- Эй-ге-эй, чекак?!
Люди, которые тебя не знают.
- Отлично качает!
Люди, для которых можно придумать любую историю.
- Вы охуенные! Ву-у-ху!
С визгом и хохотом мы заваливаемся на диван, втроем, перепутавшись руками, ногами, с ворохом бумажной и пластиковой мишуры и расплескивающими вокруг свое содержимое ярко-красными пластиковыми стаканами, захлебываемся пеной из смятой алюминиевой банки на один залп, потому что когда дело касается «выстрела» – чем быстрее, тем веселее, и мокрые волосы рыжей девки хлещут мне по морде, ведь это гребанное пиво бьет во все стороны ледяными брызгами, вместе с которыми мы в конечном счете переворачиваемся нахрен и лежим на спинах ногами вверх, барахтающиеся во всем этом праздничном дерьме, пока нас пытаются поднять, поставить на ноги те, кто и сам едва стоит вертикально, и музыка заводного диджея бьет со всех сторон, дребезжа внутри новой банки пива, которую я пробиваю чьими-то ключами с болтающимся на них брелоком от тачки и вливаю в себя на одном вдохе даже быстрее, чем прошлую, запрокидывая голову, расплескивая на себя, вокруг себя.
А ведь я оделся специально – в лучшие шмотки, какие смог найти. Красиво оделся, черт возьми, в первый раз с того дня, как вышел, напялил на себя все самое лучшее и теперь заливал все это барахло, надираясь в край всем, что только попадало мне в руку или лилось в мой стакан. Я обожаю эту красную косуху с шипами и прикрученными крышками от пивных бутылок, со значками этими, с нашивкой на спине, охуенно крутой нашивкой от бритого хрена, который вышел на две недели раньше меня и остался в сраном Литл-Роке.
- Этот звон ласкает слух!
А эти штаны? Да гребаный ж то нахрен, я бы в душ в них ходил и во сне не снимал, настолько крутые это были портки, и жениться я в них буду, и подыхать тоже в них, самые охренительные портки за всю мою жизнь и ровнехонько под стать куртке!
- Я владею силой двух!
Этот браслет, болтающийся на моей руке, подарила телка по имени Ривер и она, уж можешь мне довериться, еще круче, чем ее имя и эта цацка, хотя, что я несу, цацке из патронов цены в моих глаза не было. Ривер сказала, что она моя фанатка. Ривер отсосала мне на заднем сиденье чьей-то тачки, на которой мы приехали в этот дом.
Тусовка среди людей, которых я не знаю.
- Не ношу железный панцирь!
Теперь она виснет на моей руке и не может перестать смеяться, хотя ноги уже подкашиваются, босые ступни топчут по моему ботинку, потому что ее шпильки мы давно куда-то захреначили, может быть оставили на улице; она пытается орать вместе со мной и пускай ее едва слышно, энтузиазма хоть отбавляй.
— Зато меж ног стальные яйца!!!
Мы эту песню горланим уже по второму кругу.
Или, может быть, по третьему.
Я, Ривер и еще какой-то хрен в черной коже.
- Бьюсь об заклад, мои шары не перетянет фура!
И горланим мы их так, что можем переорать самый мощный бит. В пене, пиве, угаре пьянки посреди чужой хаты, мы – короли караоке без намека на микрофон, и я ору кривые строчки прямо в сиськи Ривер, от чего едва ли прибавляется громкость, зато поднимается настроение, я ору так, как ни разу в душе и едва не падаю, когда она снова теряет равновесие.
- Не лижи их на морозе! Это сталь! Примерзнешь, дура!
Мы сидим в коридоре, вытянув ноги, через которые всем приходится перешагивать или переползать, но к этому моменту уже никому и в голову не приходит иметь на этот счет какой-то протест. Мы жжем одну сигарету за другой, потому что руки у всех троих из задницы и две «пятки» мы уже просрали где-то на ковре, поэтому теперь всем делом руковожу я. Я прожигаю новую бутылку вместо той, что уже успели изговнить. Я раскуриваю сигарету с примятым краем, на котором с точностью хирурга укладываю предпоследнюю «пятку» без права на ошибку. Курю, прикрывая бутылку крышкой. И сую под нос Ривер.
Пускай уж она бахнет первой, чем потом я буду шаманить ей под кумаром.
Громкий смех сквозь рыжие патлы переходит в тихое хихиканье.
Аналогичный круг действий я повторяю уже для себя и, открывая крышку бутылки, делаю глубокий глоток дыма. На вдох это похоже меньше всего.
Медленно, урывками выдыхаю. Сделать это плавно не дает забившее организм пиво.
Я не чувствую, что прошло все это время. Восемь, мать его, лет. Мне кажется, что все произошло только сегодня, даже нет – несколько часов назад.
       
Перегнувшись через перила, какой-то пацан вдохновенно блюет с балкона на гигантский цветущий куст.
Ривер сидит на полу возле моей ноги и, кажется, ей больше нет никакого дела до происходящего, она слишком много приняла для того, чтобы сохранить силы на хоть какую-то реакцию, но и мне к этому моменту уже нет никакого интереса к ней обращаться. Мы перекрикиваемся с какими-то чуваками, которые не многим меня старше. Лет двадцать пять им, может. Я себя на все тридцать чувствую, да и выгляжу иногда не лучше. Потому что пользуюсь всеми благами, оказавшимися доступными.
Пива больше нет, поэтому у меня в стакане намешана какая-то бурда из трех бутылок.
Жрать тоже особо нечего, но после курева всегда хочется, поэтому  механически двигаю челюстями, гоняя во рту стрельнутую у кого-то жвачку.
Нормально. Трезвит.
Пока кто-то не выхватывает у меня из руки стакан.
Открыв рот в попытке усмехнуться, возмутиться и удивиться одновременно, я сжимаю пальцами воздух, глядя на то, как мое пойло в один глоток покидает стакан, и вместо него появляется отпечаток губной помады. Хрена. Кто-то ржет за моим плечом. Какой-нибудь дебил по имени Тревор. Самое мерзкое на свете имя.
Часто ли ко мне лезли телки для того, чтобы начать целоваться?
Если не пизданутые на всю голову – нет. Да и времени, приятель, как-то для этого не было; когда я сел, мне было тринадцать всего, а когда вышел – только-только наступил возраст легальности, так что восторги случайного секса только начинали набирать обороты. Наверстывать упущенное приходилось в конкретном темпе.
И я слишком пьян и слишком накурен для того, чтобы возмущаться.
Поцелуй душный, жаркий, круче, чем с Ривер, у которой вместо полных губ две нитки без вкуса, и мелкий вертлявый язычок не прихватить в запале зубами ради потехи, как я делаю теперь, освободившейся от стакана рукой по-свойски обнимая девицу за шею.
- А ты горячая штучка, – повышаю голос, чтобы сквозь биты диджея (то, что он сменился, наверняка не заметил не только я) она меня услышала, - еще?! – мелкая она. По росту – я понимаю это, когда выпрямляюсь, но продолжаю держать ладонь поверх ее шеи, - эй, – кто-то без вопросов всовывает мне в руку стакан, я делаю глоток и, пока во рту еще есть вкус пойла, наклоняюсь к девице, смачно и звонко целуя ее в губы.
Меня восемь лет не было в этом мире. Я хочу все, что могло мне принадлежать за это время.
Крутую косуху и бабу без принципов.

2rbina 2rista - Стальные яйца

Сквозь грохочущую музыку едва пробиваются мысли, слова - их приходится орать, и это кажется забавным, пробивает на хохот уже со второго предложения.
Я думаю о том, сколько таких ночей мог набрать за восемь лет. И о том, что с тем же успехом пог вступить в братство и периодически избивать нердов с параллельного курса.
Я думаю о том, что давно уже мог подхватить десяток блядских болячек с такими вот телками без имени и принципов. А мог обзавестись отношениями с сисястой девчонкой из школьной группы поддержки.
Я думаю об этом, но ни о чем не жалею: мне плевать на то, что могло бы быть.
Я доволен тем, что есть сейчас.
Я - начало нового пути.
И я - конец всего старого.
Пластиковый стаканчик с остатками черт знает как и кем смешанного пойла снова меняет хозяина, вызывая чей-то одобрительный возглас со стороны и срывает мой громкий смешок, тонущий в безоглядном поцелуе. Мои пальцы на секунду сжимаются крепче по шее девицы.
А потом поднимается Ривер.
Не Фемида, конечно, и даже не заштатная амазонка.
Юбка задралась, волосы встрепаны, вызывающего цвета помада размазана неловким движением по щеке до покрасневшего из-за сорванной сережки уха (я наступаю на нее, валяющуюся среди мусора всех вечеринок, ботинком, и «гвоздик» впивается в подошву ботинка, навсегда теряя товарный вид), и сама она шатается, цепляясь за локоть бесшабашной девчонки не то в попытке ее оттянуть в сторону, не то попросту стараясь за нее удержаться, но еще до того, как дело катится к нелепому скандалу, чьи-то руки обнимают ее за талию и увлекают обратно вниз, на пол балкона.
Праведный гнев с нее снимает, как рукой.
А я думаю, что у меня встает.
В облаке чьего-то кумара, под бьющий сквозь грудную клетку грохот бита диджея, я переступаю через вытянутые вдоль прохода ноги Ривер, спотыкаясь о чью-то брошенную в веселом угаре туфлю с убийственной шпилькой, и, смеясь на ходу в восторге от восхитительного бреда происходящего, волокусь, сгибаясь, за девицей, попутно свободной рукой отбивая звонкую пять о протянутые мне ладони парней, которых вижу впервые. Наделенная повышенной эстетикой фото-история Мурада Османна в нашей жизни, follow me через пульсирующий коридор, перешагивая через тех, кто уже не может стоять или сидеть, пиная разбросанные всюду стаканчики, головами собирая ворох конфетти, лезущей изо всех щелей. Терзания о завтрашнем дне не про нас и не про кого здесь. Во мне бултыхается хренов градус выжратого халявного алкоголя и винтом заворачивается дым от нескольких забористых пакетов, вбитых на полку бонга, а потому все вокруг - словно не своими глазами смотрю, а со стороны.

Рослый чувак щелкает пальцами в такт ядрено замиксованной «Worth It» и пригибается, чтобы пройти, потому что какая-то телка с сиськами поверх топа наклонилась поперек дверного проема. Проходит вперед за цепко ухватившей его за руку девчонкой, пытаясь то ли одернуть ее игриво покачивающуюся поверх бедер уюбку, не то задрать ее. Может быть, как получится, тому он и будет рад.
Он присвистывает с завистью и уважением, демонстрируя выставленный вверх большой палец, когда за одной из дверей британской сказки в американском доме вдруг оказывается знатная групповушка, и от увиденного не успевает вовремя остановиться.

Налетев сзади на неожиданно остановившуюся девчонку, я обнимаю ее обеими руками поверх груди и, ловя взгляд, беззвучно, одними губами произношу «за-е-бись», потому что отказаться от такого было бы просто не реально. Но я и от татуированной девицы, свалившейся снегом на голову, отказываться не намерен. Хрена там.
Запертые двери не отвечают ни на попытки дергать за ручку, ни на удары моего кулака сразу после, и только одна поддается, приглашая в хозяйскую ванную со всеми этими махровыми полотенцами, ковриком с ракушками под ногами и душевой, внутри которой валяется наполовину распотрошенная перьевая подушка.
Вакханалия вечера добралась и до этого места.
И, наконец-то, притащила сюда нас.
С первого этажа доносятся глубокие басы ремикса на «Feelin' Myself».
Как, блять, символично все это.

Этот чувак, он словно реально знает, что делает, и толкает девицу к свободной от крючков и вешалок стене, вжимая в нее со всего превосходства своего роста, обнимает ее, поднимает вдруг выше, подхватив под крепкую задницу. Целует ее, словно уже получил карт-бланш по всем фронтам, и, словно изголодавшаяся псина, прихватывает зубами нежные губы, кожу на шее, плечо, оголившееся под съехавшей футболкой.
Ему похуй, что в паре метров от них ходят незнакомые, бухие и накуренные люди. Что дело происходит в ванной. Кажется, что даже в сортире прокатило бы без претензий.

Ни о какой резинки в этот момент я даже не думаю, и тот пацан на балконе верно определил ее в руки девчонки, у нее-то в голове заботы о собственном будущем должно найтись побольше, чем в моем. Короткое «хочу».
Неловкость. Стыд. Смущение.
Все это отмерло уже на первом году жизни за решеткой и возвращаться не торопилось, и потому я без волнения о приличии прижимаюсь пахом между ее ног, и чувствую, что со стояком, несмотря на все принятое, не испытываю проблем.
This is fucking awesome.
Ее, такую легкую, тощую, на весу держать оказывается проще простого, и я отпускаю руки, чтобы жадно сжать сквозь футболку маленькие аккуратные груди. Какой мудак сказал, что у бабы должны болтаться огромные дойки? У меня не было возможности стать таким искушенным ценителем и блядским эстетом, поэтому вздымающаяся на вдохе грудь  этой отчаянной девчонки устраивала меня без единого возражения, подстегивая возбуждение.
Стихийно. Быстро. Горячо.
Поцелуй за поцелуем. Мне плевать, что я могу оставить на ее, такой светлой и нежной на вид, коже темные пятна от засосов. Еще больше мне плевать на то, что я сам могу покрыться такими же.
Я убираю ладони с ее груди только за тем, чтобы в нетерпении дернуть футболку с нарисованной улыбкой вверх, а затем вовсе стянуть ее с девчонки, понятливо поднявшей руки вверх. Футболка отправляется куда-то на пол, вроде бы в сторону двери, но я уже целую шею девчонки, чтобы распробовать ее перед главным блюдом - так я себе говорю в мыслях, хотя толком уже не могу терпеть.
Ей может быть шестнадцать лет, но раз она в этом доме, то я считаю в своем праве запустить одну руку ей под юбку, просунуть между бедер туда, где уже влажно.

Самообладание.
Никогда не был до конца уверен в этом качестве.
Оно ли диктовало всей моей жизни.
Или не было его вовсе.
Сбивающееся дыхание срывает неровные мысли, скалывая на полуслове.

Несколько часов назад я с сомнением относился к идее придти в это место. С сомнением же открывал двери, с сомнением приветствовал тех, кто так неожиданно обращался ко мне по имени. Людей, знающих меня. В чем-то восхваляющих.
С сомнением я становлюсь посреди первого этажа, принимая из чьих-то рук красный пластиковый стакан, и с того момента помню ночь сплошными урывками, которые едва ли смогут сложиться в единую картину уже следующим утром.
Это стоило того.
Завалиться на тусовку к людям, о которых не знаю ничего, кроме имен, и не планирую узнавать больше, и оказаться к концу дикой ночи в пылких объятьях девчонки, чьи полные раскрасневшиеся губы манят вновь смять их в порывистом, глубоком поцелуе. В этот момент я не думаю ни о чем, кроме ее тела. Ни о каком высшем знании. Но, не утрать я способность мыслить трезво или вдруг окажись в этих стенах без кумара травки и паров смешанного черт знает как алкоголя в голове, плотного до темной сизости, я бы подумал, может быть, о том, что не зря согласился притащиться в этот дом и принять участие в чужой тусовке, к которой не относился никаким даже боком. Или о том, что в какой-то момент судьба повернулась во всю широту своей белой улыбки и свела с этой девчонкой.
Может быть.
Но это - то, что нужно.
     
И сейчас ее разведенные шире бедра в недвусмысленном согласии на большее мелко подрагивают откликом на каждое движение моих пальцев внутри сокровенного, жаркого лона. Обнимая меня стройными ногами, хватаясь цепко за плечо, она словно стремится вжаться сильнее, чем есть, почувствовать глубже и я уступаю ей каждый миллиметр пространства без боя, я целую ее до тихих стонов на поверхностном вдохе, голову теряя, пределы последние.
   
Мы оба худые настолько, что можно пересчитать ребра с первого только взгляда.
Как так вышло-то.
Подобралось ведь.
Острые плечи. Острые локти.
Я убираю руки, ослабляя на секунду хватку, и девушке приходится легко встать на мыски, оказавшись снова на полу, без стены, в которую я несколько мгновений назад с одной только лишь похотливой дурью в голове вжимал на полную силу; неровно смятая футболка, порывисто снятая через голову, цепляет за собой какой-то браслет, что я таскал на левой руке с начала вечера, с грохотом вместе с ним падает в угол притихшей ванной комнаты.
Лишившись одежды, в своих татуировках мы - словно одеты, и черные тонкие линии витиеватым сакральным узором соприкасаются с кричащими на полное горло надписями, созидание и разрушение как огненными всполохами на стыке противоположностей, раскаленный металл в разлетающихся во все стороны искрах, прожигающих до кости, до душевной полости насквозь с шипением и едким запахом паленого мяса, начинающим отдавать неприятной приторной сладостью с хрустом на дальних зубах, но не оторваться, не отстраниться от того до нутра поглощающего ощущения, не прервать необдуманно, а лишь погрузиться без оглядки и продыху глубже, в поцелуй, от которого перехватывает возбужденное дыхание, в объятья, от которых начинают ныть напряженные мышцы, в прикосновения от пошлого до святого нисхождения мягкой пульсации под пальцами, под скользящими в смазанном касании губами, оставляющими чуть влажный след на краснеющей пылким смущением коже, близость на тонкой невыразимой судороге. Нет ничего охуительнее ощущения подающегося навстречу прикосновениям тела, чутко отзывающегося, пылко отдающегося - мягкие ее прикосновения и ответные поцелуи, невпопад, как придется. Нерушимая близость бесшабашного согласия без единого вопроса поверх.
В обнаженных нас ничуть не больше откровения, чем в нас одетых.
Близости трепетной, интимной не находится места среди похотливого желания на сорванном тормозе.
Не теряя времени, она добирается до моих штанов с чужого гардероба. Пальцы тонкие, быстрые, настойчиво сжимают в кольцо напрягшийся член и я подаюсь вперед, упираясь одной рукой в стену поверх плеча этой шальной девчонки, с запрокинутой головой шумно резко выдыхаю в потолок:
— Да-а, блять, — тоннельное глубинное чувство поднимается от паха, замирая, пульсируя. Медленное движение в ее руке, и слава всем богам, всем дьяволам, она поняла, что от нее требуется. Она повторяет движение, проходясь несколько раз по всей длине моего члена, пока я мелко, терзаясь возбуждением, поверхностно дышу.
Никакой запланированной программы, предварительных ласк и развязки по счетчику.
Все слишком порывисто.
Случайно.
Я с шумом выдыхаю сквозь зубы, перехватывая девчонку за запястье, отнимая ее ладонь, чтобы в следующий момент подхватить под бедра. В этот раз позади оказывается раковина. Крепкая белая эмаль холодит кожу, пока, путаясь руками, сталкиваясь пальцами, мы стаскиваем ниже мои штаны, рвем тонкое кружево ее стрингов, пока упаковка презерватива рвется в четыре руки нервными движениями. Шальная наша игра. Я вжимаюсь бедрами меж разведенных ног девушки, придерживая ее под крепкую задницу.
Прокатываю презерватив по члену, задерживаясь на секунду, прежде чем направить его ладонью. Прежде чем перехватить под коленом прогнувшуюся в спине девчонку. Прежде, чем засадить ей в одно движение. Ритмично и глубоко.
Нет, блять, ничего охуительнее, чем задержаться на секунду, полностью погрузившись в мягко подавшуюся плоть.
Упругие стенки влажного лона охватили член со всех сторон, волной запуская горячую вибрацию и, роняя глухой стон, скатывающийся в рык, я впиваюсь в губы девчонки поцелуем, не замечая, как царапаю ее клыком, проталкиваюсь языком меж зубов, не обращая внимания на впившиеся в спину ногти.
Ни единой мысли о будущем.
О правильности, о рискованности.
Скрипнула в угрожающем тоне тумба, на которой покоилась ставшая нашей постелью раковина. Скрипнула еще раз, вторя движению наших бедер.
   
Плевать, что кто-то любопытно засовывается в ванную, распахивая дверь, и уходит, задержавшись из любопытства дольше нужного.
Плевать, что где-то там мерцает раз, другой вспышка с камеры чьего-то мобильника.

Есть только она, к чьей промежности я опускаю одну руку.
Она, чьи стоны в жар бросают в новой силой.
Так кончить можно за минуту, входя до упора и добела сжимая пальцами светлую кожу.