внешний вид + рюкзак

Mufucka, y'all wrong,
mufucka, y'all w r o n g.

Если ты не способен придумать, чем себя занять, то тебе никогда не было по-настоящему скучно.
Растирая ладонями лицо, я пытаюсь взбодриться, но это помогает еще меньше, чем разрывающая барабанные перепонки музыка, бьющая из старых расколотых наушников с заботливо перемотанным нитками проводом, порвавшимся еще в прошлом месяце и болтающимся на соплях в районе джека, этот жест скорее рефлекторный, позыв привычки, и в следующую секунду я сжимаю двумя пальцами ноздри, попутно делая пустой вдох со сжатыми до хруста челюстям, и в висках несколько раз бьет пульс, как резиновым молотком изнутри. В конечном счете, я не знаю, что из всего этого дерьма мне помогает. Кофе, бултыхающее в пустом желудке, или даже просроченное пиво, благодаря которому в силах мочевого пузыря заставить меня не спать даже в таком уютном интерьере, как вагон метро. Забрасывая рваный по внутренней стенке рюкзак за спину, на одно плечо, я схожу на очередной открытой платформе. Мимо нее я за минувшую ночь проезжал раза четыре. Может, пять.
Вместе со мной на тяжелеющий к вечеру воздух вываливается отчаянное желание курить, ритмичный бит Waka Flocka Flame с саундом из самого дебильного за последние несколько лет фильма с больших экранов, мерзкое ощущение поперек всего лица и бутылка минералки, болтающаяся по дну полупустого рюкзака.
Если ты не можешь занять себя в городе, куда попал впервые, то у меня для тебя плохие новости.
Кажется, я оглох на одно ухо.
Громче уже не выкручивается.
Сбрасывая один наушник на плечо, я продолжаю слышать рев татуированного нигера, не замечая, как щелкаю пальцами в такт, запаздывая секунды на три: мы с этим парнем, который знать не знает о моем существовании и при всех приколах теории вероятности не узнает никогда, уже не первый час убиваем тем, что шарим по социальным сетям и смолим: я – сигарету без фильтра, он – какой-нибудь косяк того добра, которое на улице не выторгуешь бартером. Так-то сказать, я бы об этом нигере тоже не узнал, не попади мне в руки этот плеер, оставленный кем-то на сиденье в гусеничном теле одного из шныряющих по городу рельсовых вагонов. Хорошо, что наушники были свои. Относительно.
Дерьмо в этом плеере, а не музыка.
Поэтому саунд, оказавшийся единственной адекватной композицией, я прослушал, в общей сложности, уже раз пятнадцать. Чаще, чем проехал мимо станции, не врубаясь, что именно на ней стоит выходить и закончить уже хаотичные пересадки и перебежки по кварталам, сопровождающиеся идеями спиздить велосипед или колеса посерьезней для хоть какого-то ускорения перемещения. И слушал я слушал его максимально громко, то ли надеясь дожать до момента, когда кровь пойдет из ушей, то ли желая приглохнуть в достаточной степени, чтобы вообще нихрена больше не слышать. Меня бы устроили оба варианта, но не сыграл ни один. Еще два повтора. Шевеля губами по словам въевшейся в мозг песни, я разворачиваю карту города, бумажную, мятую, склеенную скотчем, туристы еще такими пользуются, и провожу пальцем вдоль кривой линии маршрута, которую маркером набросал при мне Маршалл, откровенно хреново объяснивший, как мне попасть туда, куда мне, мать его так, надо. С другой стороны, этот же принципиальный засранец пошел на уступку и дал мне крышу на какое-то время, и живет он здесь не в пример дольше, и не мне лишний раз возбухать по поводу его навыков ориентирования.
- I'm reloaded and I hope my trigger finger steady… - сигарету, заложенную за ухо еще задолго до того, как от постоянно повторяющегося на фоне речитатива «дум-дум-дыц» начало качать в отнюдь не добром смысле, я наконец-то вернул ко рту. Щелкнул пластиковым крикетом веселого розового цвета. Затянулся. Сплюнул малость табака, - can't Xbox me in, cause in my lane…
Дня три назад я наконец-то лично познакомился с тем, о чем пел сейчас этот нигер. И фильм этот посмотрел тогда же. Охренеть, сколько всего может произойти в мире и в благословенной Америке в частности, пока тебя, конкретно вот тебя, окружает реальность размером со спичечный коробок без выхода на кабельное. Зато там был плеер. Обычный, дешманский, зато у каждого свой, и музыку эта пластиковая дрянь могла проигрывать только на двух звуковых режимах: «ты ничерта не услышишь, сколько не пытайся» и «оглохни к чертовой матери». С тех пор я привык слушать все громко. Человек, способный заснуть под аккомпанемент отбойного молотка над ухом, может себе это позволить.
Карта сминается обратно в карман и, пока на горизонте нет автобуса, я снова возвращаюсь к телефону. Сгорбившись, ставлю локти на колени и шарю по фотографиям, записям, цитатам. Социальные сети – must have. Не знаю, как я раньше то без них жил (знаю, конечно, не перепадало как-то лишней возможности поинтересоваться универсальностью чьего-то общения за стеной) – по моему субъективному мнению все траты на смарт отбили себя уже спустя две недели пользования, и даже то, что теперь за мобилку эту, подержанную и с трещиной на экране, мне придется расплачиваться не с человеком, а с откровенным гандоном гладкой формы, нисколько меня не смущало и беспокойства никакого не приносило. В конце концов, если бы не бесплатный интернет в каждой забегаловке и не всеобъемлющая паутина фэйсбука, не думаю, что я бы так легко нашел на территории всех, мать его, всех Штатов человека, которого последний раз видел дай бог лет в семь, а то и меньше.
Но хвалить себя я не спешил.
Одно дело – найти человека. Достаточно бесхребетного для того чтобы не бросить трубку, взволнованного и участливого сверх меры, готового не только не задавать лишних вопросов, но и выдать любую информацию, лишь ты отвязаться от меня как можно быстрее. Вот он, ее профиль. Маленький потрет под моим средним пальцем. Теперь я даже личные сообщения ей писать не могу.
В общем, одно дело – человека найти, а уж совсем другое – проверить тот адрес, который удалось выбить. Добраться до него через весь город, оказавшийся на проверку нормально так больше старого поганца Литл-Рока, в котором из всего хорошего только Джейсон Уайт да вот я еще. Прежде мне ни разу не доводилось проверять на степень успешности свои навыки по поиску людей, только по поиску dirol с мятой дешевле обычной магазинной цены или соседской псины, которую можно было вернуть за пригоршню «пенни» с юностью Линкольна. Людей я никогда не искал.
Социальные сети это фотки детей, кошек, кофе с утра.
Уже сидя в автобусе в самом хвосте, я пролистываю профиль за профилем и думаю о том, что может быть уже давно смахнул страницу с портретом Терезы. Или с фотографией ее кофе с утра из любимого кафе на той стороне улицы. Кота. Ребенка. Со смешком затягиваюсь сигаретой, снова сплевывая на сырой асфальт выпадающий из рваной бумажной обертки табак. Сколько ей лет я не помню, поэтому мысль о том, что у кузины вполне может обнаружиться семеро по лавкам и муж с погонами службы охраны, кажется мне одновременно и дурной, и реальной. Если ей уже под тридцатник и жизнь пошла не по такой пизде, как вот моя, то почему б и нет. Но – я выключаю телефон кнопкой, прячу в карман джинс и поднимаюсь навстречу наконец-то добравшемуся до этого богом забытого места автобусу – в конечном счете это единственный человек моего кровного родства в этом городе, который, к тому же, с определенной долей вероятности не узнает в потрепанной шкуре Уэса сомнительного качества ребенка-Троя. У меня в то время зубов не хватало. С другой стороны, у меня еще не родилось никакого гениального плана на тему того, чем представиться, если не собой.
Но по большому счету, если уж мне стоило приложить хренову тучу усилий и увещеваний гордости для того, чтобы ее найти, то, может быть, матушка вовсе поленилась. Она никогда не отличалась инициативностью и богатством идей.
Возле остановки, теоретически подходящей мне не только по названию, но и по расположению, я ненадолго задерживаюсь и, подпевая все еще бьющей из одного наушника музыке, туплю в автомат с газировкой и снэками. Светится, как сошедший на землю пророк. Сунь в меня бакс, не медли. И, решив, почему бы, собственно, нет, я вытряс из кармана немного мелочи, взятой напрокат точно так же и точно и тех же, как и рюкзак, выбрал что подешевле, потыкал по кнопкам и в итоге нехитрых манипуляций обзавелся двумя треугольными сэндвичами, оказавшимися, если верить криво приклеенной бумажке с датой, не просроченными. По крайней мере на просвет под фонарем в упаковке не обнаружилось никакой посторонней жизни, поэтому я сунул одну упаковку в рюкзак, другую подмышку. И дальше. Без карты. Тут уже близко, как-нибудь разберусь, да и черный парень не оставит в одиночестве, пока в плеере окончательно не сдохнет батарейка.
Сначала я по-привычке постучал в дверь кулаком.
Потом, пошарив взглядом по сторонам, нашел звонок и вдавил потертую кнопку, слыша, как по ту сторону двери разрывается специфический сигнал. На часах уже время к вечеру, так должен же быть хоть кто-то дома.

Одно могу сказать точно: когда ты клинический лох, ничего тебе не поможет.
Во-первых, дверь открывать никто не спешит.
Во-вторых, хрен с ней дверью, все по пизде пошло еще в тот момент, как я к матери на порог сунулся и только после этого допер до мысли начать новую жизнь с прикольным именем и чистенькой биографией с пятерками по школьной олимпиаде. Но нет. Фантазии же мне хватает только на то, чтоб звездочки из туалетной бумаги к празднику вырезать, а вот как остаться инкогнито = это нет, это не про меня песня сложена.
Дверной звонок затыкается только после того, как у меня устает палец, и я успеваю еще пару раз приложить кулаком над дверной ручкой. прежде чем за спиной раздается женский голос и заставляет обернуться через плечо. Метр шестьдесят с кепкой смотрят на меня так, словно я уже ссу не дверь, а не только прикидываю, как бы ловчее это сделать.
- Да вроде сюда, - если не промахнулся для начала с районом, и в качестве бонуса с домом, то подъезд точно был тот, что нужен, и этаж, судя по номеру квартиры, тоже не спутался, но уверенности ничем не тренированные навыки городского ориентирования не придавали, так что утверждать бы я не стал. Можно было еще, конечно, карту наковырять, там полный адрес записан моим корявым почерком по обратной стороне, но лезть по карманам одной свободной рукой мне представляется занятием нулевой практичности, поэтому я решаю остановиться на идее правильности конечной точки своего маршрута и смотрю, как по карманам шарит встрепанная после общения с уличным порывистым ветром девица.
Вообще, круто было бы вытрясти с кого-нибудь фотографию.
Коллекторы вот как-то же добывают их. Чтобы прямо с подножки рогатого транспорта сдергивать.
На всякий случай я приглядываюсь и к ней, согласный с тем, что любой вариант может оказаться тем самым. Но, по честному-то сказать, я всю последнюю неделю с возросшей внимательностью заглядываю в лица каждой более-менее попадающей под возрастные рамки бабы и ставлю алмаз против дохлого горностая, что не раз уже был ими отправлен под гриф конченых мудаков и принципиальных извращенцев.
Чаще всего я пялился на блондинок.
По какой-то причине мне казалось, что раз собственная башка светлая, то и родни должно быть как-нибудь примерно так же, и отсутствие семейных фотографий в веселых рамках никак не могло сыграть на разубеждение.
- Э-э... - прикидывая в уме, что скорее всего имя «Клара» никак не относится к кузине, которую я ищу в настоящий момент и на протяжении изрядного количества времени до него, я не спешу ни отрицательно качать головой, ни утвердительно кивать, и все тяну это многозначительное восклицание в одну букву, перебирая пальцами по пластиковой треугольной коробке с бутером. Ноготь на безымянном пальце почернел, прибитый намедни молотком, и отзывается неприятной тянущей болью. Не серьезно, и похуже бывало, но даже это сбивает меня с только-только начинающей формироваться мысли, что я тяну неразборчивое мычание неприлично долго, и вроде бы давно уже должен был к чему-нибудь придти, ну там, песню запеть или заткнуться, чтобы не сказаться совсем уж дурным, но как-то нет: вместе со своим «эм» нулевой мелодичности я закатываю глаза, запрокидываю голову, делаю вдох, и только потом резко возвращаюсь к исходной позе, все-таки мотая из стороны в сторону, - нет.
Ладно, это музыкальное сопровождение мыслительного процесса ничуть не хуже тупого молчания.
Злоебучая песня в одном наушнике выходит на новый круг. Ей до моих размышлений дела нет.
Я четко определился: не к Кларе. Вообще не припомню у себя знакомых с таким именем.
Есть вот Ривер и живет она возле какого-то моста, хрен его знает на какой станции и как туда добираться вагонами, я только пешком от автобусной станции путь запомнил да и то только тот, которым она меня пару дней назад тащила, хлеща рыжими патлами по роже, потому что ведь чуть как ветер, так сразу надо распустить всю эту крашенную надушенную мотню, пускай полощется.
Звонкий «буп» губами.
- К Терезе, - тоже вот, думаю, закурить бы, и даже нежелание возиться с занятыми руками проявляется не так явно (это, все-таки, курево, а не какая-то карта пусть бы с трижды верным адресом), но нет. Только вожу носом по чужому дыму. Чего у меня, силы воли что ли нет, - мне Тереза нужна, Лэнгдон, знаешь такую?
Тряхнув головой пару раз, добиваюсь того, чтоб и второй наушник выпал, повиснув на шее - так-то они вообще в ушах не держатся, наклонись и вывалятся, но это как с законами Мерфи: когда надо - перестает работать. Нигер продолжает втирать что-то про Остина Пауэрса.
- Я ей родня, - в том, что это добавляет мне баллов, я уверен. Серьезно, я б и сам с большим интересом отнесся к тому, что какой-то хрен с замашками старшего брата ищет моего знакомого, чем к тому, что его просто ищет какой-то хрен, - второй линии, - и рукой так на уровне своей груди провожу, мол, вот тут примерно линия проходит, - вот в гости приехал.
Определение так себе, конечно.
В гости приезжают не с пустыми руками, не после срока почти в десятку и не с намерением напроситься пожить и перехватить какую-нибудь работенку, а у меня из всего этого набора «не» относилось только к пустым рукам да и то только в том случае, если сэндвич из автомата попадал под категорию съедобной пропускной силы.

Морща нос, всегда встрепанный мальчишка со всегда поджатыми губами смотрит на фотографию девчонки, которую ему подсовывает мать, и явно не проявляет особого интереса к той, что изображена на прямоугольной карточке, только что проявленной отцом - очевидно, что маленький деревянный лук, валяющийся возле кресла на полу, интересует его гораздо сильнее, чем заочное знакомство с родственниками. Наивная мать надеялась, что эта акция поможет ей избежать неловкости в дальнейшем, когда сыну придется знакомиться с Терезой лично, но то, что она знает о нелюбви сына заводить новые знакомства вовсе не означает то, что она помнит об этом. Одно дело ведь - знать, и совсем другое - применять это знание где-нибудь, кроме своей памяти.

Теперь-то я с полной уверенностью могу утверждать, что абсолютно не представляю, сколько усилий и денег нужно угрохать на то, чтобы исчезнуть из бесконечного бумажного водоворота, заполнившего эту страну, ежечасно трахающуюся во всем разнообразии поз со своей полированной до блеска бюрократической системой. Это лицо ты можешь без проблем переделать на хирургическом столе или у радушных мексиканцев за бесценок, но с риском распрощаться с почкой, гардероб там можешь поменять, место жительства сменить по факту и на бумажках, но черта с два тебе удастся вычеркнуть себя из всех этих документов, баз данных, свидетельств и где ты там еще можешь фигурировать в фас, анфас и профиль.
Смена имени - это так, фикция. И чистенькая биография, знаете, тоже не то, что в рекламе.
Первое же обращение в полицию или серьезные проблемы со здоровьем сдают тебя с потрохами быстрее, чем зубная фея меняет детские зубы на американские баксы.
Жизнь на пороховой бочке. На тикающей бомбе журналистской сенсации. Она уже взяла низкий старт.
Поднимая ладонь к лицу, я сжимаю двумя пальцами переносицу и мысленно считаю до десяти, вслух только негромко хмыкнув.
«Трой».
Ну да, конечно. Так меня звали до того момента, как я притащил кипу документов в очередной государственный ад, вывалил ее на стол и добросил сверху приличную сумму из резерва свеженького долга. И так меня по-прежнему зовут в воспоминаниях и мнении других людей. Долго еще будут звать, но, в принципе, на что-то иное я и не рассчитывал.
— Тереза, — утвердительно качаю головой, отводя руку в сторону, чтобы после некрепко обнять кузину за плечи и ощутить вдруг неловкое, странное чувство. Восемь лет. Пальцы на несколько секунд сжимаются на ее плече. После матери, пославшей меня через закрытую дверь, после отчима, пригрозившего ружьем, после всех ближних и дальних родственников, к которым я сунулся еще до того, как воспользовался возможностью подчистить свою историю и попытаться начать все с самого начала, она - первая, кто пошел со мной на контакт.
Раньше она была выше.
Когда смотришь на человека и едва его узнаешь - значит в жизни произошло столько всего, что в памяти не осталось места.
И если у меня, в четырех стенах, жизни спокойной не было, то как оно - здесь?
— Сто лет не видались, а, — это самый тухлый способ разрядить атмосферу, потому что никогда не срабатывает. Усмехнуться так, максимально открыто, плечом еще дернуть, улыбочку кривую, мол, сколько лет, мать, сколько зим - и все это выглядит настолько натянуто, что блевать тянет, поэтому я быстро сворачиваю нелепую комедию. Столько раз (около пяти, кажется, или сколько там хватило сил на то, чтобы о чем-то думать в городской электричке) прокручивая в голове эту встречу, я, по честному признаться, вообще не представлял, чего ожидать и на что рассчитывать.
— Мнэ... — сделав вдох с намерением сказать что-то в свое оправдание на счет желания пожрать, которое было бы нелепо отрицать, я поднял вверх указательный палец, на несколько секунд всерьез задумавшись над вопросом, эхом прозвучавшим с моими мыслями, и с выдохом опустил его вниз, — нет, — после чего кивнул в сторону сэндвича, — я где-то месяц здесь, — очевидно, не в солнечной Филадельфии, — так что пиво пошло бы на предел мечтаний.

— Держи, — себе под нос бухтит тот мальчишка, протягивая девчонке свой рисунок, который вообще-то должен быть открыткой, но мало на нее похож, как ни посмотри. Разве что надписью. Но уж точно не каракулями, которые оставил дух умирающего в мальчишке художника. С тех пор в нем, вообще-то, много кто помер, и поэт, и танцор, но все началось с художника, — с днем рождения.
Зато все буквы выговаривает. И правда хотел порадовать свою двоюродную сестру, которой, наверняка ведь, дела никакого нет до его почеркушек. Она же уже взрослая.

За все то время, что потребовалось для переезда из одного штата в другой, я столько раз успел представить то, как сейчас выглядит Тереза, что сейчас не мог вспомнить хоть один отдельный образ и сравнить его с той невысокой девушкой, которую видел сейчас перед собой. За это же время я столько раз пытался прикинуть, насколько часто и решительно матушка полощет мозги ей и всей родне по этой стороне, что начинало подташнивать.
Понять они не пытались.
Только осуждать.
Шли бы они на хрен.
На здоровенный крепкий хрен.
— А чего с дверью-то? — подступившись к двери, я едва удержал себя от того, чтобы не дернуть за ручку - рефлекторное такое движение, лишенное смысла; вместо этого ковырнул пару раз ногтем дверной замок, наклонившись к нему поближе, — ключей  нет? — это все оттягивает момент, когда будет «нормальным» заявить о том, что мне бы где-нибудь перекантоваться, потому что тот чувак, у которого я давлю матрас уже пару ночей, скоро выпнет меня нахрен и будет прав, а бабла на то, чтобы снять хоть комнату, я еще нарезать не успел. Хотя, нет. Нормальной такая заява будет только по моему мнению, — могу открыть, — глянул снизу вверх на кузину. «Посмотри, какой я клевый», из всех талантов только криминальные, мечта, а не родственник, — только железку надо поискать. Ну и пара минут.

Из телевизора ранним паршивым утром на приглушенной громкости, чтобы лишний раз не раздражать не готовые к резким перепадам барабанные перепонки уныло стекающихся к экранам зрителей, с зевом подбирающих челюсти и раздирающих глаза, слепленные тяжелой горячей усталостью от недостатка здорового сна, из этого ящика с кабельным или без, постоянно, бесперебойно, как питание в частной тюрьме, выбрасывают лопатами откровенно воняющие дерьмом новости про то, что за прошедшую ночь погибло два человека, три магазина было ограблено, в соседнем штате началось восстание кузнечиков, недовольных политикой партии пустынных лягушек, в городе на далеком севере под границей с Канадой объявлено штормовое предупреждение, а ты, конкретно вот ты, дорогой телезритель, жри все это дерьмо, заряжай себя положительным настроением.
Но не это мне важно.
Когда у тебя нет телевизора, тебя не парят никакие новости.
Диктор не кивает, слушая приглашенного гостя, как заведенный болван.
На заднем плане, отражаясь во всех зеркальных поверхностях, не проносятся кадры чьего-то накрывшегося к херам будущего.
Ничего такого. Никто не диктует, как начинать свой день.
Последние пару месяцев.
Так вот, знаешь, эти новости... они говорят тебе о прошлом, что вчера было, что в начале недели случилось, но никогда не забрасывают информационную сесть так далеко, как хотелось бы мне: где найти тот канал, что покажет происходившее год назад? Два года? Три? Восемь?.. Не знаю, как ты, жующий подборку новостей под надзором приторного взгляда сильно смахивающей на роботизированную куклу дикторши, может быть тебе достаточно статей в интернете и газет, но я, черт побери, чертовски нуждался в том, чтобы у моей жизни появился свой телеканал. Чтобы по нему передавали не про то, как в стране по ту сторону океана происходят очередные финансовые волнения, а то, что три года назад у моей двоюродной сестры было такое-то событие, которое я проебал без возможности выбирать причину, или то, что во время очередной отсидки в одиночной камере, кто-то из старых друзей ужирался в хлам на очередной тусовке и слал бесконечные SMS-сообщения на все подряд номера из чьей-то подобранной на улице записной книжки.
Наверстывать время оказалось тяжелее, чем мне казалось.
Не знаю, проще ли тем, кто просто живет по разным городам. Они шлют друг другу фотки, наверное, лайкают посты в социальной сети, даже ты, телезритель, имеет какое-то представление о том, что происходит с телом, внутри которого задорно роится похожий на твой набор генов. А я вот в душе ебу, о чем мне разговаривать с Терезой, которую я помню с дурацким хвостиком практически на макушке. Я и рядом не представляю, знает ли она хоть одну тему, способную спасти нелепое знакомство людей, когда-то давно, в прошлой, должно быть, жизни, обменивающихся под столом едой так, чтобы каждому досталось только то, что он любит.
Скептически изогнув одну бровь, я скрещиваю на груди руки и всем своим видом выражаю недовольство тем фактом, что сестра не доверяет моему умению вскрывать двери и даже не выносить при этом всю коробку с косяками и петлями. В принципе, она вообще ничему могла не верить, кто я - уголовник, припершийся добавить ей неприятностей? - так что это ее демонстративное прекращение любых мои помыслов в сторону замка, это пустяки. Спустя несколько секунд я пожимаю плечами, мол, не надо, так не надо. Чужое имущество, дело такое. Тонкое.
— М? — понятия не имею, что.
В какой еще обход в жилом многоквартирном доме, эй, алё?
На ходу успев бросить сэндвич в компанию к товарищу куда-то в рюкзак, поверх скрученных для компактности шмоток, я широко шагнул следом за Терезой, двинувшей куда-то с целеустремленностью древнего завоевателя.
Кольнуло в памяти, приятно так - знакомый жест ладонью, почти что тот же самый шаг.
Уверенней, конечно.
Тверже.
Но все-таки.
По таким вот мелочам и узнаешь человека: приходится, если нет никакого намека на свой канал под грифом 'показывать только друзьям'.
В конце коридора обнаруживается окно. Супер. Не успеваю я произнести это слово вслух, как метр с кепкой решимости уже дергает створ и заныривает на ту сторону дома, туда, где он заканчивается вообще-то, и я не сразу успеваю въехать в то, что едва ли Тереза умеет ходить по воздуху и решила на волне нового знакомства продемонстрировать этот талант; нет, конечно там была лестница.
— Может все-таки... — я тычу большим пальцем себе за спину, но задняя часть Терезы явно не может оценить этот жест и продолжает догонять часть переднюю. Охуенно! Я в эту замочную скважину не влезу даже с галлоном подсолнечного масла, — притормози, э, — хлоп.
Как отрезало: не зови и все с тем.
В моей голове слегка заскрипело: Тэсса, Тэсса - и я, беззвучно шевеля губами, пару раз произнес новое имя. Издал негромкий смешок.
— Я здесь не вылезу, — высунуться из окна удалось. Примерно по плечи, — тут ж дверь должна быть, не?
Дверь, ясен черт, была, но до нее пришлось еще часать и, пусть даже бегом, это все равно заняло какое-то время. Сорвав бумажную полоску, которой та дверь была за каким-то хреном опечатана для виду, я вышел на железную конструкцию, оказавшись, как и Тэсса, по ту сторону дома.
— Ебать коротить, — вернее, как Тэсса некоторое время назад. К этому моменту она уже перебралась на чей-то балкон.
Подохнуть, оставив пятно на асфальте, после триумфальной победы над системой заключения и права?
Отличный план.
— Отличный план! — в сторону сестры первым полетел рюкзак. Затем уже перебрался я, на открытом пространстве не жалуясь на стесненность в движениях и даже как-то наоборот - в деле перебрасывания себя с одной стороны балконной ограды на другую ширина плеч роли не играет, а вот рост очень даже рулит. Внизу издается истерический кошачий вой, куда-то прочь уносится комок взъерошенной шерсти и говорить без сарказма становится очень, в край просто, сложно, — шик! Мне в тюрьму нельзя, Тэсс, — я поднимаю рюкзак, навешиваю на плечо, — на второй акт не записывался, — оглядываюсь, как бы между делом шаркая по плитке, чтобы избавиться от выдранного клока шерсти, — надо было вскрывать, — звучит деловито. Весомо.
Занятно оно получилось, с именами-то.
Верно говорят, что яблоко от яблони - мы вот друг от друга, значит, тоже не далеко укатились.
— Я тоже уже пару месяцев как не Трой, — из-за угла доносится раздраженное шипение. Ебать за ногу, проникновение на чужой балкон по пожарной лестнице, виду бы не подать, что хочу сигануть уже обратно на это ржавое железо, — документы новые дали, теперь я Уэс, — семейные каламбуры. Тонкий юмор.
— Как отсюда выходить теперь, — риторически спрашиваю я, роняя ладонь на плечо Тэссы, и, наклонившись к ней ниже, еще тише, чем раньше, уточняю — чья это хата? — явно не желая услышать в ответ «а, детектива из местного отделения, мы бухаем вместе по средам».

Морща нос, всегда встрепанный мальчишка со всегда поджатыми губами смотрит на фотографию девчонки, которую ему подсовывает мать, и явно не проявляет особого интереса к той, что изображена на прямоугольной карточке, только что проявленной отцом - очевидно, что маленький деревянный лук, валяющийся возле кресла на полу, интересует его гораздо сильнее, чем заочное знакомство с родственниками. Наивная мать надеялась, что эта акция поможет ей избежать неловкости в дальнейшем, когда сыну придется знакомиться с Терезой лично, но то, что она знает о нелюбви сына заводить новые знакомства вовсе не означает то, что она помнит об этом. Одно дело ведь - знать, и совсем другое - применять это знание где-нибудь, кроме своей памяти.

Отличный план.
План по самоубийству.
Он идеально справляется с тем, чтобы убить все мысли о вероятном вызове полиции, серьезно, лучшего способа не придумать.
Один неверный шаг — и все, и привет асфальт, и пока перспективы на долгую или хотя бы счастливую жизнь.
Об этом я думаю, перегибаясь через край балкона и пытаясь углядеть, как обстоят дела с дверью в заветную квартиру: в принципе, страха высоты во мне не было, я мог перелезть сейчас через эти хлипкие перила, на которые навались сильнее и ебнешься, и при посильной помощи своего роста просто спуститься ниже, но смысла в этом было откровенно мало: закрыто. А судя по тому, что Тэсса отмела предложение высадить дверь, вынести балконное стекло она мне тоже не даст. Сколько сейчас стоит установка новых стекол? Даже не представляю. Можно, конечно, спросить на будущее и все-таки выдвинуть предложение года, но я нахожусь в настолько невыгодном положении, что предпочитаю не рисковать лишний раз и, вернувшись обратно на устойчивую плоскость балкона, легко соглашаюсь на кошачью авантюру в розовых тонах.
Потому что о том, как не здорово будет расшибиться об асфальт, я думал и пару минут назад, когда мы только перебирались на этот островок безопасности посреди городского неба на уровне наших этажей.
Уровень интеллектуального развития у нас с сестрой, походу, на одной отметке.
Уровень чувства самосохранения — тоже.
Я складываю пальцы в кольцо «окей» и повторяю взгляд Тэссы в сторону заветной двери.
Новые знакомства это круто.
Особенно когда ты восемь лет общался с относительно одними и теми же людьми на относительно одни и те же темы.
Но у меня, походу, лимит на знакомства сегодня исчерпан. Хватит. Остановитесь.
— Нет дома, а балкон открыт, ага, — с сомнением хмыкаю, представляя на несколько секунд, как с этого балкона вниз льется дождь из кошек всех мастей.
Это место напоминает мексиканский блок. Там тоже так пасло всегда, потому что это мексиканцы, а значит все с ними абсолютно безнадежно — вот вроде бы кошек не было, а вонища ссаниной была, да еще какая. И речь мексиканская звучала вот прям как сейчас со старого телека.
— Ты всех знаешь чтоль? — тихо, заговорщическим шепотом смеюсь, в своей нехитрой партийной задаче успевая палить одним глазом дверь, а другим зырить на дерьмосериал. Еще пальцем успевал ковырять какую-то кружевную салфетку, самое то развлечение для дебила.
   
Вода перестает шуметь.
Я резко падаю на измену.

Скорость, с которой я в длинном прыжке сиганул за старое обшарпанное кресло, увлекая за собой придушенно икнувшую сестру, до которой я долетел в два огромных шага, может сравниться со скоростью персонажа какого-нибудь фильма про восточные единоборства с Брюсом Ли в главной роли или, без шуток, со стремительностью Дорожного Бегуна из одного дебильного мультика с канала Warner Brothers — я прыгаю на нее, растянувшись во весь немалый рост поперек времени и пространства, четко прицеливаясь на то, что сейчас мы наебнемся настолько громко и настолько красочно, что будет очень горестно от того, что никто в этот самый момент не снимал нас на видео и не лелеял мысль о том, что вот-вот начнет набирать миллионы просмотров на ютубе.
Мы исчезаем за креслом беззвучно, ныряя за него с грацией пловцов олимпийского уровня, без единого всплеска, практически без звука, и даже когда я со всей дури прикладываюсь локтем об пол, а ногой задеваю какую-то тумбу, с которой едва не падает на пол стеклянная ярко-красная ваза, вслух не произносится ни единого матерного слова — да, они отлично, безо всякого труда читаются в моем взгляде, направленном не столько на Тэссу, сколько в благословенное никуда, потому что именно в том прекрасном нигде мне сейчас сильнее всего хотелось бы оказаться.
«Ключи» — одними губами спрашиваю я, страшно выкатывая глаза в то недосягаемое ничто.
«Где» — добавляю спустя несколько секунд, рукой пытаясь отодвинуть от себя одну кошку и слушая раздающиеся буквально в полуметре от нас шлепающие шаги бабкиных мокрых ног по частично укрытому полами полу.
«Бляяять» — потому что стою я на карачках, а пушистая падла не придумала ничего лучше, кроме как забраться мне на спину и попытаться улечься куда-нибудь под рубашку, для чего ею была предпринята попытка подкопаться под воротник и впихать туда свою мохнатую жирную тушу. Очень надеюсь, что эта дрянь не болеет никаким бешенством. Нам своего вот просто по горло достаточно, по самые уши уже плещется, спасу нет.
Да, схорониться за креслом было не лучшей идеей и я даже не пытаюсь отрицать это, просто рожу кривлю на точно такой же выпученный взгляд со стороны сестры, но, черт-те дери, это ведь не моя была идея падать на балкон какой-то бабки, которая, кстати, к этому моменту перестает дефелировать по комнате и уходит, судя по звуку удаляющихся шагов, куда-то в сторону соседней комнаты или, может быть, посетить сортир, но это не важно, это охренеть как не важно, потому что она еще не ушла, а я уже жестикулирую на рекордных скоростях опытного сурдопереводчика, недвусмысленно намекая на то, что лучшего шанса для того, чтобы ударить по съебам, может уже попросту не представиться. Из соседней комнаты начинает доноситься какая-то приглушенная музыка, а я уже выпихиваю Тэссу из-за кресла одной рукой, второй пытаясь снять с себя ворчащую кошку, но если с первой задачей можно справиться без проблем, потому что молчание это наш сознательный выбор, то со вторым делом получается на так гладко: кошка цепляется когтями за мой загривок и явно намеревается заорать и спалить всю нашу контору накорню, поэтому мне ничего не остается, кроме как оставить падлу сидеть там, где ей сидится, и вместе с ней ползти в сторону двери след во след с сестрой, добытчицей ключей.
Из квартиры мы вывалились втроем.
Тэсса, я и кошка, выглядящая так, словно ее только что спасли из пожара. Такая же тупая, лупающая глазами и кое-где подгорелая, но последние, так-то сказать, совершенно не наша заслуга.
— Ключи, — еще раз уточняю я, держа кошку поперек брюха, — что с ключами? — какие-то в руках сестры водились, но я не был уверен в том, что эта добыча нам подходит. С другой стороны, дверь открыта, кошка в качестве живого щита присутствует, можно прикинуться продавцом модного шампуня, от которого блохи вашей животины станут гладкими и шелковистыми, и совершить повторную диверсию.
Открыть дверь.
Схватить миску с ключами.
Закинуть кошку.
Закрыть дверь.
Я был полон решимости, вооруженный тихо мурчащей кошкой.