
— Блять, - сигарета уходит до половины за одну затяжку, — я сейчас прибью тебя нахрен! — это не звучит, как угроза. Больше всего это напоминает констатацию факта. Вот, что сейчас произойдет. Вот, что я хочу сделать. Вот, что я могу сделать. Я провожу ладонью по своему лицу, пытаясь стереть это липкое ощущение, и сжимаю пальцы в кулак. Жалкая подделка, суррогат - повелся, как рыба на пустую блесну. Мне хочется ее уничтожить. Разорвать на части. Втоптать в землю. Мне плевать, кто она такая — может, дочь мэра, может, внучка президента, она — не та, кого я искал все это время, закидываясь наркотой и нейролептиками поровну, не та, чей запах я вытравливал из лофта каждым вечером, не та, кого я забывал в постели с первыми подвернувшимися телками, осознанно выбирая ничем не похожих. Пускай будет темнокожая и с безумными кудрями на голове и кое-где пониже. Пускай будет рыжая с россыпью веснушек на округлом бедре. Пускай будет с копной черных волос и восточным разрезом глаз. Лишь бы ничего не напоминало. Ничего похожего. Никакого подобия.
Нет.
Это — то, что мне нужно?
Это — то, что может меня успокоить?
— Надевай, — голос звучит зло, глухо. Я бросаю сигарету под ноги, давлю ботинком, — надевай ебанный парик, — стаскиваю с себя куртку, бросая ее куда-то в салон автомобиля, — давай, блять, быстро, — я распахиваю заднюю дверь своей машины, еще не успевшей до конца пропитаться сигаретным дымом и легким запахом травки, еще не до конца обжитой, практически новой, и киваю в глубь салона, — залезай. Живо!

we
                       l  i  v  e  o  n
f r o n t p o r c h e s a n d
s w i n g l i f e a w a y
we
                       g  e  t   b  y
^{just fine here on minimum wage}

Ты там, Иисус?
Слышишь меня?
Че как, семья, дети? А, прости, я совсем забыл. Как отец? Не бьет, не пьет, не дует? Не хочешь прошвырнуться по сэконду? Твои тряпки совсем устарели. А не хочешь дунуть? У меня тут припрятано кое-что забористое, не отпускает несколько часов кряду, серьезно, ты оценишь. У тебя хорошие вены? Моя двоюродная сестра уже больше года постоянно долбит геру по магистралям и все у нее заебись, валяется в своей квартире поперек такого же уебка-мужика и все ей до абсолютной пизды. Эй, если ты выдохнешь дым через ладонь, он пройдет сквозь дырку? Это было бы забавно. Я походу забыл представиться, Иисус. Ты не обижайся, выглядишь ведь как хипарь с Вудстока, общаемся как сто лет подряд. Меня зовут Уэс. И я Бог. Как ты считаешь, нам с тобой полагается за это какой-то приз? А ты считать-то вообще умеешь? Ты как там? Удобно на кресте? Ноги еще не затекли? Если что, у меня есть черная лопата. Всегда можешь взять погонять взаймы. Хочешь, я обведу тебя мелом? Да блять, ты ведь и так архивная запись криминальных хроник плешивого Детройта. Я вижу над тобой тучи огромных черных мук. Знаешь, Иисус, это блевотное зрелище. Лучше прикройся. Оденься уже, блядь. Иначе придется все рассказать твоей мамке — и, думаю, она и ее огромные белые Сиськи, полные Святого Молока и торчащие из-под голубого покрывала, оценят эту сторис. Поразительно, правда? Охуительно.
Иисус, у нас тут такая хуйня творится, ты бы видел. Ты давно вообще спускался сюда, в ебанное гетто? Не в Кливленд какой, не в Роберт Тэйлор Хоумз в каком-нибудь задрипанном сериальными изысками Чикаго, не в Лос-Анжделеский Уоттс, а сюда, да, прям сюда, в гребанное сердце промышленной Филадельфии со всеми ее граффити в честь Мартина Лютера, с ее статусом милого американского городочка при палисадниках, парках и прочем социально важном дерьмом, и выблевонным в воздух концентрированным зловонием трущобной романтики. Заглядывай почаще в наши Соединенные Гетто Америки.
Знаешь, Иисус, пока ты мнешь сиськи своей мамаши, белый пацан Джоннибой с рухнувшей к чертовой матери карьерой ходит по воде и сгорает в костре где-то там на краю света с той стороны земли, все еще до края выебистый старпер Эминем гуляет по льду вместе со своей секси-дочуркой и кудрявой бородкой и не гнушаясь заигрывает с апостолами. Эй, Иисус, а что там с твоими апостолами? Эй, а ты знал, что мой порок загонит по горло любому из них? По самые яйца, Иисус, по самые яйца. Скажи, а Святая Троица это точно не какой-то ебнутый культ?
Вся эта вера, Иисус, как хреновая привычка. Сотню лет так делали и все не могут перестать — и нет, с одной стороны я реально тебе благодарен за то, что так лихо популяризировал всю эту тему со слепым последованием, жертвоприношениями, крестными ходами и прочей фестивальной хуйней, но, блять, сколько же этого дерьма в самых разнообразных формах развелось сегодня, шагнуть стремно, чтобы не вляпаться в очередную пульсирующую древними знаниями и священными откровениями пизду. Так что сейчас я тебе скажу, это охуеть хреновая привычка. Ну типа, знаешь, как грызть ногти или курить на голодный желудок. Или подкатывать к замужним телкам, которые методично набухиваются в задрипанном баре. От этого, понимаешь, надо уже как бы избавляться, ты без обид, я исключительно с добрыми побуждениями и всякая такая прочая хуерга — это все уже пора бы отодрать к чертовой матери, снять, как клеща, насосавшегося крови и разбухшего до неебических размеров, вытащить и не париться больше, высыпать кокаин в унитаз, выкинуть на городскую свалку использованный шприц, сжечь на кухонной конфорке кривой крест из досок от сломанного стула и вытащенных из веника прутьев, вырвать коренной зуб-шестерку, шлепнуть по заднице задержавшуюся до утра проститутку, поссать на бомжа, знаешь, как это бывает, навести порядок, въебать кислоты, прихорошиться с утра перед зеркалом, зубы белые, сок апельсиновый, в кофемолке грубый помол для заваривания в чашке отборного португальского кофе или этого дерьма с поносом многомиллионных зверьков, сплюнуть под ноги пломбу или ошметки с кровоточащих десен, купить мазь от геморроя, поставить капельницу с корой хинного дерева, включить брошенный в полную ванну фен, радио на волну Шейд 45, аммиачный запах и микроволновки со сбитым таймером после моргнувшего света, пристало ведь, как репей на бездомную псину с желтой биркой на ухе, пагубное — смешное слово такое, не могу, то ли травка вставила, то ли реально так звучит — влияние японских мультиков в ночном эфире, задушить надо — и какой-то хрен уже успел это сделать, повесившись на шнурке от кроссовок у дверной ручки, про него говорят во всех новостях, у него трусы с символом Бэтмена и зеленые обои, и все это определенно что-то значит, в этом есть какой-то дохуя скрытый смысл и одно сплошное Его Откровение — шею свернуть, в пакет засунуть и туго затянуть рулоннымм пластырем, заткнуть тампоном поглубже, пару штук засунуть, чтобы наверняка, закинуться на верочку — бля, снова эта тема! — ксанаксом, сесть голой жопой на муравейник, я без понятия, я говорю тебе это все от великой балды и чувствую запах Святого Молока сквозь крепкую спиртовую завесу, вдруг она скажет, что Иуда отличный парень и каждому центуриону дает в жопу, вдруг она оценит и снимет эти голубые и белые тряпки, она поцелует его взасос и задорно потрясет задницей покруче, чем у старухи Минаж, черт, Иисус, тебе реально пора слазить с этого дерьма, это слишком тяжелый наркотик, сердце не выдержит, печень уже подсдает, скоро придется брать взаймы, а тут у нас, я ж говорил уже, откровенный пиздец и скачки по кочкам, без веры там, без надежды, без сострадания, но я кое-что придумал. Кое-что крутое, Иисус. Да ладно, пизжу  — не я придумал, а брат мой. Ты может быть даже знаешь его. Вы, знаешь, в какой-то момент даже были похожи. Ну типа, внешне. Ты давно разговаривал с кустами, Иисус? Или, погоди, этим вообще не ты занимался? А как тогда звали того парня с баранами и змеями? Тут каждый второй косяк окрашен красным, то ли тренд такой модный, то ли память предков в заднице играет, а я, хоть убей, не помню, когда это было, до тебя или после тебя. Наверное после. Если до, то кому оно нахрен сдалось? Я сразу тебе скажу, я Библию не читал ни разу — этим всегда занимался кто-то другой. Хокли вот, например, может ее цитировать и отыгрывать по ролям, главная звезда на сцене кабаре, прима-балерина нашего камерного большого театра. Настоятельно рекомендую послушать, приобщиться. Это как дисс. Уверен, тебя еще никто так лихо не посылал нахрен.

Эй, Иисус, тебе нравится Пост Малоун? Моя сводная сестра слушает дерьмовую музыку и ее это вставляет — сечешь, в нашем мире переться можно от чего угодно, хоть от бургеров в Макдональдс или бензина в кальяне, здесь кто во что горазд. Моя сестра, она бы тебе понравилась. Терапевтический макет, болванка, на которой отрабатывают приемы оказания первой помощи, все эти Джейн Доу в одном лице, только внутрь кто-то напихал лезвия, поэтому играться с ней наедине в закрытой комнате с чистящими средствами и швабрами определенно не стоит, если ты не обладаешь ценнейшим навыком отращивать новый член. Сразу обрезанный, чтобы потом ни у кого не было лишних вопросов. Умеешь? Тогда да, тогда можешь попробовать. Риск это штука всегда благородная, да и премия старика Дарвина тебе не грозит — ты ж в него не веришь. Или это он не верит в тебя? Похуй. Моя сестра, она перекрытая на всю голову. Если так посмотреть, то идиотка конченная. Ни мозгов, ни сисек. Есть у тебя братья или сестры, Иисус? Да я знаю, что ты всякую шваль так называешь без разбора, а мне вот даже выбирать как-то не пришлось. Это наше родовое проклятье, печать ровнехонько посередине лба с ярко-красной пометочкой Лэнгдон-Лэйхи-Лохи-апхах-блять-какие-же-сука-неудачники-лол, тут очень очевидно складывается, даже на иврите говорить на надо, все как каленым железом проложено: конченые люди. Каждый следующий чуть хуевее предыдущего. Нормальные дети не посылают на хуй своих родителей и не пытаются приложить им поперек лица огромным черным дилдаком, нормальные сестры не пытаются сигануть с бруклинского моста с зажигалкой в одной руке и чайной подкопченой ложкой в другой, нормальные братья не занимаются инженерными изысканиями по поиску наиболее подходящей формы для современного аналога распятия, но это там, в другом месте какие-то чокнутые нормальные люди без этого кипящего пластика вместо мозгов. Но что-то мне подсказывает, этим мифическим людям охренеть как скучно живется. Поправь меня, Иисус, если я не прав.
Эй, Иисус?
Ты еще на линии?
Ты — тело в черном пластиковом мешке.
Что ты знаешь о разрушении?
Я — тело в палате экстренной реанимации.
Как думаешь, мы можем чем-то помочь друг другу?
Эй, ты пробовал когда-нибудь кухонным ножом убивать мух?
   
Я сижу на открытом балконе гостиничного номера, пристроив задницу на перила и свесив обе ноги вниз, туда, по кровотоку двадцать первого этажа бетонной высотки, живописным зеленым стеклом пытающейся сравняться по величию с какой-нибудь неоригинальной, но дьявольски ценной секвойей — эй, тебя не смущает слово «дьявольский»? Если это напрягает, то скажи, я перестану — но не дотягивающей до нее ни важностью в глазах местных лесников и работников национальных парков, ни, в общем-то, пожаропрочностью. И ветер здесь такой ядреный, что неплотно скрученный косяк тухнет раз пятый за последние пару минут, прикуривать приходится на каждую затяжку от фирменной зажигалки под лейблом Джорджа Блэйсделла — производство местое, ты не подумай, чистая Пенсильвания, как во времена сухого закона, никакой китайщины — и тянуть дым быстро, в тугой затяг, так, что башка начинает кружиться и раскинувшаяся внизу оживленная улица радостно подскакивает вверх, грозя ткнуться фонарным столбом куда-то между глаз. Я раскачиваю ногой в кроссовке от Адольфа Дасслера из стороны в сторону, белые шнурки в весенней грязи безжизненно болтаются следом. Ветер сносит пепел, оставляющий ожоги на футболке от Джимми Джеббиа. Бензин из зажигалки оставляет темное пятно на драных джинсах от Ливай Штраусса. Скоро придут толпы китайцев, будут пытаться сделать фото на память. Если смогут сюда подняться и пройти незамеченными мимо дрыхнущей в номере светловолосой девицы — спит, как чертова морская звезда, пасет во все стороны ядреным перегаром, левая рука с идеальным маникюром утонула под слоем засохшего сыра на куске пожеванной кем-то пиццы, на правой ноге вместе с обрывками чулка несколько налипших чипсин со вкусом паприки и прозрачная пленка с пачки сигарет. Это все смотрится даже трогательно в какой-то степени. Сиськи твердого четвертого размера тонут в залитых вином подушках, кругом разбросаны рваные металлизированные упаковки, пустые ампулы, блистера из-под рецептурных препаратов. Я закрываю глаза и подаюсь вперед, не держась руками за перила. В пустом гостиничном номере лежит, свесившись с кровати, бесконечно мертвая и одурительно красивая мисс Норма Мортенсон, в углу идеально накрашенных губ собралась белая пена, фирменная родинка неловко сползла до подбородка, в воздухе пахнет мочой и рвотой, коктейльными креветками и свежими, только что срезанными лилиями. Кто-то забыл на гладильной доске утюг. Кто-то прицепил чулки деревянными бельевыми прищепками. Я все реже возвращаюсь в лофт, стараясь не замечать ни новый ремонт, ни случайных встреч с соседями с этажей ниже. Кто-то замазал глаза на фотографии черным маркером. Пресловутый эффект Вертера затягивает на запястье невидимый узелок. Кто там первый в очереди? Почему никто еще не решил сесть в тюрьму? Эй, Иисус, а ты смог бы прыгнуть с двадцать первого этажа под прицелом сотни фотокамер в руках китайских пенсионерок?
Я возвращаюсь обратно в номер, тяжело перевалившись из-за-той-стороны-давай-тут-не-высоко, выливаю себе на загривок стакан холодной воды, стоявшей на прикроватной тумбе со вчерашнего вечера или, может, позавчерашнего дня, прохожусь босыми ногами до ванной, разгребая осколки ледяного стекла разбитых стаканов и растоптанных бутылок. В зеркале отражение — глаза наркомана. В этом тоже есть определенный стиль, как сказал бы Микки, делая вид, что ему совершенно безразличен тот передоз в идеально подходящим для таких мероприятий клоповнике, Как будто сам он не лежал в наркологии. Как будто сам не ставил все под вопрос. У него тоже семья огонь, пожар и двадцать казней с горкой — но до нас им далеко.
Эй, Иисус, а правда, что в той пустыне тебе составили неплохую компанию?
Было о чем поговорить?
Я сижу на кухне напротив Эббс — ебаный стыд, где ты откопала эту футболку? — и смолю одну сигарету за другой. Сигаретами это дерьмо можно назвать с огромной натяжкой, да и кухня, отделенная от основной части лофта одной только барной стойкой и каким-то абсурдным навесным шкафом, тоже так себе изолированное место для уютных чаепитий. Она ковыряется в планшете, жует нижнюю губу и что-то оживленно ищет: очередное гребанное утро началось с фразы, как в детском саду. «Мне надо тебе кое-что показать!». Повезло, что это оказался не положительный тест на беременность, а просто какое-то очередное дерьмо в интернете или, может, внутри какого-нибудь очередного выпотрошенного за ночь кода, или ПОТГ в популярном онлайн-шутере, или хрен знает что еще — она будет искать это еще лет сто, успеет войти в легенду. У нее на локтях и коленях черные синяки. Во всклоченных светлых волосах запуталась какая-то дрянь, то ли кошачья шерсть, то ли нитки из полинявшего пледа — выглядит, как жертва неудачного похода в парикмахерскую, решившая в качестве моральной компенсации отпиздить мастера-пидора по всем труднодоступным местам и слегка потерявшая над собой контроль. На ногах носки, которые в свое время за каким-то хреном решила подарить мне Цисса и промахнулась размеров так на пять — окна в лофте открыты нараспашку чуть реже, чем постоянно, потому что от дури и бухла постоянно бросает в жар и хочется утопиться в толчке с ментоловым ароматизатором. Я сижу и молчу, вытянув перед собой обе ноги и подперев кривой табурет, на который, как птица на насест, сестра умудрилась взгромоздить всю себя. Мелкая, тощая. Породистая, пиздец.
На разложенном диване мы помещаемся вдвоем.
Я говорю: похуй, хоть восемь коней пиздапокалипсиса, я не закрою окна.
Я говорю: насрать, можешь ночевать в ванной, там тепло.
Я падаю на разложенный диван и поворачиваюсь на бок.
Минут через пять она прикатывается поближе. Притаскивает с собой планшет, одеяло и подушку — культурная жизнь развращает быстрее, чем жизнь маргинальная, к комфорту привыкаешь сильнее чем к героину, одно сплошное удовольствие здесь, рядом, в зоне доступа, только протянуть руку или попросить понадрывнее — но будем честны, Эбс, твоя тренировка взгляда блядского кота из Шрэка каждый раз бьет вхолостую, можешь даже не пытаться — и получить все экспресс-доставкой. Она спит до полудня и потом бесоебит всю ночь. Хотя бы не мешается. Хотя бы не задает лишних вопросов. Когда я с размаху запускаю наполовину пустую бутылку из-под пива в стену на десять сантиметров левее ее головы, правила и порядки нового дома расставляются сами собой.
Я сижу на полу в комнате звукозаписи и моя голова уже минут двадцать как отваливается из-за огромных тяжеленных наушников, а пальцы правой руки скрючивает нешуточной судорогой от долгого письма и заставляет задумываться, в какой же именно момент ко мне пришла настолько ебланская идея записывать что-то шариковой ручкой, а не использовать на полную катушку все блага цивилизации и ANSI-клавиатуры. Усложнять себе работу это тоже неплохой способ заниматься саморазрушением во время активного процесса саморазвития. Не оригинальный, но достаточно действенный.
У Блейза вчера обнаружили ВИЧ. По правде говоря, обнаружили его вероятнее всего на несколько дней раньше, но время на передачу информации от лаборатории до больницы, время на звонок по указанному в страховке телефоне, время на ответ — и тот со второй, а то и третьей попытки — время на осознание и попытку придумать перед зеркалом наиболее убедительное выражение лица, так, всякое по мелочи, можно успеть забежать в круглосуточный магазин и купить себе чего-нибудь покрепче, это все-таки знаменательное событие и новости из разряда тех, что получаешь далеко не каждый день. Что-то более увлекательное, чем письмо счастья за скачанный из сети фильм или проезд мимо остановившегося возле школы автобуса. Обнаружили как-то очень случайно, то ли порезался осколками разбитой чашки, то ли сломал себе что-то, неудачно спускаясь с лестницы, да всякое бывает, и вот уже кровь в пробирке, пробирка под биркой, все это в коробке и на столе в местной лаборатории, анализы, забота о здоровье наших бесценных пациентов — как-никак, а он известный гитарист, может медсестричка была его запойной фанаткой и текла как Ниагара в лучшие дни при одном только взгляде на него, трусы просто смывает. В тот же вечер Блейз нажрался как последняя скотина, сгонял на радостях катку в Старкрафт и позвонил парочке из десятка своих бывших просто так, для проформы, поинтересоваться как самочувствие и настроение. Им он ничего не рассказал. Ничего такого. Нам — Дидди задремал в кресле часам к пяти утра, я все пытался подобрать измученную рифму — рассказал как на исповеди с ажиотажем кенийского проповедника.
Эй, Иисус. ВИЧ и СПИД — это прикол какой-то? Типа, шутеечка? Смехуечки?
Каждый живущий сегодня думает, что неуязвим. Для болезней так уж точно. Для всех этих страшилок, которыми неустанно пугает социальная реклама разного уровня качества и проникновенности. А потом ты встречаешь медсестричку, которая верещит как японская школьница в хараджуку-стайл и сдает твою кровь на анализы. И вот у тебя уже своя собственная страшилка под буквой, которая не лечится. Устраивайся поудобнее, тебе с ней дальше как-то жить. Какие-то другие люди болеют и умирают, а ты забиваешь косяк за косяком и все идет своим чередом, пока не приходится врубиться башкой в суровую реальность. Такие дела, Иисус, сукин ты сын, такие дела.

Sometimes
                       i don't want to
f u c k i n g  w a k e  u p
and all the things
                       i ' v e  w e n t  t h r o u g h  a s  i  c a m e  u p
^{are the fucking reasons why i run this town}

Ленивый поворот ключа в замке входной двери спокойно и сухо отсекает игравшую музыку в плеере — как никогда удачно кончилась зарядка и в последнем свистящем стоне невидимой телки, последние метры пути сообщающей о лоу вери лоу соу соу лоу баттери, мерещится неподдельное удовольствие. Наконец-то можно заткнуться и тешить себя надеждами на скорую встречу с зарядным устройством. Сырые насквозь кеды остаются у входа на том месте, где обычно у людей заводится коврик с каким-нибудь радушным пожеланием или шутейкой, которую никто не будет читать. Что-то типа — валите на хуй. Что-то вроде — гоу эвэй. Куртка падает на пол, потому что я как обычно промахиваюсь мимо крючка для верхней одежды. Футболка отправляется следом, потому что как обычно после долгих загулов ее нужно либо относить в химчистку, либо выкидывать нахрен.
В лофте темно.
Практически всегда темно — встречаются иногда какие-то источники света, дизайнерские лампы, которые прихуеверчены к потолку, светодиодная панель в районе зонированной кухни, одна сплошная эргономика в худшем ее выражении.
Я подсвечиваю себе путь вспышкой на мобильнике, поставив ее в режим фонарика.
Мало ли, во что здесь можно въебаться — после отсутствия, хоть в неделю, хоть в пару дней, новый-старый-новый дом оказывается либо полным сюрпризов, либо теряет все знакомые очертания. И самое забавное во всем этом то, что в квартире Тэсс я способен ориентироваться хоть бухим, хоть обдолбанным, хоть в темноте, хоть в пожаре, хоть при всех обстоятельствах сразу, словно прожил там большую часть своей жизни. С какой-то стороны, конечно, так оно и было. Если считать отправную точку этой жизни датой выхода из тюрьмы.
Вспышка-фонарь выхватывает мокрые пятна на полу, скомканную и беспорядочно раскиданную одежду, баклашку из-под воды в домашний кулер, и тощие ноги, поджатые к не менее тощей груди. Я прохожу мимо. Добираюсь до кухни, минуя препятствия, открываю холодильник, заставляющий прищуриться, достаю банку пива и бросаю ключи куда-то на барную стойку. Приперлась ведь, как побитая псина. Забилась в угол. Ждет. Я делаю несколько больших глотков и вместе с банкой возвращаюсь в условно обозначенную на планировке гостиную, усаживаюсь на диван, откидываюсь на спинку. Разрядившийся плеер летит куда-то по направлению к креслу. Беспроводные наушники ярко-красного цвета остаются болтаться на шее. Тихо. Сыро. Слышится сдавленное шмыганье носом — ну, бывает. Предположим, сочувствую.
— Хули надо? — проходит минут десять, пока в лофте звучит первая фраза: за это время я успеваю нашарить в недрах дивана помятую пачку сигарет, достать одну наименее потрепанную, прикурить, затянуться, практически добить банку только что открытого пива.
Эй, Иисус.
Знаешь, что?
Иди-ка ты на хуй.
— А я говорил, — звучит так уместно, в интонациях дорогой жены из какого-нибудь захолустного сериальчика из числа тех, которые любят смотреть реднеки. Я запрокидываю голову, чтобы с особым интересом и невообразимым энтузиазмом уставиться в потолок, которого в темноте практически не видно, — слушать, блять, надо, когда тебе что-то говорят. Бесплатно, заметь. Без таксы, — сама съебалась ведь. Никто не гнал. Даже посуду мыть не заставляли — а все ж шило в жопе оказалось неистребимым, снесло в непроглядные ебеня, руки-ноги отнялись так, что даже ебанную смс настрочить не получалось. Почему бы не начать расхлебывать все это дерьмо самой? Почему бы не скорчить уверенную мину, как Блейз с его новым другом? — идиотка, — это звучит почти умиротворенно. Без злобы или обиды. Мне, по большому счету, похуй. Голова забита совсем другим пиздецом и больше в нее ничего толком не влазит, места заняты, как на хорошей оргии, где каждая мысль ищет, куда бы половчее присунуть, — но это, знаешь, семейное.
Вся эта хрень — привычка вроде религии.
Такая же дерьмовая.
Такая же отживающая себя.

Ответа я не дожидаюсь — тушу сигарету в опивках на дне банки, оставляю ее здесь же на столе и, снова подсвечивая себе путь фонарем-вспышкой, сваливаю в свою комнату, где все еще худо-бедно, но стоит дверь, сумевшая перенести не первую разруху и не последний скандал. Или последний.
Похуй.
Ее здесь нет.
Показалось.
Мелькнуло в темноте, как на отвале с прихода.
В последнее время я стараюсь не забивать голову воспоминаниями.
Возвращениями.
Вопросами.
Жизнь, мать ее, продолжается. Кто-то приходит, кто-то набирается животной смелости и сваливает куда глаза глядят, а кто-то остается, потому что еще есть неразрешенные дела.
В последнее время в голову забираются сумасшедшие мысли.
Бредни.
Похуй.
Я обещал себе, что больше никогда не стану возвращаться домой.
Захлопнувшаяся за спиной дверь подбивает колья под это решение. Повернувшийся в замке ключ. Включенная на половину громкости музыка. Ленивый флоу под хэш.
Я снова распахиваю окно и остаюсь сидеть посреди комнаты на холоде.
Эй, Иисус, как там твои стигматы?
Эй, Иисус, как там пистолетные окурки?
Я — самое страшное, что ты можешь встретить в темноте.
 
К утру тишина и сумрак — кому может прийти в голову раздвигать тяжелые шторы — не успевают рассеяться. Все еще роятся тени. Все еще пахнет сигаретами и выдохшимся алкоголем. Все еще стоит идти осторожно, чтобы не наступить на стихийно разбросанный хлам. Все еще вещи не на своих местах.
В углу комнаты пусто. Сухо. Сквозняком занесло несколько бычков — надо бы вызвонить уборщицу и свалить, пока она пытается разгрести этот с виду приличный гадюшник, всем своим видом показывающий крайний похуизм в отношении дорогой меблировки.
Входная дверь закрыта изнутри.
Показалось.
Эй, Иисус, у тебя бывают галлюцинации?
Я слишком много курю и не могу от них избавиться.
Это тоже, в своем роде, хреновая привычка.
Я включаю воду в раковине и засовываю голову под струю воды.
Эй, Иисус, так что там у тебя с братьями и сестрами?
У меня — полнейшая хуйня.
Пойдем, Иисус. Нам пора работать. Деньги сами себя не сгребут в карман, а прожженные окурками дыры нужно чем-то закрывать.

Я подбрасываю на ладони ключи от новой тачки.
Я-давностью-года-назад разбиваю лобовое стекло чьей-то запаркованной по всем правилам машины, насквозь проламывая колесами старого скейта.
Я-давностью-три-минуты-назад сажусь в салон мерса Эс-класса.
Скажи, Иисус, ты никогда не хотел перестать быть неудачником?
Я поворачиваю ключ в замке зажигания.
Не, Иисус. У тебя бы так не вышло.
 
[ EP DONE ]

[indent] Я закидываюсь LEAN и смеюсь в лицо зеркальному близнецу, смотрящему по ту сторону стены в ванной комнате с пошло позолоченными кранами, полированными дозаратами, [float=right]h i t   i t   u p

turn it up to beast mode
bitch I made it from the trap[/float]упакованными одноразовыми шампунями, гелями для душа, мылом, я смеюсь оглушительно тихо на затяжном выдохе, сжимая пальцами белые борта неглубокой гостиничной раковины и смотрю в глубину прозрачных глаз без чувства страха или волнения, смотрю на ломанные, бьющиеся одно об другое движения и смеюсь, ведь там стоит человек без будущего, ведь там стоит живой мертвец, чьи пальцы остервенело вцепились в покрытые трещинами борта грязно-серой раковины в заблеванном сортире по ту сторону мира, я смеюсь, вторя ему, намертво увязшему по самое горло в своем ублюдском настоящем со всеми его мазутными пятнами, ледяной водой по обрезу зрачков, гарью и смогом от плохо затушенных сигарет, ощетинившихся кривыми зубами из старой кофейной банки-пепельницы, я смеюсь — давай, посмотри на меня, посмотри, я прошлой ночью пиздец как обдолбался, посмотри, как мне охуенно, посмотри, я смог проснуться этим чертовым утром и поднять башку от измятой подушки, чтобы встать перед тобой здесь, посмотри, как меня сводит от кайфа судорогой, посмотри, что тебе недоступно, похуй на эту блядскую жизнь, похуй на эту блядскую память, раскочегарь свою пустую башку до первой мысли и визга свистка, давай, я принял вчера слишком много кракотки молли, но это все — это реально, это здесь, я могу дотянуться рукой до всего, что меня окружает, я смеюсь и я, блять, имею на это право, мне насрать на все, что ты скажешь, не открывай рта, не произноси ни звука, я просто повешу трубку, нажав «конец вызова».
Все эти метания, терзания, броски из стороны в сторону — пустая, бестолковая трата времени.
Я роняю голубую таблетку под язык и падаю спиной на застеленную постель.
Забрасываю руки высоко за голову.
Закрываю глаза.
Я просыпаюсь — суббота — в Париже.
Я просыпаюсь — понедельник — в Филадельфии.
Открываю глаза.
Опускаю руки на грудь.
Нужно покурить.
   
[indent] Гребанный городишко встречает поздним утренним шумом со стороны улицы, крики, грохот, не то авария, не то дорожные работы, во рту сухо и горько, под веками теплится отчетливое желание выдрать собственное горло и сбросить с окна в кучи разметанного ветром мусора, вспороть изнутри отвратительно, колко саднящую трахею с ребристыми стенками и смыть в канализацию, несколько раз для надежности нажав на рычаг спуска, выгрызть зубами кислое хрящевое яблоко кадыка и сплюнуть в пивных остатках на пол, где его затрет низкорослая мексиканская уборщица. Над головой раскидывается бесконечное в пределах огромного лофта пространство потолка, окна нараспашку, шторы с характерными парусными хлопками ветром заносит внутрь, бьет по стенам, катится лениво из угла в угол вытащенная из дешевой бутылки вина пластиковая пробка, все расставляется само собой по привычным местам. Я сажусь на низкой кровати, придерживая рукой ноющую боль в левом виске. Кажется, я забил в ноздри слишком много кокса — на футболке остались темные следы, под носом собралась бурая корка. Кажется, я стоял голый возле окна и шмалял из пистолета по далеким тусклым фонарям — он все еще лежит на подоконнике с этой стороны, тускло поблескивая на солнце полированным краем.
Да, разве это могло закончиться хорошо?
Да, я не помню, как добрался до дома.
Я встаю, чтобы нетвердым шагом дойти до сортира и взглянуть в зеркало на  с в о е  отражение: глаза красные, под носом действительно осталась засохшая кровь, десны бледные, зубы ноют. Несколько секунд лицом под водой в набранной раковине помогают хоть как-то прийти в чувство. Пара минут возле унитаза с членом в руках делают утро еще немного приятнее. По крайней мере, больше меня ничего не тяготит. Воспаленная трасса поперек черепа медленно, но верно перестает пульсировать после того, как я заглатываю пару таблеток из аптечки, пристроившейся за дверцей висящего над раковиной шкафа. Вот уже и отражение в зеркале кажется не таким убогим.
В зале тихо.
Ставлю чайник, засыпаю кофе.
Закуриваю, стоя на кухне.
Тихо. Капает вода из неплотно закрытого крана.
Туп.
Туп.
Туп.
   
[indent] Я резко оборачиваюсь, почувствовать за спиной какое-то движение, слишком сильное для повторяющегося хлопка шторы на бесконтрольном сквозняке, слишком явное, скрипнул пол, покачнулась забытая на журнальном столе чашка, я дергаюсь в сторону от возникшей в комнате фигуры и на секунду в середине груди, глубоко под ребрами, разрывается снаряд оглушающе ледяного страха.
— Какого хуя? — худое женское тело, стыдливо — или с холода — кутающееся в черную простыню, встает призрачным напоминанием о прошлом. Не похожа. Нет. Волосы длинные рассыпались по плечам, глаза огромные, что у того оленя, смотрят ясно и наивно до края всех океанов, губы полные, пухлые, размыкаются, чтобы сказать…
…я не понимаю ни слова.
Речь звучит совершенно незнакомо: чирикающий, журчащий язык вьется вокруг, как дым или настойчивый запах духов, толком не разобрать, и слух усиленно цепляется за что-то знакомое, но спотыкается раз за разом.
Она просто стоит и что-то говорит, а на моем лице такая вселенская скорбь и несформированная тупость, что я не могу ничего выдавить в ответ.
Я трясу головой: нет, подождите, сбавьте обороты, бей по тормозам — какого черта происходит?
Очередная телка, завалившаяся ко мне в постель после бурной ночи где-то в городе — я не удивлюсь.
Очередная шлюха, снятая в клубе, баре, концертном зале — я не удивлюсь.
Но эта стоит и что-то треплет. Ей что-то надо.
Я пытаюсь понять, что ей нужно. Я пытаюсь понять, что происходит.
Шарю взглядом по сторонам, вжимаясь спиной в кухонный стол и не думая о том, что стоит, возможно, прикрыться — похуй, я здесь в своей квартире, а не в гостях — и не нахожу подсказок. Все на своих местах. Все там, где должно было стоять. Взгляд натыкается с разбегу на стоящую возле двери спортивную сумку с этикеткой аэро-багажа на ручках. В голове медленно, тяжело проясняется.
Да бред какой-то.
— Погоди, погоди, — я перебиваю девицу на полуслове, — ты кто вообще?
Капает из крана.
— Ты по-английски, бля, говори, я не понимаю нихрена!

when we're high
10/07 20:00
and if I must go and die at 27
t h e n   a t   l e a s t   I  k n o w
I died a legend
в н е ш н и й  в и д

[indent] Источая энергию, без преувеличения сопоставимую с разрушением звезды в красного карлика, взмыленная, встрепанная, с огромными еврейскими глазами навыкате Илана прыгает кругами с высоты своего невеликого роста и претензиями с запасом на десятерых человек - рассеченную несколько дней назад бровь надо бы замазать, прикрыть челкой, может, навязать пиратскую повязку, хотя бы припудрить, чтобы не так бросалось в глаза, черт возьми, эту гребанную темную корку безопасности ничем толком не скроешь, где за пятнадцать минут раздобыть супер-модный-консилер-для-сокрытия-самых-чудовищных-синяков-под-бабьими-глазами, хорошо еще, что фингал со скулы практически сошел, хотя бы не бросается в глаза яростным сливовым пятном, хорошо еще, что не сломали нос, хорошо, что зубы в кое-то веки остались на месте (покрывать клык серебром было самой дебильной идеей из всех, которые могли прийти ему в голову, но что поделаешь, недостаток воспитания, фатальное отсутствие чувства стиля и меры, разлагающее воздействие тюремных традиций и приоритетов, чего вообще можно было ожидать при таких вводных, хорошо еще, что не в золото), хорошо, что никаких переломов и несовместимых с выступлениями травм (хорошо, что перманентное сотрясение головы выражено не слишком явно, но, с другой стороны, убогих жалеют, убогих любят, убогим переводят деньги и ставят сотни, тысячи лайков), хорошо, что не ноет из-за залепленной пластырем царапины на спине, не снимай футболку, мать твою, не снимай верхнюю
[float=right]now, will you roll and ride
like we're together?

and keep the vibe alive inside
f o r e v e r[/float]
одежду, видно невооруженным глазом, как у помойной собаки, неудачно пролезшей под забором на городскую свалку, хорошо, что не началось заражение и вместо микрофонной стойки не надо выкатывать на сцену вешалку для капельницы, хорошо, что на сгибе локтей не появилось новых отметин, о, на это она посмотрела в первую очередь еще до того, как произнесла свое дежурное «привет» с запахом мятной жвачки, хорошо, что в голову не успела пиздануть очередная дурь и концерт не отменился в принципе за пару часов до начала, хорошо, что кроме пива и травки его шальные руки не успели дотянуться ни до какого убийственного дерьма (Илана сует нос в каждый шкафчик, в каждый угол, разве что не шарит между диванными подушками с замиранием сердца и нешуточной вероятностью напороться пальцами на не закрытую колпачком иглу или острый край разломанного матраса из-под рецептурных препаратов), хорошо, что во всем этом бедламе будет Микки, хорошо, что не приперся никто из отмороженных дружков, которых не выгнать ни метлой, ни двустволкой, хорошо, хорошо, хорошо, что пока все находится под ее неусыпным (она вливает в себя банку энергетика, думает пару минут и догоняется ристретто с лимонным соком) контролем: организовать концерт, раскидать рекламу, расослать частные приглашения, прикинуть объем вип-зоны, разобраться с чертовым трансфером, убедиться, что за руль черного рендж ровера не сядет какой-нибудь в бельма обдолбанный наркоман, снять ночной клуб с претензией на элитное заведение, прикинуть, к каким рискам может привести наличие посреди основного зала бассейна, утвердить меню и алкогольную карту, выписать в телефонную книгу на быстрый набор пару экстренных номеров, черт знает, кто может понадобиться, неотложная помощь или охотники за привидениями с гаусс-пушкой наперевес, сорвать голос, выдрать клок волос, прочитать о сроке тюремного наказания за убийство в состоянии аффекта — она успевает сделать все и даже немного больше, прежде чем в финальный раз заглянет в прозрачные серые глаза и увидить одобряющий жест большим пальцем вверх. Все хорошо. Она может позволить себе еще одну чашечку кофе. Или даже две.
Музыка лениво льется из усилителей, со дна затапливая погруженный в темноту салон уровень за уровнем, пока не начинает задевать тускло подсвеченную электрику приборной панели, медленно и с неохотой стекает по затянутым в черную кожу сиденьям, проникая в пустующие разъемы ремней безопасности, затекая под подголовники, замирая глубокими маслянистыми лужами в неплотно закрытом бардачке, барабанит неровным сбитым ритмом в окна с внутренней стороны на пониженных ударных в унисон с тихим перешептыванием голосов сквозь глубину поставленного на повтор трека, уже не воспринимающегося ни как музыка, ни как песня, препарированного, разложенного на звуки, перестуки и мерное движение сквозь наполняющий салон автомобиля сигаретный дым. То ли будит старые воспоминания о барахлящем магнитофоне с заевшей кассетой, вот-вот готовой разорвать приемник изнутри бесконечными блестящими лентами зажеванной пленки, то ли о затянувшемся ночном эфире с засыпающим на полуслове диджее, то ли напоминает о детстве на заднем сиденье с привкусом несостоявшейся поездки в Дисней Лэнд — у нас никогда не будет таких денег — то ли о вчерашнем дне, когда легкие руки Лулу, напевающей что-то как всегда по-французски, гладили по голове, по плечам, по белому пластырю, закрывающему свежий порез. Мы слушали регги и томные завывания под ритмичную музыку древних барабанов — лишь бы не наткнуться случайно на ворвавшиеся в топы чартов песни, в которых узнавали свои голоса. Мы не готовились к концерту, но я ждал его. Это — моя несостоявшаяся поездка в Дисней Лэнд. Это — моя фотография в шапке Микки Мауса.
Ночные дорогие Филадельфии пустынны, по ровному асфальту блеклые лужи фонарного света, это далеко не Нью-Йорк с его огнями и бесконечными высверками вывесок, не Париж с бесконечным пьяным весельем лавандового цвета, бег, мельтешение, яркие краски полуночи остаются на центральных улицах, но стоит свернуть, стоит сделать один шаг в сторону, как провода кажутся оборванными хвостами выброшенных на сушу морских тварей, блестящих, черных, безжизненных, и сытое урчание мотора мягко и как-то по особенному вкрадчиво движется сквозь все это метр за метр, миля за милей со всеми бесконечными поворотами и светофорами, несет с собой уютную темноту салона и светящиеся сигнальные огни клавиш — Лулу уставилась в мобильный телефон, бегло бьет изящным пальчиком по дисплею, щебечет что-то на своем, прикрывает огромные глаза, погруженная в атмосферу оставшегося позади города и долгой бессонной ночи. Ресницы вверх-вниз. Сигаретный дым щипет глаза. Я делаю вид, что не помню, как женские ногти царапали спинку заднего сиденья, оставляя полосы сорванного матового покрытия, и в музыке представляю, что не слышал никакого крика и никаких просьб. Я умею забывать ненужные вещи. И ненужных людей.
Автомобиль легко запрыгивает передними колесами на невысокий подъем и закатывается к заднему входу в клуб, поближе к скромной табличке с названием, не идущей ни в какое сравнение с яркой вывеской со стороны улицы, под которой совсем недавно собралась завидная очередь. Ручник, руль влево.
Я подаю руку Лулу, помогая выбраться из скорлупы салона — вспархивает, как птица, легко и звонко — и на развороте машу рукой знакомым лицам, встречающим у двери. Закуриваю. Выдыхаю дым.
Оставшаяся за сценой Илана закатывает глаза так, что рискует увидеть собственный затылок изнутри.
Время 21:10.
Сет-лист проебан в самом начале, я выхожу на сцену с банкой пива в одной руке, микрофоном в другой и под разогревающую воздух начальную тему трека «The Gunner». С места в карьер, без приветствий и расшаркиваний, все потом, потом, никакой пустой болтовни, все эти люди, все лица, случайно выхваченные взглядом из толпы, собрались здесь не пить чай под заунывные мелодии позапрошлого века. Они тоже пришли в свой Дисней Лэнд. Они тоже хотят прокатиться на американских горках. И я могу дать им это ощущение. Даже если сет-лист идет по пизде.
Я лью пиво со сцены и подхватываю на руки гитару.
Я рискую сорвать голос, потому что ору в микрофон не хуже старины Честера.
Мы можем себе все это позволить — и, заходя за сцену, пока Лулу готовится к своей партии, я успеваю несколько раз приложиться к косячку.

10/07 00:00
They say I need to slow down
but I don't know how
в н е ш н и й   в и д
[indent] — Да нормально все, — я отмахиваюсь на резонный вопрос, гундосящий у самого уха, и разваливаюсь на невысоком диване, вытягивая перед собой ноги. Да, мы задержались с началом концерта — но все в условных рамках приличия. Да, мы опоздали на тусовку — но всем наплевать, с автобуса или с улицы уже в дверях встречают разодетые официантки на бесконечно длинных шпильках и выкрученные по яркости неоновые лампы, калейдоскопом перебивающие [float=left]Well
I can't right now

I ' m   a   r o l l i n g   s t o n e
[/float]оставшееся после концерта ощущение подсвеченного прожекторами дыма. Я обнимаю одной рукой Лулу, пристроившуюся рядом, тоже успевшую переодеться и поправить растрепанные волосы, протягиваю ей косяк, целую в угол губ, на пьяную голову выдавая признание, к которым теперь отношусь так просто и раздаю так щедро, перестав придавать значение и воспринимать всерьез, все эти «люблю», «хочу», «помню» теряются в смутном хаосе последнего передоза и приснившегося разговора на больничной койке, растертые, размазанные по поверхности стерильной честности, — люблю тебя, пташка.
«Позвони мне», «зайди за хлебом», «купи сигарет» — выстраиваются в одну линию.
Не выделяются. Не значат.
Перестали, отболели, остались где-то там в пыли сожженых вещей.
В голове надсадно заедают строчки заглавной песни только что, с пылу, с жару выложенного альбома, и я закидываю в себя третий, пятый шот, чтобы выкинуть из головы предшествующее ей состояние. Запиваю пивом, с легкой руки понижая градус и чувствуя отрешенно, как бы между делом, как голову ведет и мир начинает неловко, неуклюже покачиваться, оставляя долгие трассеры размытого света от бесконечных ламп и развешенных везде, как под Рождество, неоновых гирлянд. Я теряюсь во времени: пока мы находимся в отдельной, огороженной от остальных гостей комнате, я успеваю забыть и о том, кто может ждать для формальных приветствий или дружеских поздравлений, о том, что сам хотел все это устроить, выбирал клуб, отказывался согласовывать и утверждать, но пока пьяно и весело, пока в груди отзываются пониженные басы и вокруг кружит непрекращающийся кумар, я успеваю потеряться, запутаться в том, где нахожусь и сколько трачу на это времени.
Я выхожу в зал, когда часы на мобильнике Лулу, оставленном в выделенной комнатенке, ненавязчиво показывают начало первого. Поднимаюсь на возвышение, громко, шумно:
— Раскачаем это тухлое место! — и вскидываю вверх руки. С ополовиненным стаканом и раскуренным косяком.
Пахнет чьими-то приторно-сладкими духами, алкоголем и куревом.
Запускайте желтую прессу и аниматоров с турецких курортов.
Я нахожу взглядом знакомое лицо и как-то неестественно, гипертрофированно-радостно салютую от виска: надо оттянуться прозапас, пока самый унылый Гинзберг из двух имеющихся не заел нотациями в туре, что, мол, нельзя тащить с собой девицу без паспорта через границу двух стран, что нужны телки на разогрев толпы, а не развеселые шлюхи с сиськами нараспашку получше всякой души, что и без наркодиллера отлично справимся с поиском неприятностей на задницы — скука смертная, закон и порядок, в оба уха на два голоса как начнется с посадкой в автобус, так и закончится по возвращению.
Музыка срывается в оглушительный дроп.
Звучит как-то чертовски знакомо.
Проходящая мимо официантка картинно — а вот подскажите по красоте, где здесь выдают бородатого старика Оскара и до скольких принимают в вашем районе цветмет? — взвизгивает, когда я шлепаю ее по заднице, и укатывается с пустым подносом наперевес в сторону барной стойки, лихо виляя полными бедрами.
— Все просто охуенно, — я отбиваю ладонь Иланы, до победного сохраняющей деловитый вид и неприступную ауру благонадежности и ответственности, широко улыбаюсь ей, чтобы в следующий момент крякнуть от навалившегося со спины веса кого-то, активно желающего пообщаться.

✖
If you
wouldn't mind I would like it                             
blew
—
в н е ш н и й   в и д

До пошлого ярко красный бок пластиковой зажигалки бьется об ладонь.
Можно выкидывать — кончился газ.
Или что-то забилось под защиту сопла. Проблема может быть и в том, что она падала уже несколько раз и в ней попросту соскочила пружина для кремния. Или выпал сам кремний. Проблема может крыться и в системе подачи газа. Треснул фильтр. Отскочил дозатор.
Это не важно, потому что зажигалку, которая стоила в киоске на выходе из метро то ли один, то ли два бакса, гораздо проще выкинуть в ближайшую мусорку и достать из пачки новую, которой снова хватит на несколько дней непрекращающихся затяжек в полгорла, и снова забежать в киоск или круглосуточный магазин, чтобы на кассе вместо сдачи прихватить очередной яркий пластмассовый корпус, небрежно ссыпая его в задний карман джинс.
В переднем кармане джинс болтается среди мелкого бумажного мусора дорогая фирменная «Zippo» с персональной гравировкой в виде черепа под терновым венцом, но, кажется, с того самого дня, как она появилась среди моих вещей, я ни разу не прогонял фирменное кольцо по фирменному кремнию, чтобы запалить фирменный фитиль и со странным удовольствием прикурить от фирменного не гаснущего на ветру огня. Основывающиеся на сомнительном постоянстве побочные сложности для того, кто успевает вложить в сутки больше двух пачек сигарет или с действительным удовлетворением скрученных на колене самокруток с выпадающим из помятой бумаги фильтром. Кусок ставшего бесполезным пластика звонко ударяется об закопченный край покореженной мусорки, подскакивает и исчезает среди прочего мусора. Следом за нем отправляется подпаленный с краю конверт, письмо внутри которого доверительно сообщает об немедленном увольнении без символических выплат с работы на радио и я хмыкаю, провожая взглядом скомканную бумагу, дата на которой была актуальна несколько месяцев назад. Работу я потерял еще в начале года, но обратил на это внимание только на прошлой неделе. Зато отпала необходимость оспаривать. Зато не нужно набирать остопиздевший номер и гундосить в трубку, что мне блядски жаль такое охуенное место с такой заебатой должностью.

Затягиваясь крепкой самокруткой у хорошо знакомого подъезда, я думаю о том, что какие бы перемены не преследовали меня по этой жизни, я никогда не уделял им достаточно внимания. Никогда не останавливался, чтобы проанализировать происходящее. Никогда не брал паузу даже для того, чтобы просто подумать, и в облаке терпкого дыма я захожу привычно настежь распахнутую дверь, чуть пригибая голову, и медленно поднимаюсь по ступенькам вверх, одной рукой придерживая тяжелый кожаный рюкзак за своей спиной, наброшенный на плечо одной лямкой.
Все эти события, какой бы важности они ни были, выглядят перед моими глазами в той же ценности, что пластиковые зажигалки, продающиеся на каждом углу не взирая на постоянные протесты фанатов здорового образа жизни. Бруски пластика с дешевой начинкой, валяющиеся под ногами на остановках и перед пешеходными переходами. Разломанные, раздробленные или целые — это простая пустышка, которую ты выкинешь через несколько дней и забудешь, благополучно заменив новой. 
На одном из пролетов все еще красуется кривое граффити, которое я размашисто написал, изрядно нажравшись, так, что ноги едва держали, а руки тряслись в шаге от конкретного припадка, написал давно, вроде бы в прошлой жизни. Но, если верить календарю, это было совсем недавно. Если верить календарю, многое происходило совсем недавно. Что-то — до сих пор. В этот самый момент.
С тех пор я редко напивался до такой степени. Несколько недель назад ушел в жесткую завязку из-за назревающего со дня на день тура, срываться в который придется с бешеной скоростью и полной самоотдачей — и я практически верю в это утверждение. Это волнует меня сейчас сильнее, чем то, что несколько часов назад я держал в руках пистолет и целился, прищурив один глаз, в испуганно вскинувшую голову девчонку. Девчонку, посмотревшую на меня последний раз. Девчонку, не посмевшую больше произнести ни звука в мгновение от сухого щелчка и оглушительным эхом прокатившегося эхо, в унисон с которым неловким рывком запрокинулась ее голова, навсегда окрашивая бледное от ужаса лицо в мертвенный серый цвет.
Мне нравилось это место. До сих пор нравится, и я поднимаюсь на нужный этаж без спешки, скорее наоборот специально задерживаясь на каждом пролете, замедляя шаг на каждой ступени, чтобы успеть ощутить те же самые чувства, как в первый раз, во второй, в третий, сколько я взбегал по щербатым ступенькам вверх, перешагивая через две, перепрыгивая через три, едва успевая разминуться с бесчисленными обитателями безустанно живого муравьиным мельтешением дома. Когда навстречу мне выбегает облезлая рыжая кошка, я не шарахаюсь в сторону от ее дребезжащего мяуканья, а наклоняюсь, чтобы подхватить одной рукой под тощее брюхо и передать выскочившей вслед за ней с извечно недовольным выражением лица хозяйке. Пенсионерам нужно помогать. И если не отводить их на тот свет, чтобы не захламляли собой и без того прокаженное общество, то хотя бы ловить их сбежавших животных.
— Миссис Свон, — бабка поджимает тонкие губы, вместо малейшего формального приветствия вырывая кошку у меня из рук и шустро шуршит разношенными тапками на свой этаж. Кажется, это последний живой питомец из всего ее фантомного выводка. Или единственный. Может, у нее никогда не было никаких кошек. Может, это даже не та же самая облезлая скотина, а новое приобретение с филиала местных мусорок, уже успевшее осознать весь ужас своего нового положения в квартире с удушливым запахом такой плотности, что можно резать ножом. Я делаю еще несколько быстрых затяжек, провожая ее взглядом и поднимаюсь, наконец, на четвертый этаж.
Я давно уже отсюда переехал, но по-прежнему воспринимал это место, как дом. Сильнее даже, чем тюрьму. Сильнее, чем дом своей матери и ее нового ебыря. Сильнее, чем свое новое жилье, куда перебрался, груженый никому не нужным барахлом, которое в итоге не пригодилось даже мне самому.
Как там говорят?
Уехать из гетто можно, но гетто из тебя уже никуда не денется?
Поправляя рюкзак на плече, я несколько раз ударяю носом дорогого ботинка в обшарпанную дверь.
— Тэсса!
Наши новые имена.
Некоторое время назад меня спускали из этой квартире на носилках и грузили в машину «реанимации».
Наши новые жизни.
Все новое. А дерьмо — старое.
— Блять, Санта Клаус нахуй пришел!
Где ей еще быть, как не в квартире, у которой в помине нет никакого дверного звонка.
Где ей еще быть, как не в квартире, которая стала отправной точкой.
— Открывай! — горланю я на весь подъезд, рискуя в ближайшее время повстречаться с полным набором местных жителей.
И знаешь, что я тебе скажу.
Я был бы не против.
На мне пиджак, который был сшит под заказ. На мне джинсы, стоимость которых переваливает за пять сотен баксов. На мне ботинки, о дизайне которых уже успели написать в паре журналов. Но в кармане у меня дешевая пластиковая зажигалка и пачка сигарет, набранная из помятых, наполовину выкуренных, частично взятых взаймы.