[NIC]April Evans[/NIC]
[AVA]http://s1.uploads.ru/Jv7cA.png[/AVA]
[SGN]
аватар от myrtille[/SGN]
внешний вид. только не такая чумазая+сверху мужская рубашка в клетку
Меня зовут Эйприл Эванс, мне двадцать, и я сижу в тюрьме. Нет, не в государственном учреждении, а в собственном доме. Все началось с объявлений в новостях о совершаемых жестоких убийствах в пригороде, пару раз проскакивали слова вроде "каннибализм". Привет, мы живем именно в пригороде Раккун-сити, поэтому было решено запретить мне выходить из дома одной даже на пять минут, что меня, естественно, ужасно раздражало. В принципе, пожалуй, с рождения, была девочкой тихой и послушной, но мои родители всегда были адекватными и нормальными людьми, потому такое поведение шло мне лишь на пользу. Они доверяли мне, а я была ответственной. Никогда не влезала в плохие компании, не курила, алкоголь попробовала только в семнадцать, да и то на каком-то родственном мероприятии. Домашняя девочка, как обо мне говорили многие, но лично я не воспринимала это как оскорбление, в отличие от тех, кто эти слова произносил. Меня все устраивало, мне было хорошо. Единственный раз, когда я взбунтовалась не на шутку, был период знакомства с моим будущим мужем - Ричем. Родителям он не очень то нравился, ведь жил в пригороде, да и планов на учебу у него не было, мечтал зарабатывать на жизнь либо фермерством, либо охотой, как его отец. Лично я не видела в этом ничего плохого, но вот мои родственники совсем съехали с катушек и начали вставлять палки в колеса, пытаясь "вернуть" дочурку в лоно семьи. У них, естественно, ничего не получилось, но мама не оставляла попыток, тогда как отец вроде бы уже опустил руки и отпустил ситуацию. Мы все же поженились, сама свадьба была достаточно скромной, на которую мама не пожелала явиться, надеясь, что хоть это остановит ее малышку Эйприл от необдуманного шага. Однако, это не помешало состояться бракосочетанию, на котором со стороны невесты был лишь отец. Честно скажу, эта выходка меня сильно задела, хотелось разреветься и все отменить, вот только мозг говорил, что именно этого она и добивается, потому собралась и все прошло хорошо. Мы с Ричем переехали в его дом в пригороде, где он жил с отцом. Началась семейная жизнь. Теперь я стала домашней женой. В моей жизни ровным счетом ничего не менялось вот уже почти два года, не считая смерти отца и съехавшей с катушек мамы, которую определили в соответствующую клинику, но прошел уже год с того момента и боль частично улеглась. Видимо, пришла пора новой порции. Сейчас я сижу рядом с камином, по лицу текут потоком слезы, изредка я вытираю их рукавом, в руках держу заряженное ружье, а рядом со мной коробка с патронами. Я должна выжить. Ради них.

Полторы недели назад
- Эй, Рич, когда ты меня уже опять поведешь стрелять? Мне так понравилось учиться этому, хотя, мне все нравится, если делаем что-то вместе- громко говорю я, наливая кофе в две чашки- И где твой отец? Что-то давно он не появлялся из своего охотничьего домика, я начинаю переживать, он уже не молод, вдруг что-то случилось- поставив обе чашки на стол, иду к своему мужу, сидящему на диване и читающего книгу, и обнимаю со спины, попутно целуя в щеку- Ты меня вообще слышишь? - рассмеявшись, тормошу его из стороны в сторону, и только тогда он отрывается от чтения. Приходится повторять ему все во второй раз, но я не сержусь.
- Да все с ним в порядке, Эйп, он еще нас переживет, вот увидишь. А насчет пострелять... это можно устроить завтра, сегодня я планировал позаниматься чем-то другим- усмешка появляется на его лице, он целует меня в шею, поворачивается, а затем целует уже в губы.
- Ну, не весь же день ты планируешь кое-чем другим заниматься- отстраняюсь от него ненадолго, хоть мне этого совершенно и не хочется- Кофе остынет- шепчу ему я, когда он вновь приближает свои губы к моим, но эту реплику он оставил без ответа, и мы продолжили все это уже на том самом диване, где он только что читал свою книгу. Спустя какое-то время, все же пришлось встать, заново одеться и пойти вылить холодный кофе из двух чашек.
- И зачем я его вообще готовила? - сама у себя спросила, выливая содержимое чашек в раковину- Ты есть будешь? Могу сделать сэндвичи... ну или тебе придется подождать полноценного обеда- пожимая плечами, облокачиваюсь на столешницу и жду ответа.
- Да, давай сэндвичи, заодно и отцу пойду отнесу, что-то он там совсем засиделся- вновь беря книгу в руки, произносит он.
- Можно мне с тобой? Могли бы поболтать с ним, он там, наверное, уже одичал- закинула удочку я, но все было тщетно.
- Милая, ты же знаешь правила- покачав головой, вздохнул Рич. Да, знала я эти чертовы правила: не выходить из дома, окна открывать не больше, чем на пять минут и только на втором этаже. Иногда меня "выгуливали" как собачонку какую-то. Меня бесило такое положение вещей, но, с другой стороны, мозгом я понимала, что подобное затворничество могло сохранить мне и моим близким жизнь. Рич именно поэтому меня и учит стрелять, получается не всегда хорошо, но получается, а это самое главное. Приготовив сэндвичи, сложила их в бумажный пакет и протянула мужу. Как мне сейчас хотелось пойти с ним, но я не могла. Поцеловав его в щеку, заперла за ним дверь, а он, в свою очередь еще и с внешней стороны запер на пару засовов. Смешно звучит, наверное, будто я принцесса в башне... без башни. Делать было особенно нечего, телевизор я старалась не включать в последнее время, поскольку там твердили в основном об убийствах: старых и новых. Это как-то не вселяло оптимизм, потому и решила избавить себя от излишней нервотрепки. Вместо этого отправилась наверх и начала небольшую уборку, чтобы хоть чем-то заняться. Прошло примерно полчаса, я уже закончила заниматься делом, спустилась вниз и услышала выстрел снаружи. Неужели до нас все же добрались эти каннибалы? Господи, надеюсь, это быстро закончится, в своем муже и свекре уверена на сто процентов, они умелые охотники и уж точно смогут укокошить этих нелюдей. Второй выстрел, третий. Я подбегаю к окну и отдергиваю занавеску. Картина, что предстала передо мной, запомнится на всю жизнь. Сначала даже не поняла, что происходит и почему Рич борется со своим отцом. Приглядевшись повнимательнее, я поняла, что это... это... боже, он так похож на моего свекра, но это был как будто не он. С остервенением он кидался на собственного сына, когда тот стрелял в него из пистолета... прикрыла глаза на несколько секунд, а когда открыла их снова... лучше бы этого не делала... мне едва удалось подавить страшный крик, с силой закрыв себе рот рукой. Свекр вцепился зубами Ричу в шею и буквально раздирал его на части.
- Нет, нет, нет, НЕТ- вместо крика вышел какое-то шипение, я дернулась к двери, чтобы попытаться помочь, но она была заперта снаружи, об этом я успела забыть. В панике выключила свет, даже не знаю, зачем, все делалось на автомате, и вновь припала к окну. Мой муж был мертв, его убил собственный отец и пожирал его на моих глазах. Только сейчас я поняла, что слезы градом текут по щекам, в прямом смысле я взвыла, но тут же заставила себя заткнуться, поскольку чудовище за окном как-то странно дернуло головой, будто что-то услышало. Тут же я задернула занавеску, а затем и плотные шторы, села на пол возле окна и беззвучно забилась в истерике. Нет, этого не может быть, это какой-то страшный сон... сейчас Рич меня разбудит и все снова будет хорошо. Нет, пожалуйста, проснись! Я щипала себе руки, затем ноги, в попытках действительно проснуться. Однако, все попытки оказались тщетны, ведь это была реальность. Самая настоящая и ужасная. А эта тварь за окном... она мало походила на моего свекра, но... это ведь и правда был он... точнее сказать, когда-то им был. Черт, я совсем запуталась. По телевизору говорили, что это шайка каннибалов убивает людей с целью пропитания. Но разве ЭТО - человек? От нас определенно что-то скрывают, что-то ужасное. Какой-то эксперимент правительства? Свекр частенько заговаривал о тайных опытах в бункерах сильных мира сего, но мы с Ричем никогда не слушали. Может, стоило? Пару часов я бесцельно бродила по дому, не зная, что теперь делать и как дальше жить. Я заперта снаружи, значит, если мне придется отсюда бежать, то только через окно. Стоп. А зачем мне отсюда уходить? Снаружи наверняка не одна такая тварь... но вечно сидеть здесь у меня тоже не получится - это факт. Для начала неплохо было бы обезопасить жилище, например, забить чем-то окна на первом этаже, чтобы уж наверняка эти чудища не залезли через них, вряд ли они смогут добраться до второго этажа. Решено. Я начала действовать, просто ради того, чтобы не думать о произошедшем. Но мысли все равно периодически возвращались к этому. Я должна была забрать тело... вернее, то, что осталось от моего мужа... я не могу его так там оставить! Только не его! Да, и также быть сожранной... если уж он - опытный охотник- попался, то куда мне? С подобного рода мыслями наперевес, я все же забила наглухо все окна первого этажа. Для этого пришлось раскурочить пару книжных шкафов, но главное - результат.

Сейчас
Я сижу рядом с камином, по лицу текут потоком слезы, изредка вытираю их рукавом, в руках держу заряженное ружье, а рядом со мной коробка с патронами. Я должна выжить. Ради них. Я почти не сплю, потому что как только закрываю глаза - вижу ту жуткую картину, в мелких деталях. Надеюсь, что когда-нибудь это закончится. Рано или поздно запасы продуктов иссякнут. Они уже на исходе, хватит разве что на пару дней. В тот день, Рич с отцом должны были поехать за продуктами, если бы все случилось чуть позже, я могла оставаться здесь пару месяцев. Только все равно они бы закончились, а это значит, что придется выбираться из этой берлоги. На протяжении нескольких дней после случившегося, я наблюдала из окон второго этажа за свекром, который бесцельно шатался возле дома. Вот уже дня три его не было видно. Либо ушел куда-то, либо затаился. Хотя, не думаю, что у него остался разум, наверное, просто инстинкты бешеного животного. Как такое вообще могло случиться? Почему случилось именно с нами? Этим вопросом я задавалась уже не первый день подряд, однако ответа на него, вероятно, не найду никогда. Прикрыв глаза, откинула голову назад, стараясь успокоиться, вышло скверно, а потому снова пришлось вытереть лицо рукавом. Тогда я и услышала странный шум сверху. Покрепче взяла в руки ружье и осторожно двинулась в сторону лестницы на второй этаж, мое дыхание было сбивчивым, а сердце готово было выпрыгнуть из груди. Когда на верхней ступеньке показалась фигура, я выдохнула и выстрелила. Звук оглушил меня на долю секунды, все же я немного отвыкла, пусть и стреляла уже из ружья раньше.
- Стоять! Или следующим выстрелом я снесу тебе башку! - громко и уверенно произнесла я. Хотя и сомневалась, что попаду точно в голову. На самом деле это была еще и проверка - вдруг один из монстров смог забраться на второй этаж и через окно попасть в дом? Тогда он продолжит движение, но фигура замерла.
- Медленно спускайся сюда. И без резких движений. Кто ты такой и что тебе здесь понадобилось? - все тем же уверенным тоном продолжаю я, хотя глубоко внутри я совсем не такая, мне было страшно, я слышала про мародеров, которые залезают в дома и вычищают их, а если кто-то из жильцов оказывается жив, то без раздумий их убивают. Не для того я сидела здесь все это время, чтобы вот так сдохнуть. Я готова бороться.

[NIC]April Evans[/NIC]
[AVA]http://i.imgur.com/Ft0Ed0V.png[/AVA]
[SGN] [/SGN]
Представьте, что вы заперты в темной комнате, и выхода нет. И каждый ваш страх, каждый ваш кошмар — они с вами, в этой комнате. И некуда бежать. От всего этого. А потом дверь вдруг распахивается, и можно выходить. Раз — и все. Только вы к тому времени уже примирились со своими кошмарами, со страхом смерти, и теперь вы боитесь это все бросить. Но разве у вас есть выбор? Каждому человеку приходится выходить в эту дверь рано или поздно.
Отчаянный страх рисует в нашем сознании катастрофические картины будущего в тусклых и зловещих тонах. Отчаянные страхи обычно выражаются абсолютно: никогда, навсегда, я не смогу. Однако, всегда считала, что это то, что отличает нас от мертвецов. Скажем так, вполне естественная реакция на внешние факторы, особенно если присутствует угроза собственной жизни или жизни близких. С последним у меня не сложилось. Единственное, что сейчас требовалось — собраться и не впадать в панику. Что ж, с этим я справлялась весьма отлично, во всяком случае, незнакомец был уверен, что я готова выстрелить, в случае его какой-то выходки. Еще полгода назад я и представить не могла, что способна хоть на кого-то вот так просто наставить ружье, а сейчас... сейчас со мной нет никого, придется выживать, ради этого я готова пойти на многое.
- Эйприл- скорее на автомате представляюсь, едва нахмурясь, и пытаюсь понять, правду ли говорит этот человек. В своей жизни встречать военных мне не доводилось, а с первого взгляда достаточно сложно определить, кем является человек, стоящий перед тобой. Если это действительно правда, то нужно бы заставить его выкинуть пистолет к чертям собачьим, их же там обучают обращаться с оружием, наверняка он и с закрытыми глазами, и из любого положения может выстрелить... во всяком случае во многих сериалах такое бывало... я естественно не наивная дурочка, которая верит телеэкрану, но рисковать сейчас не хотелось совершенно.
- Офицер, киньте свой пистолет на пол и ногой подтолкните ко мне, пожалуйста- звучало как-то немного коряво, но это, опять же, реплика из какого-то сериала, похоже, сегодня мне придется разговаривать цитатами, чтобы казаться более-менее осведомленной, поскольку пока что этому человеку я не доверяю. Вряд ли с ним есть еще кто-то, ведь тогда бы уже я стояла под дулами пистолетов, а пока все тихо, разве что снаружи копошится какая-то тварь. Интересно, это мой свекр или есть еще? Стоп. Не надо сейчас об этом думать, пока передо мной стоит человек и, возможно, более реальная угроза, чем что-то снаружи. Посмотреть его документы, о которых говорит? Черта-с два я подойду к нему сейчас... правда, кажется он на самом деле ранен... или так хорошо делает вид. Как тут разобрать? Вот он, наш мучитель — подозрительность. Она может долго ждать удобного момента, она ищет неуверенное сердце, чтобы глубоко пустить в нем свои корни. Между прочим, это очень опасно: придуманные вещи могут возникнуть в реальности, и оказаться ужаснее, чем виделись.
- Искали медицинской помощи в заколоченном доме? - с сомнением протянула я, когда его пистолет оказался на полу и катился в мою сторону. Это действительно было странно, как по мне. Понятное дело, что дом выглядит вполне прилично, за исключением дверей и окон, что плотно забиты досками с внутренней стороны, но... червячок сомнения поселился в моей голове и отчаянно не желал ее покидать. Сомнительный тип. Хотя, наверняка и я в его глазах не пай-девочка с букетом ромашек. Глубокий вдох и выдох, но так, чтобы не было заметно мое истинное состояние. Честно говоря, я готова была разреветься прямо сейчас, удерживал от этого шага лишь страх за собственную жизнь.
На слова Харди о неприятностях, я ничего не ответила, поскольку считала, что нечего тут объяснять, во всяком случае пока не удостоверюсь в его добропорядочности. Прислушавшись, поняла, что кто-то ходит снаружи около двери, незваный гость также это отметил, о чем и спешил сообщить. А если быть совсем точным, то интересовался все ли двери закрыты и есть ли подвал. У него что, совсем глаз нету? Почему, скажите на милость, он забирался сюда через второй этаж?
- На первом этаже двери и окна заколочены, как вы могли видеть снаружи. Есть небольшие щели, чтобы посматривать иногда, но туда тварь не пролезет - это факт- также шепотом ответила ему, сама не понимая, почему не в полный голос, ведь бояться то нечего в доме-Только погреб. С почти закончившимися запасами. Там нет выхода наружу, если вы об этом- дополнила свой ответ и задумалась. Он так решил меня отвлечь или правда сам боится того, что ходит кругами снаружи? Если уж военный напуган, куда уж мне...
- Вы мне тут зубы не заговаривайте! Доставайте из своего кармана документ и дайте убедиться, что вы не жулик какой-нибудь- гневно произношу, стволом ружья ведя в сторону кармана, где у мужчины должны лежать документы, по его словам. Он все еще к чему-то прислушивался, но я решила, что так лишь старается отвлечь меня от темы нашей беседы, если это можно так назвать, конечно. Харди и вправду оказался военным, у меня прямо камень с души упал. Будто обессилев я опустила ружье, теперь оно смотрело дулом в пол, и наконец-то вдохнула полной грудью.
- Простите, я... просто разные люди встречаются...- немного помолчав, спохватилась- Сейчас принесу аптечку, она на кухне. Еще раз простите, что я так на вас... сами понимаете, я одна в доме. Теперь одна- быстро сбегала на кухню за медикаментами, которые могли понадобиться, усадила мужчину за стол. Надо, наверное, было бы начать расспрашивать его обо всем, но я пока не спешила. К тому же, это бл единственный человек за последнее время, с кем я могла поговорить или просто побыть в его обществе.
- Показывайте, что у вас там приключилось. А самое главное, как вы здесь оказались? Насколько мне известно, это не слишком людные места, да и военных учреждений поблизости нет- все же не удержалась от вопросов, интересно было узнать его историю. И свою рассказать, если спросят, конечно, никогда не любила навязываться.

Никогда не любила долгие перелеты, особенно, по какому-то странному маршруту, увеличивающему время провождения в железной птице в несколько раз. Спать не получалось, оружия рядом не было, компания рядом - так себе, рядовые солдаты и нет моего... одергиваю себя, запрещая называть Габриэля так, как привыкла наедине. Здесь всем ближе говорить о нем, как о Жнеце, а я для них не Амели Лакруа, а Вдова. Роковая Вдова и это накладывает некоторый отпечаток на то, как ко мне относятся и как со мной общаются. К таким лучше близко не подходить, не заводить тесного знакомства и уж точно не влюбляться. Хотя, чтобы не влюбляться есть не только эта причина. Никто не хочет умереть, рядом со мной же витает смерть, и то, что сейчас его нет на самолете, все равно не дает никому расслабиться. Мы не вместе, но иногда кажется, что это единственный мужчина, который принимает меня такой, какой я стала.
За окном унылый пейзаж: облака да урывками проскальзывает выжженный австралийский пейзаж. Когда-то этот континент был очень красив: маленькая отдаленная от всего человечества земля, где всем найдется место. Теперь здесь обитали лишь уроды, способные разрушать, убивать и сжирать подобно саранче все на своем пути. Однажды, мы их остановим. Во что бы то ни стало...
Мыли прервала сирена, гласящая, что нужно срочно пристегнуться, а потом нас тряхнула. Я вжалась в кресло и пожалела, что рядом нет моей винтовки. Умирать, так с тем, что любишь. Что-то взорвалось в самой середине самолета и мы начали быстро снижаться. Хотелось молиться богам, вот только каким, когда я сама воплощение сверхчеловека и достигла практически божественной сущности. Эй, боги, вы слышите меня? Идите нахер, я еще не готова!

Открыв глаза, я не поняла, где нахожусь. В ушах стоял шум, кто-то кричал от боли, звал на помощь. В голове звенело. Где я? Кто я? Что происходит? Меня пугали все эти звуки, закрываю уши руками, пытаясь спрятаться от чужих голосов. Выходит плохо, они все равно достигают слуха. Оглядываюсь: вокруг обломки самолета, недалеко горит нос самолета, если посмотреть в другую сторону, то можно заметить черный дым, идущий от горящего хвоста этого же самолета. А между ними разбросаны мы - выжившие и не очень. С отрубленными или переломанными конечностями, кричащие от боли. А я не кричу, мне хочется спрятаться, я не должна была быть здесь. Я же... а кто я?
Из разбитого виска тонкой струйкой сочится кровь. Замечаю это, когда убираю руки от ушей и сморю, все ли в порядке с пальцами. Мне страшно, потому что в отличие от тех, кто потерял часть тела, я потеряла понимание происходящего. Быстрее освободится из кресла, выскочить из него пулей и попытаться понять, поранена ли я где-то еще. Нет, все в порядке. Только чего-то не хватает. Пытаюсь вспомнить и голову прошибает острая боль, будто иголку вбили в висок. Хватаюсь на голову, падаю на колени и начинаю кричать от боли... через несколько минут отпускает. Опускаю руки на землю, влажную от чужой крови, пытаюсь привести дыхание в порядок. Вдох, выдох, вдох. Зрение фокусируется, поднимаю голову и вижу метрах в двадцати от себя чехол с чем-то длинным. Мне он кажется знакомым, и нем изображен паук. Почему паук на моих вещах? Поднимаюсь и иду вперед. Тошнит, голова кружится, но заставляю себя идти вперед.
Опустившись перед чехлом на колени, осторожно раскрываю чехол: в нем снайперская винтовка. Разобранная, но я почему-то уверена, что знаю, как ее собрать. Даже если завязать мне глаза, я сделаю это быстрее, чем последняя песчинка упадет на гору песка... голову пробивает воспоминание. Как будто совсем недавно кто-то ставил передо до мной песочные часы. Если не успевала собрать, то меня оставляли без еды. Провожу ладонью по лицу, стирая воспоминания. Как бы там ни было, нужно вставать и идти. Поискать что еще может валяться на земле, среди мертвых и обреченных. Издалека доносится лев мотора, но я не обращаю на него никакого внимания. Слишком уж гармонично он вписывается в общую картину...[AVA]http://i.imgur.com/Tw2FAtX.png[/AVA][NIC]Widowmaker[/NIC][STA]Magnifique[/STA][SGN][/SGN]

Всегда! ВСЕГДА!!! Нужно сохранять бдительность и обращать внимание даже на самые гармоничные звуки. Везде кроется опасность. Не исключено, что один из скрытых шумов может погубить тебя или же спасти. Вдова об этом благополучно забыла, за что и поплатилась. Пока девушка пыталась прийти в себя, собрать воедино раскалывающуюся голову, для того чтобы понять хотя бы что-то, более проворный человек уже наметил глаз на то единственное, что она хоть отдалено узнавала и признавала. Первое слово взрывается в голове бомбой. Чужой и совсем уж неприятный голос. Мужской. Но как будто в нем присутствует что-то еще. Какой-то скрежет. В голосе ли?
Рядом что-то упало, француженка даже вначале не поняла, что это. Банка? Часть самолета? Камень? Но обернулась, чтобы убедиться, что это что-то не причинит мне вреда. Ага, конечно, не причинит. Это была бомба, а детонатором перед самым лицом вертел какой-то... какой-то... даже слова не было, чтобы охарактеризовать это нечто. Какой-то калека! И он, ОН угрожает. Что-то внутри недовольно зарокотало, будто бы знало, что с этим человеком в любой другой ситуации паучиха справилась бы одним движением руки. Сказать, что девушка была в шоке, ничего не сказать. В голове как будто щелкнул тумблер. Какие-то части мозга активизировались, вспоминая, какой она была или какой должна быть. Сложно сказать, все смешалось. Но девушка была уверена, прежняя она никогда бы не позволила вот так просто забрать свое. Оооо, нет!
Но сейчас убирает руки, позволяя забрать ЕЕ винтовку. Даже не пытаясь спорить, но осматриваясь по сторонам, чем бы таким кинуть в существо, рискнувшее приблизиться к ее вещи. - Синяя? - Только сейчас понимает, что не замечала до этого: синие руки, как будто в перчатках, но это был настоящий цвет кожи. Это напугало даже сильнее, чем забранная винтовка. Мало того, что воспоминания пока так и не вернулись, так еще и синяя. - Не твое дело. - Фырчит, понимая, что даже если бы очень хотела, не смогла ответить на этот вопрос. Обдумав свою внешность и самочувствие, приходит все же к выводу, что к этому можно как-то привыкнуть. Хотя... вдруг кожа такая из-за радиации или, что хуже, она умирает?
- Нет, все нормально. - Вытирает ладонью кровь, которая уже и сама перестала сочиться. Ненормально быстро затянулась рана, хотя, она же синяя(!!!) откуда вообще взяться нормальности? Кровь, кстати, вполне себе обычного красного цвета. Она бы не удивилась увидев черную или темно-синюю жижу, струящуюся из ран.
Удивительное во всем этом было то, что парень забирает винтовку и поворачивается спиной к той, которую только что обокрал, и отправляется дальше рыться в обломках. Совсем псих что ли? Другие объяснения найти сложно.
Ладно, подсознание услужливо напоминает, что и не с такими справлялись! А значит, и сейчас нечего робеть. Хватает валяющуюся у ее ног взрывчатку и кидает в незнакомца. Мина пролетает в нескольких сантиметрах от его головы, летит дальше и падает в нескольких метрах от него, почти одновременно с приземлением, взрывается. А Вдова хохочет от этого. Взрывы, оказывается, красивая штука! Мне и раньше нравилось все взрывать? Нет, не думаю.
Ба-бах! И ты труп. Но нет, к сожалению, незнакомца не задело, зато пока он отходил от внезапного взрыва, синеватая оказалась близко и четким быстрым ударом в голову, заставила его все-таки упасть. - Это МОЯ винтовка! - Выхватив из рук чехол, в несколько прыжков преодолевает расстояние до ближайшего валуна. - Даже не думай в меня стрелять! Иначе я тебя убью! - Раскрывает чехол и начинает собирать винтовку, даже не смотря на то, что делают руки. Сама же следит, чтобы этот псих даже не думал приближаться.[AVA]http://i.imgur.com/Tw2FAtX.png[/AVA][NIC]Widowmaker[/NIC][STA]Magnifique[/STA][SGN][/SGN]

Не могу ничего утверждать, потому что мало что о себе помню, но мне кажется, что раньше я ни в чем так не ошибалась, как в том, что этот псих рискнет ко мне подойти. Как бы! Он даже не попытался, а достал гранатомет и решил пальнуть в меня. В МЕНЯ!!! Это заставило меня собрать винтовку очень-очень быстро. Только отпрыгнуть я не успела, потому снаряд взорвался очень близко, оглушив. Сознание начало мутнеть и я почти потеряла сознание. Опять!
Не день, а какая-то катастрофа. Мало того, что я теперь совсем себя не помню, так еще и на каждом шагу меня хотят убить. Что за люди вообще тут?! Хм... а тут, это где? Может, я бы тогда хоть что-то поняла.
Местность напоминало пустыню. Может, я в какой-нибудь Африке? Или это Австралия? Хотя, нет, Австралии же уже на карте нет. Или что-то путаю. если раньше в голове была каша, то сейчас туда добавили еще изюма, который закрыл даже примерное понимание мира и себя в нем. При других обстоятельствах было хотя бы время разобраться, а здесь и сейчас его не осталось совсем.
Чтобы не попасть под очередной удар гранатомета, откатываюсь от камня, ища еще какую-нибудь защиту. Но удара нет, а это дает время мне немного прийти в себя и первое, что я делаю, хватаю винтовку и смотрю в прицел. Перед глазами все двоится, потому выстрел даже близко не попадает в парня. Зато точно прошивает лоб "двойнику". А самое смешное, что парень даже не реагирует на выстрел, увлеченный какими-то криками издалека. Эти крики мне совсем не нравятся. Да и не зря, парень выглядит встревоженным, если это можно так назвать. Потому что он неожиданно решает, что моя винтовка ему уже не нужна и уходит. Я удивлена? Иначе и не скажешь. Удивлению нет предела! То ли опасность действительно велика настолько, что даже безумный паренек решил бежать, то ли он нелогичен даже больше, чем кажется. - Эй! Ты о чем? - Спрашиваю его, но парень явно не собирается мне отвечать. Говорит, будто меня нет. Хотя, иначе, как будто я - всего лишь интерьер в этой картине. С таким же успехом я могла бы поговорить с его байком, к которому он направляется.
Отлично, первый человек, которого я здесь встретила вначале меня чуть не убил, а теперь еще и собирается свалить, оставив меня кому-то явно пострашней него самого. - Да стой же ты! - Не могу сказать, что я трус, но мне явно не по себе. Еще и в голове шум. Потому даже не подозреваю, что ору, словно от меня кусок отрывают. - Возьми меня с собой... Хочешь, отдам чехол. Он же тебе был нужен? - Мне даже удалось встать, но сделать больше нескольких шагов не вышло. Пошатнулась и чуть не упала. Даже если я его сейчас убью выстрелом в затылок, сама на байке не уеду и упаду где-то метров через сто. А вот если ухвачусь за него, есть вариант доехать до города. - У меня богатые родственники. Тебе нужно много денег? Довези меня до города, найди телефон и я им позвоню! Они все привезут. Видишь, на какой я штуке летела? У них еще много таких! - Конечно же, я блефовала. Я совсем не знала, кто мои родители и есть ли они у меня. Не знала, вышла ли я удачно замуж или построила карьеру, да и вообще, были ли у меня деньги. Но сейчас я хотела выжить, а этот дурачок был явно не так умен, чтобы понять, что у меня ничего нет и даже не помню, кто я такая.
Он не успел ответить, потому что вдали показалась целая толпа из машин и похожих байков. Сомневаюсь, что это мне сулило хоть что-то хорошее. Посмотрев через прицел винтовки, поняла, что к нам приближаются явно не добрые самаритяне. - Заводи свою колымагу и поехали отсюда! Прошу! - Я закричала это, но уже не потому, что в ушах все еще стоял гул, а потому что испугалась. Даже страшно представить, что они сделают со мной, если попадусь в их руки.
Самые быстрые байки были от нас уже в паре минут езды, я сделала на автомате, даже не задумываясь о своих действиях: прицелилась и снесла двоих из трех приближающихся. Одно выстрелом в голову, а второй не успел уйти с дороги и попал под падающий байк. - Упс... - Патронов на всех у меня явно не хватит, но может они подумают, что здесь уже кто-то есть и не сунутся?[AVA]http://i.imgur.com/Tw2FAtX.png[/AVA][NIC]Widowmaker[/NIC][STA]Magnifique[/STA][SGN][/SGN]

Этот чокнутый, другого определения у меня нет для парня, которого даже я в своем странном состоянии не могу понять, так вот этот чокнутый так радуется смотря на упавших, будто был лично виноват в их смерти. Но нет же, это я сняла одного! Хочется тыкнуть локтем меж его худых ребер и доверительно сказать: я могу еще круче, возьмешь с собой? Может, хотя бы эффектность и эффективность моего оружия способны переубедить. Если не самолеты. Хотя, он же не такой дурак, чтобы поверить, что ему вот так просто отдадут самолет? Или настолько?
Парню уговаривать оказывается и не нужно больше, подгоняет, просит сесть рядом. Я бы лучше сама повела, целее были бы, но сейчас не в том состоянии, чтобы требовать. Мои не знают, где меня искать, потому убить шизика - не вариант. Не сейчас. Пулю ему между глаз я еще успею всадить и всажу, за тот выстрел из гранатомета. За падение.
Сажусь рядом: - у тебя есть дом? - Спрашиваю несколько удивленно. Исходя из того, что я видела, мне всегда казалось, что у таких дом - дорога. Хотя, может я и не видела никогда "таких". Я не узнаю ни пейзажа, ни его транспортного средства, ни даже таких протезов. Где жила я все было как-то... как-то иначе что ли. Как будто я упала с неба на землю, проломила ее и угодила в ад. Впрочем, я же действительно упала. Все сходится. - Вообще-то меня зовут... - возмущаюсь на его странное прозвище, но спотыкаюсь о свою же память, точнее об ее отсутствие. Потому дальше даже не думаю возмущаться и добавляю: - приятно будет, когда я окажусь дома. - Стремиться в то призрачное место, о котором я почти ничего не помню - куда лучше, чем верить, что везде творится тоже самое, что и в этой выжженной пустыне. Кто-то очень постарался, чтобы здесь не было ничего и никого, вот только люди оказались теми еще тараканами - выжили и даже как-то продолжают карабкаться вперед.
- Какая такая кно... - нажимаю на что-то кругленькое скорее интуитивно, и потому замолкаю на полуслове, ведь мотор ревет, а пыль и грязь летит во все стороны. Крепко сжимаю тощую талию парня, отворачиваюсь и отплевываю грязь, попавшую в рот. Я здесь не так давно, а меня уже тошнит от вездесущего песка, жары и безумия. Похоже на плохой сон, которые почему-то все не заканчивается и не заканчивается. И сколько бы я себя не щипала, ситуация лишь ухудшается, а синяк на руке растет. Синий-синий синяк на синей руке.

Секта - это что-то не очень хорошее, хоть здесь принято в них вступать. Почему я так думаю, сказать не могу. Но веет от этого слова чем-то опасным. - И что вы делаете там? - Кричу прямо на ухо, пытаясь перекричать рев мотора. Я точно не в секте. В какой-то организации, которая стала семьей - да, в сексте - нет. Когда думаю о семье, в голове отзывается болью и тут же возникает образ какого-то мужчины. Он смотрит на меня изумленно, и я слышу свой голос. Я слышу свой смех.
Видение настолько сильное, что я отпускаю парня и закрываю ладонями свой рот, чтобы не смеяться, но смех все еще звенит в ушах, а мое тело чуть не падает, потеряв опору. В последний миг успеваю ухватиться за Джанкрэта и шумно выдыхаю. Я почти испугалась!

Казалось, мы почти оторвались от погони, но это псих делает остановку!!! Соскакивает с байка и несется к чему-то. Увидел какой-то скарб и жадность возобладала над здравым смыслом. Хотя, откуда у него вообще может быть здравый смысл?! Тут я, конечно, погорячилась!
- В смысле - какое? - Хотелось обматерить его и уехать одной - не важно куда, даже если вперед, главное подальше от преследования. Не уверена, что за нами еще гонятся, но лучше быть дальше от опасности. - Ты рехнулся?! - Но все-таки подхожу и помогаю парню закинуть ношу на себя. Терпение заканчивалось, но и сделать ничего без парня было невозможно. Он знает в этих местах что и куда, а я - нет.
- Много - не много, а тебе хватит! Бобик совсем сдох? - Киваю в сторону байка, а мысленно прокручиваю еще раз вопросы. Нет, все-таки парень полный псих, да и к тому же глупенький. Это может быть полезно. Невольно замечаю, что парень напрягся под тяжестью колеса: - Ты уверен, что дотащишь это все на себе? - Я переживала не из-за парня, а из-за того, сумеем ли мы дойти до того, как нас нагонят преследователи.
Руины впереди выглядели безжизненно. Возможно, мне так только казалось, хотелось вытащить винтовку и глянуть в прицел, узнать, что же там впереди и действительно город настолько необитаем или же его жители всего лишь прячутся от ее взгляда. Глянула назад и увидела на горизонте клубы дыма: значит преследователи не остановились на месте, а кто-то или же все вместе, поехали за нами. Это мне совсем не нравилось.[AVA]http://i.imgur.com/Tw2FAtX.png[/AVA][NIC]Widowmaker[/NIC][STA]Magnifique[/STA][SGN][/SGN]

Континент сожранный радиацией, палящим солнцем и поганой экологией. Удивительно, как здесь вообще еще кто-то мог жить. Перед руинами, к котором мы держали путь, росли какие-то сухие колосья, жар солнца этой разоренной пустыни высушило их, лишив даже малейшей капли влаги. Но несмотря на это, они все равно смогли вырасти хоть насколько-то, позволяя хотя бы какой-то мелкой живности здесь еще существовать. Затерявшись в колосьях, я очень надеялась, что погоня нас потеряет из виду. Но поле закончилось слишком уж быстро, да и руины располагались на возвышенности, потому разглядеть нас было не так и сложно, как мне казалось изначально. Идти до руин было не так и далеко, но ноги передвигались уже еле-еле: организм умирал от жажды, как и все прочее вокруг. Хотя бы капля воды могла добавить сил сделать еще один последний рывок, но воды не было, а рывок сделать нужно было или смерть. В царстве засухи жить слишком сложно, и я чувствовала, раньше мне не доводилось бывать в подобных местах. Мой мир был куда более мягкий и добрый к людям моего сложения. Я ощущала себя некой розой, выросшей в цветнике. Много воды и заботы. Ощущение такое было, а воспоминаний пока что - нет.
- Чувствую, у меня будет отвратительное лето, если не получиться выбраться из этого ада. - Бормочу достаточно тихо, чтобы идущий впереди парень не разобрал и слова. Мои предчувствия были не беспочвенны, ведь в таком месте нельзя жить, только выживать. Была ли я приучена выживать - сказать сложно. Я не помнила. Еще и при любой попытке вспомнить хоть что-то голова отзывалась острой болью, будто я не просто потеряла память, а кто-то намерено отшиб воспоминания о прошлой жизни. Но кому и зачем это могло понадобиться? - Да и черт с ней, - продолжаю разговор с самой собой и не замечаю, как проводник пропадает. Вот он был впереди, миг и его нет. Зато преследователи очень близко. Одни из выстрелов даже попадает в песок у моих ног, другой - в железный лист впереди. Это выводит из себя, достаю винтовку и почти не целясь делаю выстрел. Один выстрел - два трупа на одном транспортном средстве. Небольшая авария заставляет преследователей рассредоточиться и немного сбавить скорость. Это выигрывает мне считанные минуты для побега. Куда бежать и где прятаться понимаю больше инстинктом. Отодвигаю железный лист и делаю шаг...

Такого я не ожидала, такого - это провал в полу. Ухнув вниз, вцепилась в винтовку, боясь зацепиться за какой-нибудь выступ и застрять. Но кроличья нора была широкая, проводник так и вообще ехал на колесе. Я бы так не смогла, потому что падать вниз было очень-очень страшно. Пока катилась вниз, боялась в итоге сломать себе что-то или винтовку, о ней переживала даже больше, чем о себе. Она могла меня спасти даже с большей вероятностью, чем целые ноги. Но приземлиться удалось более-менее удачно. Джанкрэт даже не посмотрел в мою сторону, не проверил все ли со мной хорошо. Ох уж эти эгоистичные мужики! Он уже увлекся разговором с какой-то малышкой. Откуда здесь вообще взяться детям? - Эй, ты же помнишь, что нам нужно бежать? Нельзя терять времени! - Пытаюсь привлечь внимание мужчины, но он как будто и не замечает меня. Не слушает. Потому я стала осматриваться: руины, зияющие чернотой окна зданий и пустота. Куда прятаться, если сейчас из этой же дыры кто-то выпрыгнет следом? Прятаться было особо некуда. Зато улица была пустынной, люди если и обитали здесь, то попрятались в самые глубокие норы. Мне хотелось сделать тоже самое. Но куда идти - я не знала. К счастью, Джа образумила девочка. Забавная такая, мне, кажется, я таких раньше не встречала. Она была по-взрослому решительной и разумной, куда больше, чем Джанкрэт.
Теперь она командовала нашим парадом и мы побежали за ней. Только плутая по улочкам, у меня сложилось впечатление, будто ходим по кругу. Но я не удивлюсь, если этот город похож сам на себя каждой улицей города и разобраться куда бежать, когда ты здесь впервые очень сложно. Остановка на очередной развилке и Джанкрэт спрашивает у меня куда бежать. Только откуда я знаю? Откуда? - Эй, я думала ты нас ведешь... - Слова обрываются автоматной очередью. Она проходит чуть выше наших голов. - Сюда! - Тащу своих спутников в первый попавшийся дом. Окна заколочены, но дверь держится на соплях. Выламываем ее и заскакиваем внутрь. Очень вовремя - за нами несутся следом пули. Вот же влипли! Как нас смогли догнать девушка не понимала. Наверное, у каждого есть свои дорожки, только теперь шанс выжить стремительно падал к нулю.
- Добегались... - Впрочем, сдаваться никто не собирался. Достав винтовку, принялась выбирать позицию, из которой смогу снять как можно больше людей, желающих забрать мою жизнь. Я не крыса, но я загнана в угол, а потому сдаваться не намерена.
Неожиданно за стенами дома что-то зашумело. Этот звук мне что-то напоминал, он был знаком так хорошо, что я почти сумела вспомнить, кто я сама. Но воспоминания утонули в автоматных очередях. Выглянув в тонкий просвет между деревянными досками, я увидела вертолет. Улица уже пустовала, все преследователи или были мертвы, или спрятались от летающей махины. Пока "моя команда" смотрели на железную птицу, держащуюся только на вращающихся винтах, я обогнула Джанкрэта и ударила его в затылок. Мужчина как стоял, как и упал. Нащупав пульс, я посмотрела на девочку и серьезно сказала: - он скоро очнется, а мне пора. - Малыша лишь пожала плечами и уставилась на вертолет. Я же перебежками бросилась к летающей технике. Мне спустили лестницу и уже спустя пару минут я сидела в чреве вертолета. Память все еще не вернулась, но мне пообещали, что все будет хорошо и я почему-то верила в это.[AVA]http://i.imgur.com/Tw2FAtX.png[/AVA][NIC]Widowmaker[/NIC][STA]Magnifique[/STA][SGN][/SGN]

{над безликой бездной
обессилев умирала
Вера всех
оставшихся во тьме.}
✝ ✝ ✝
В зыбкой границе света и тени замирает, едва дыша, золоченый отсвет пламени высокой резной свечи, окруженный иллюзорным танцем серой старой пыли сквозь витражные взгляды в покое молчащих святых, марево распущенного шлейфом дыма курильниц с тонким запахом ладана и белой розы в подношении к обнаженным стопам мраморной Мадонны, тепло и сухо отзывается пригретое дерево, время понятия и исправления своих ошибок, время прощения, время, когда можно надеяться на лучше уже давно скрылось за старыми оббитыми порогами, оставив послед только выжженную борозду, и сквозь неплотно запертую дверь волнением природы доносится совсем иной ветер, где в отзвуке тяжелого костра играет старая изморось, искрится сошедший по прошлой ночи болезненный снег, посеревший от дорожной грязи и мута, с щебетом птиц просыпается небывалая привязанность мест, воздух поднимается легкий и звонкий над черной землей с терпким запахом рождения, и в этом времени, в непрочном, в только начинающем свой путь сквозь долгий год, хочется остаться, замереть под сенью беззвучного поющего небесные стихи собора, под стенами его, под сводами, под дробленым светом полом и гулкими переходами, чье сумеречное бдение нарушается лишь шорохом монашеских одежд, в смирении, в покое, без иной суеты, но в спокойствии духовном, стать тем ладаном, дрожащим пламенем, каплей воска на срезанных с рассветом цветах, как каплей росы, и словно не станет ничего после этого, не будет ничего после этого, и молохи железного времени пройдут стороной - и сколь не кощунственно, сколь не боязно сказать так, но по ранней весне и первой оттепели место это все более походит на Рай, и находиться в нем уже одно по себе счастье, наслаждение, которое не выразишь словом, поднебесное светлое чувство от глубины души окружает, останавливает, позволяет замереть в себе, доставляя удовольствие, не сравнимое с мирскими шумными благами, неподвластное времени и человеческой воле, но остаться в этом райском благостном наслаждении - как в наваждении в лютую ночь - не дозволено никому, чьих ног еще касается земля измученная, бренная. Не дозволено оно и мне, но день ото дня я прихожу к этому свету, мирясь со жгущим изнутри чувством вины, и день за днем протягиваю руку к призрачному свету от белых ликов на высоких окнах, словно правда верю, что когда-нибудь мне ответят, словно и в самом деле жду, что когда-нибудь я услышу слово, увижу знак, почувствую, что не зря открываю глаза утром.
Смотрит Мадонна, роняя сухие слезы. Видит ли она меня? Слышит ли она меня? Есть ли ей дело до этого города? До всех тех людей? Их страстей? Их грехов? Мрамор отзывается траурным теплом на неуверенное прикосновение. Медленно, в тяжелых мыслях, я провожу ладонью по искусно выточенным складкам ее одежд, но шепчу вместо молитвы только вопрос за вопросом. Знает ли она о нас? Верит ли она в нас? Смотрит Мадонна. Ave Maria.
Святая Мария, Матерь Божья.
Молись о нас, грешных.
Ныне и в час смерти нашей.
Amen. Amen...
Но Мадонна безответна. Прекрасная мраморная фигура без движения в нефе Писания вызывает лишь восхищение работой безымянного мастера, и смотреть на нее можно бесконечно долго, бесконечно приятно, со все тем же наслаждении от сотворенного человеческими, не святыми, не истинными, руками, предаваясь его искусству, как величию. Сколько пройдет лет? Она всегда будет смотреть с белого лика, роняя сухую слезу с полуприкрытых глаз. И кто-то будет смотреть, как на святыню, кто-то - будто на мать, кто-то - просто любоваться, как я, пока никто не смотрит. Не молясь, не преклоняясь. Задавая вопросы, не желая знать ответа. Не дыша от красоты каменного крестного знамения, которым осеняет она подошедшего. Мадонна прекрасна. Безверное греческое творение - вот, с чем сравнит ее кто-нибудь. Вот, что останется. Красивая скульптура, как от разрушенного языческого храма. Нет. Прекраснее. Я смотрю на нее и знаю, что нет прекраснее. То, что творит человек, восхваляя духовное, от рисунка по книге до скульптуры в тихом нефе - нет прекраснее. Я смотрю на нее и любуюсь. Наслаждаюсь. Прости меня, Мария.
Приди ко мне, Мария.
И землю освяти, Мария.
Ave Maria.
За дверями - первый вдох. Несмелое раннее солнце, робко дрожащее на первых, в сочную зелень, листьях, распускающихся на оживающих после долгой зимы ветвях, не боящиеся метелей, налетающих, что пустынная белоснежная буря, не боящихся холодов, не желающих отпускать эти земли - я останавливаюсь, кутаясь в тяжелый багровый плащ, и тихо радуюсь весне с первыми ее вестниками, обманывая себя, что запах костров - это всего лишь отголосок злого мороза, а скрип сырого дерева - простая усталость природы, начинающей новый круг в своей жизни, а не удушливое причитание старого погоста. В моей радости нет искренности. В этой весне нет радости.
Горит Ковчег, Мария.
Горит.
— Ты сегодня так красива, Агнесса, — поднимая до груди темные цветы маков, сохраненных с прошлого лета, женщина мягко улыбается в ответ на мое обращение, — для сестры? — но в ее глазах тяжелая, чудовищным грузом давящая печаль. Светлая Елена, ее сестра, умерла с началом зимы от хвори. Добрая душа, помогающая сиротам в божьем доме, она сгорела всего за пару дней. Она любила маки.
— Нет больше сестры, — тихо отвечает Агнесса Нитт, позволяя мне наклониться к цветам, вдохнуть душный запах от сухих промасленных лепестков, еще хранящих жаркое летнее буйство ароматов, еще способных напомнить о скошенных травах, вине причастия, бездонном небе, — возьмите, сэр Грэхам, — она вкладывает мне в руку один цветок. Легкий, как птичье перо, засушенный мак замирает на моей ладони, словно обескровленное сердце.
— Да сбережет тебя Господь, Агнесса. Тебя и Елену, — осеняя себя крестным знамением, я заправляю сухую, коротко обломанную веточку с темным цветком на медной пряжке своего плаща.
     
— Агнесса Нитт.
Беззвучный шорох пыли в прорезающих прохладный воздух полосах света.
— Вы обвиняетесь в сношении с Дьяволом, колдовстве...
Невесомое движение обшитой золотом белоснежной ткани. Цвет святости.
— ...море скота и люда. Вы признаете это?
Я закрываю глаза.
Громовыми раскатами голос церковного обвинителя заполняет пространство и подминает под себя растянутое, как бронзовая нить стекающих внутри часов песчинок, время, проходится по склоненной голове, словно кузнечный славный молот по крепкой наковальне, и нет от него спасения, нет укрытия даже под сенью черного копотного купола, раскинувшегося над теменем.
Узловатый сухой палец упирается в кроваво-красную книжную закладку, вдавливая ее в распростертые страницы.
Свет играет на золоченом обрезе.
В этом месте всегда много света и кажется, словно небесам есть дело до людских слов; осаживая себя за лишние мысли, я коротко осеняю себя распятием, немо шепча молитву во прощение, и никто не обращает внимания на мое движение. Никто на меня не смотрит. Никто не слышит.
Все внимание сошлось на том, кто действительно праведен.
Искупи печаль, Мария...
Книга на деревянном подлоге раскрыта, будто святая распятая душа, на хорошо знакомой, изученной всяким из тех, кто грел телами мореное дерево длинных скамей, странице со словами, не имевшими нужды в повторении. Желтый кривой ноготь святого отца водит по строкам, не требующим огласки и словно звучащим сами собой по его наказанию, и вот уже в моем сознании всплывают, выжженные по огню, вычерченные слово за словом слова оберегающей молитвы, ладаном ложащейся поперек то лба, то сердца. Как в пепельную среду. Сдавливает, тянет.
Веки дрожат.
Беснуется в ладанке огонь.
Молодая женщина в белом пышном теле, неопрятная, неубранная, со смоляными тонкими волосами, мелким бесом выпраставшимися из-под измятого чепца, смотрит с мольбой и тайной надеждой в блеклые глаза слепнущего старика в длинном черном одеянии и все твердит, твердит без умолку, без продыху на каждый заданный им вопрос с обреченностью пловца, вынужденного вырывать у стихии каждый вдох, пока не иссякнут последние силы, отданные откупом под натиск природы, даже случись, что неумолимая буря обошла стороной, оставив лишь тягучую черную глубину, ледяную до скованных мускулов, и беспокойную ветряную рябь; он все равно обречен, но рвет в том мокром воздухе вдох за вдохом, сквозь кровавую пену секунды жизни своей. Так и она, побелевшими пальцами сжимающая деревянные перильца, не может закрыть обветренного рта, уродливо кривящегося от подступающих к горлу сухих слез:
— Да, да, да.
Я открываю глаза. [float=right][/float]
Взгляд опускается вниз, где на коленях в моих расслабленных руках пригрелись в ожидании часа своего длинные четки с бусинами черного дерева. Сквозь напускную отрешенность и искрящуюся пыль я цепляюсь взглядом за тончайшее изображение распятого Христа на кресте инквизитора, и, словно в первый раз, мой взгляд касается каждого штриха намеченного в металле лица сына Господнего, за каждый отблеск, случайно оброненный свечами, на каждую оставленную временем засечку по дереву. Никому нет дела до меня - никому из всех тех людей, что таят дыхание и черные помыслы там, в большом зале, в отдалении от нефа, где на краю в витражном пламени остался я. Нет интереса и у инквизитора, что занят иным.
Своим острым, колким взглядом он водит, как раскаленной иглой, по головам моря черни - немногих согнали на то короткое поучение - чтобы вовремя выхватить из мешанины лиц сочувствующих. Участливых. Волнующихся, а не скованных страхом. Он тычет тем взглядом в прямую спину обвинителя, задающего все новые вопросы с гулкими ответами, сыплющимися, как речная галька, камень за камешком в длань, готовую бросить их в грешную полной широкой горстью. И лишь изредка он обращается к посеревшим от ужаса и усталости женщинам, измученным, стоящим под стражей с босыми стопами, в оковах и замызганных одеждах. Я стараюсь не смотреть в их сторону.
Сегодня их трое, а ведь день только начался. Сырое хмурое небо не успело еще вдохнуть болотный дурман во всю свою необъятную ширь и разметать по облакам, а наемники уже притащили волоком подозреваемых в ведьмовстве, словно по-утру, как охотники, прошлись, проверяя силки. Сюда, к дверям собора. К небольшой площади, через которую удобно было пройти на крестьянский рынок или свернуть по левой стороне к небольшой городской церквушке, уже распахнувшей для прихожан объятия деревянного зева - крохотной, по-родному теплой, заменившей дом Господу нашему в то смутное тяжелое время, когда собор призван каменным стражем подняться над грехами людскими.
Я поднимаюсь с места, отходя от света в тень, и четки, сброшенные с моих колен, повисают вдоль бедра на поясе; рукой, затянутой в тугую кожаную перчатку, я сжимаю на несколько мгновений рукоять полуторного меча, что в покое предан ножнам, и сам не замечаю, как губы мои плотно сжимаются - не то в презрении, не то в отвращении. Я стараюсь скрыть, насколько тяжко мне дается в спокойствии находиться при этом процессе.
Но, как и священник, я исполняю веление Бога. Я - верный сын Его.
Я не могу отвернуться.
Я не могу закрыть глаз.
Я не могу отступить, сколь бы не был высок соблазн.
Мне душно в соборе и дурно в церкви, словно мне больше нет к ним входа.
И потому я замираю за левым плечом обвинителя, и потому слушаю дрожащий голос чьей-то жены, чьей-то дочери, чьей-то матери, втайне благодаря святые небеса за то, что не знаю ее деяний лично и не видел их своими глазами. Что не стал свидетелем, не стал обвинителем. Что не за что мне судить ее, не за что смотреть иным взглядом.
— Вы принимали участие в шабаше?
Голос звучит не вопросом - указанием.
Вопрос - уже приговор.
Названная ведьмой, полнотелая белая женщина в ледяном поту сознается во всем и просит лишь прощения церкви, лишь отпущения греха своего и пощады, руками в оковах не смея даже сложить дрожащие ладони в молитвенном жесте. На пунцовых щеках, мокрых от слез, блестели блеклые лучи раннего сумрачного солнца. В последнее время, они здесь всегда такие. Стылые. Дымные. С горечью. Словно нет весны, одна лишь непроглядная черная зима и марево костров до низких облаков.
— Господь прощает.
Обвинитель отворачивается от лица ее - я роняю тяжелый вздох, теряющийся в тонущих по теням скульптурах нависшего надо мною собора. Деревянные четки скрипят по коже моей перчатки - я знаю, что происходит после этих слов и сегодня не в настроении смотреть на происходящее с тем спокойствием, что требует от меня Священный Орден.
Мы на площади и перечный ветер доносит с болот кислый привкус.
Обвинитель осеняет себя кратким крестным знамением.
Женщина кричит.
   
❝Мир подчинен Божьему провидению так,
что Бог все провидит.
   
Моя рука почит на рукояти меча, вжимая в нее длинные четки.
За спинами трех, выстроенных стражей, укутанных в черную шерсть плащей, в ряд, совершенно отличных друг от друга женщин, стоят, как близнецы, как свечи монашеские похожие, стройные девы с пеньковыми косами и отчаянный крик обвиненной звучит над площадью, потому что всякий знает те слова обвинителя, всякий помнит тот жест, и всякому хочется укрыться от того, что случается после. Крик захлебывается срывающимися рыданиями той, что созналась во всем, позабыв о цене, когда двое, взявшись под связанные за спиной руки, волокут ее, загребающую площадную пыль да грязь разбитыми пятками, к виселичному столбу. Ее уже ждет подготовленный грубый чурбак и не терпящая медлительности рука палача, чье лицо скрыто традиционной бурой маской, потрепанной, видавшей и лучшие года своего служения меняющимся каждые несколько лет хозяевам. Женские стенания постепенно переходили в вой. Она пыталась вырваться, но беспорядочно, нелепо, пока на шею ее не была накинута тугая, черная от грязи, петля. Да хранит тебя Господь, Агнесса. Да сбережет он тебя, да не допустит людского суда вперед Его...
— Вероста де Ривз.
Беззвучный шорох оседающей на камни площади пыли.
— Вы обвиняетесь в сношении с Дьяволом, колдовстве...
Прославленный искоренитель ереси с грешных земель - великий, возвышенный человек в таком обыденном теле, что, взглянув первый раз, едва ли можно представить, кто он есть на самом деле. Увидев его на приеме, в пиршественном зале или улице, не догадаться, не представить даже.
— ...а также к том, что сводили огонь на своих соседей.
Слишком обычной казалась его внешность. Высокий, статный мужчина. И только черные глаза безо всякого выражения выдают в нем фанатика своего дела, да тонкие серые губы, изредка неприятно змеящиеся, могли привлечь внимание тех, кто заглянул бы в его лицо. Однако тем, кто смотрел в него ныне, не было никакого дела до того, сколь чудны его черты.
— Вы признаете это?
Моя рука вновь расслабленна, но все еще лежит на рукояти меча. Это мой крест. Мое спасение. Мне не нужно оберега и молитвы по книге, не нужно красной нити на запястье и золотого жгута на поясе, я независим от оков ослепшего подчинения не вере, а проповеднику.
— Нет, — не молодая уже, но еще и не старая, со спутанными серыми волосами и следами побоев на бледном лице, она одета в рубище, сейчас задравшееся, открывшее взглядам синяки и ожоги, и сбитые до черных подтеков стопы, и постыдно оголенные колени.
— Вам известно, что с вами сделает палач в камере допроса?
Он говорит «допроса», а я отвожу взгляд, слыша - «пыток». [float=left][/float]
Обвинитель недоволен.
Священник со скрипом вновь подчеркивает строчки молитвы по глубоко прочерченной в бумаге линии.
— Известно.
На руках, стянутых веревкой, не осталось уже живого места.
— Вы признаетесь во всем.
Ее тащат в тень от утреннего света. За веревку, за руки, за оборванное рубище. Гордую, без слез или крика сопротивляющуюся своим конвоирам изо всех глубинных своих сил, падающую на землю, тянущую прочь; лицо ее перепачкалось в пыли, на подбородке и щеке отметились свежие ссадины. Если это женщина и была красива, то едва ли сейчас это хоть кто-то заметил. Ускользнуло и от меня.
— Теперь Дьявол тебе не поможет.
Инквизитор произносит это негромко, себе под нос, но меня передергивает от сочного выражения, лоснящегося удовлетворенностью; он оборачивается коротко через плечо над черной рясой, и я натыкаюсь взглядом на ту пугающую, неровную улыбку.
Не поможет и Господь.
Я выгляжу чужим посреди скорбного действия.
В своем легком доспехе, по горло, как и стражи, укутанный в плащ, но с алым крестом, с мечом и с библией в руках, как Архангел Господень, немой свидетель наказания тела и всепрощения духа. Красный плащ - для того, чтобы пройтись по городу в нелепой радости весне. Белый плащ - чтобы стать немым свидетелем чужого, чуждого суда.
С тех пор, как я вернулся из своего последнего крестового похода, прошло уже немало времени и уже не первый месяц я ходил за церковниками в качестве свидетеля их Божественного слова, однако сам за собой не видел сил привыкнуть и, уж тем более, обрести удовольствие от деяний судей и палачей, коим все равно было, кого отправлять на костер и кого топить в мутной реке.
Многие здесь уже знали меня: как сложившего руки спасителя, не желающего прислушиваться к молитвам несчастных, как посланца небесного, что следил за чужим справедливым судом, и как без души карающего, умеющего лишь размахивать мечом и кичиться высшим рыцарским статусом среди прочих. Вот и теперь я стоически сносил нервный шепот, льющийся по спине, путающийся в плаще, в сырых от влажного воздуха волосах. Мне все равно было до этих слухов. Я мог стерпеть и большее. Я большее уже сносил.
Этим утром мне хотелось пойти на встречу с юной сестрой Калией в приютском доме, но вместо этого я обрек себя слышать крики и мольбы ведьмовского племени. И крепче сжимать четки в кулаке.
Этим утром мне как никогда хотелось обнажить слабость и уйти.
Не смотреть в лица женщин, ждущих своей участи.
Не узнавать их.
Обвинитель поправил сбитую в запале вторую, золотую закладку с кодекса, который держал над библейским текстом, и повернулся к последней обвиняемой.[AVA]http://funkyimg.com/i/2hi6w.png[/AVA][NIC]Raymond Graham[/NIC][STA]Дым без огня, крест без Христа[/STA][SGN]✝ ✝ ✝[/SGN]

Высоко прославленного рыцаря креста под титулом и регалиями, ныне угрюмо стоящего за плечом обвинителя изваянием, не ведающем дыхания и движения, не должны трогать мысли, безучастные к суду, не должны приходить в его голову волнения без веры, беспокойства без праведного, и я кажусь самому себе отступником, должным следом за последними еретиками взойти на костер  - меня никогда не увлекало в фанатичный водоворот с алыми всполохами голодных до чужого греха глаз демонстративное, публичное сожжение хулящих веру, как и сожжение вовсе, и всякий раз я прикрывал лицо отцовским белым плащом от удушливого черного запаха горелой плоти, от исходящего в адову землю чумного духа, и всякий же раз, отводя взгляд в сторону в притворной молитве духу святому не смотрел на беснующиеся ржавые всполохи наспех сложенного вокруг вбитого в стоптанную землю столба костра, чтобы не знать последней агонии несчастных, но подчиненных безверию, слабых духом, боязных разумом. Я не мог отказаться в те моменты только лишь от звука, кроме как представить себя глухим до страдания - но не мог себе того позволить.
Вдалеке, на торговой площади, монахи пели траурные гимны мрачными стройными голосами и песня их ледяной змеей проникала в сердце каждого человека на той площади, и даже к ним я прислушивался с большим желанием и большею страстью, чем к оборвавшемуся крику мгновенно повешенной. Чем к хрипу, сорвавшемуся с посиневших губ. Чем к хрусту сломавшейся шеи.
Возможно, мне было искренне жаль эту оступившуюся женщину.
Но она призналась в содеянном сама.
Сама поклялась на библейской строке и теперь, кроме Господа нашего Бога, помочь ей было некому. [float=right]
[/float] Даже Дьявола к помощи не ждать, как сказал великий инквизитор, теперь в созерцательном покое сложивший на груди ссохшиеся от времени лет руки, окольцованные драгоценными перстнями, сгнивающей душой своей желающий страдания, желающий наблюдать и слушать, впитывая в себя зрелище, поглощая собою звуки, вдыхая черными легкими мерзкий запах, безыскусно исходящий от мертвого тела.
Во мне никогда не жило желания присутствовать при казнях, но я еще умел споро пресекать неуместный смурным утром приступ милосердия к грешницам. Их наказание - священный акт материнской любви, свершаемый церковью по отношению ко всякой заблудшей душе. Несчастные сами обрекали себя на вечные муки в адских узилищах, когда целовали шабашного козла в раскаленные чресла, когда голые плясали при лунном свете в перченых костровых кругах и пели срамные песни на потеху своему повелителю: теперь же мы убиваем их оскверненные тела, спасая бессмертные заплутавшие души, данные каждому Господом.
Дьявол уже приготовил свои раскаленные щипцы.
Дьявол уже ждет.
Поднялась на небосклоне и стала гвоздем во кресте утренняя звезда.
— Алвен. Ты обвиняешься в сношении с Дьяволом, колдовстве, море скота и людей, осквернении храмов и богохульстве. Ты признаешь это?
В душе моей затаилась отрешенная больная тоска. Ноющая в гулкий вой, что та побитая палкой старая псина, грызущая, бьющая боком в отвратительной мертвенно-бледной немощи. Я отвожу взгляд, чтобы никто не заметил тени ее в моих серых глазах.
Как лиса, жадно грызущая, раздирающая разбухшее от газов брюхо выброшенного в лесу вора без обеих рук, она день за днем грызла и меня, гладала изнутри, ни днем, ни ночью не давала покоя. Острыми зубами вонзаясь во плоть, тащила она из глубины памяти воспоминания дарованной и отнятой жизни, пламенем священным объятый, поднятый над головою меч карающий и хрустальную слезу пленной сарацинки, скатившуюся по пыльной смуглой щеке; во снах кривыми когтями драла она измотанную душу, шершавым языком выглаживала характер, роняя в него капли трупного едкого яда. И только благодаря вере своей, вере крепкой, стойкой, я все еще оставался самим собой. Я все еще находит в себе силы просыпаться по утру и набрасывать на плечи белый плащ. Потрепанный. Истертый. Белый, словно мрамор спящей и слепой к мольбам нашим Марии.
Сам я теперь, как вор. Как лжец, клятвопреступник. Грешны мысли мои
     
❝Не беда, что мой герб затерялся в веках,
А твой плащ тамплиерский истрепался в пыли,
Мы несли свое слово на острых клинках
И иного пути избрать не могли.
     
Я вздрагиваю, когда на мое, в задумчивости чуть сгорбленное, плечо ложится тяжелая ладонь ратника. Седобородый Себастьен, в чьих волосах теряются серебряные нити, зябко кутается в темный покров. Он подошел, звонко ударяя стальной оковкой сапогов по сбитым камням, но, увлеченный собственными тяжелыми думами, пролегшими глубокими морщинами на обветренном лице, в первые секунды я вовсе не заметил его присутствия.
— Уж не ведьма ли повергла тебя в смущение, брат мой?
Да.
Она.
От визга обвиняемой звенит в ушах. Словно младая свинья под затупившимся ножом мясника, эта девица так отчаянно кричит, потеряв всякую гордость, и вторят ей сорвавшиеся с невысоких крыш птицы. Так кричат многие, не дожидаясь пытки. Так кричат на закатах, когда очистительные костры горят по всей границе, за чертой каменного серого города, ярче степного пожарища.
Инквизитор сдвинул брови, перекрывая своим голосом визг несчастной женщины:
— Отвечай, ведьма!
Она молода. Рыжие волосы треплет ветер, подгоняя к спасительному огню.
Под моими пальцами перекатываются шарики четок.
По ветру маятником качается резной легкий крест и лик Спасителя отвернут от виселиц.
— А, рыцарь, — опрометчиво подняв голову, привлеченный неожиданным окликом, я вдруг встречаюсь с обвиняемой взглядом - серебром окованная радужка с лязгом металла отражает болотную гнусь ведьминого проклятья; старый храмовник, задержавшийся было на допросе, после ее слов поспешно перекрестился да сплюнул нечестивое слово под босые ноги проклятой.
А в моей душе колыхнулось знакомое.
Прочнее вонзились кривые да сколотые клыки старых воспоминаний, как протянувшиеся по коже борозды древних шрамов. Пудовым показалось распятие на шее и доспех, как клеть, сдавил на мгновение грудь. Не вдохнуть. Не выдохнуть.
Но не соблазн возымел надо мной власть. Не колдовское слово коснулось ушей, а нечто более сокровенное показалось совсем рядом. Сегодня резцы моей тоски оказались особенно острыми. Особенно меткими.
— Отвратительное зрелище, — храмовник отвернулся. Качнулся по полу черный плащ.
Тяжелым шагом направился в сторону торговой площади, где мелькали высоко поднятые зеленые знамена инквизиции.
А мой взгляд, не зная покоя, метался по лицу обвиненной, словно язвенные пятна выхватывая то линию в громком окрике искривленного рта, то глубокую чернь вокруг гневом горящих глаз, испачканной в подножной грязи нос, оборванные, обгорелые волосы, от каждого взмаха головой хлесткими плетьми взмывающие в воздух. Двое рослых стражей с трудом удерживали эту мятущуюся из стороны в сторону оборванку, железными рукавицами обдирая лохмотья и кожу.
— Узрите, сколь сильны семена Дьявола!.. — начал было обвинитель и палец его, перст указующий, ткнулся в сторону Алвен, словно колом пронзив.
— Она безумная или сраженная горем, но не колдунья.
Мой грудной, всегда низкий голос прозвучал над небольшой притихшей площаденкой столь неожиданно и громко, что даже обвинитель осекся, в смятении взглянув в мою сторону. Оглушительнее колокола - вмешательство в не терпящие спора речи. На мне, отмеченном божественной благодатью наблюдателе, сошлось в то мгновение много взглядов. И инквизитор нарочито медленно обернулся, не меняя положения старческих холеных рук. Переменилось сосредоточение власти. Легло решение на правую руку и даже уходящий храмовник остановился, только долетели до него произнесенные мною слова. Он, как никто другой, знал, сколь велика может быть месть инквизитора. Не суди меня, старый Себастьен. Тем судом наградить себя могу я сам.
— Церковь милосердна ко всякой заблудшей овце, святой отец.
Тягучая, удушливая тишина и кажется, что замолкают даже птицы.
Перестает двигаться воздух.
Замирает свет.
— Ты ставишь под сомнение решение церкви, сын мой?
Я читаю в глазах старого инквизитора недовольство.
Оно легко угадывается и в его ледяном голосе.
Любой ответ на этот вопрос отправит мое положение на плаху безвременности.
Любой мой ответ будет неверным.
— Я соблюдаю Слово Господне, святой отец, и этим утром я - по Его воле пастырь.
Обвинитель с громким стуком закрывает Библию, заложенную затертым листком кодекса, переменившего сотни пальцев, к нему прикасавшихся: он знает уже, к чему приведет это сдержанное противостояние. Этот город был слишком обязан мечу. Больше, чем дыбе. Моя рука медленно сжимает рукоять под покровом плаща, но даже не видя этого движения, даже не зная о нем, инквизитор - чувствует. Видит насквозь.
— Она отправится в темницу и будет ждать суда, — это означает согласие.
Принятие правил бестолкового, но верного пса. Принятие моих правил.
Стражи подхватили Алвен, поднимая ее над мелким камнем, и, как были, потащили вдвоем в сторону низкого прохода, уводящего в глубокие сырые переходы, катакомбы этого города. Ложась на ветер, ворон облетает город от края до края за три четверти часа, ни разу не взмахнув черным крылом. Жалкие проплешины паровых полей, луговины, где лежащий скот напоминает замшелые камни. Маленькая площадь с чуть раскачивающимся телом казненной по признанию Агнессы. Площадь, на которой белым пятном - моя фигура. Красным пятном - встрепанный всполох огненных волос.
— Осторожней, Рэймонд.
Я вспоминаю о том, что могу дышать глубоко и ровно.
— Не оступись.
Голос инквизитора кажется змеиным шипением. Он проходит мимо меня и я чувствую пронизанный ненавистью холод, исходящей ото всей его фигуры, но, отходя всего на пару шагов, тот вновь возвращает себе воцерквленный покой, который всегда держал на всем своем безупречном образе. Было жутко осознавать, что этот сальный плоскостопный старик влил в жилы подрастающего сына свою отравленную кровь и вскоро на отчий путь встанет еще больший фанатичный последователь прописанного учения.
Это смутное время.
Время, в которое даже Святые торговали своими смертями, бесстыдно и шумно, как старьевщики.
[AVA]http://funkyimg.com/i/2hi6w.png[/AVA][NIC]Raymond Graham[/NIC][STA]Дым без огня, крест без Христа[/STA][SGN]✝ ✝ ✝[/SGN]

Беспокойная и шумная жизнь, бурлящая во главе каждого, пусть даже небольшого самого городка, деревни на десяток дворов с косым частоколом в жирном черном масле, в этом месте только думать могла о том, что есть где-то волнение человеческого существования, буря, поднятая не церковным суждением о праведности и небесности, что есть натиск, разогнанный не от тяжелых створов церкви, а рожденный по площадям, над торговыми лавками, собственный и живой, - здесь колыхнулась раз и только, качнулась по краям медной чаши и осела серой хлопковой пеной. Задрожал красный кант. Потускнело золото, чтобы в следующий миг вновь загореться, по-болезненному, холодно, сухо.
Проходя мимо, молодой светловолосый щегол с тонкими алыми губами на белом, словно пудренном лице, смахнул с кипенных манжет невидимую ничьему глазу пыль, подмигнул мне, словно не замечая ставшего неживым взгляда, и расплылся вдруг в до похабного широкой улыбке, какую не престало обнажать на своем лице уважаемому человеку:
— Старший инквизитор в ярости, Рэймонд, — собственное имя в маленьком поганом рту с мелкой щерью зубов над красным языком бьется что на дне колодца умирающее над водой гулкое слепое эхо, из всех последних сил пытающее слух на истончение, на измот, в бестолковое пепельное пережвание, сморгнуть, смахнуть, стереть с лица, размазывая копоть. Как безродная шавка, щегол тот, тощий и верткий, поднимает верхнюю губу, обнажая кривые зубы с темными подтеками. Пытается заглянуть в мои глаза, покуда я сумрачно сжимаю нагрудный крест, и не шепчет, шипит змеей поганой в самое ухо, как Дьявол шептал неразумной Еве под ледяной сенью проклятого первого дерева:
— Это было превосходно.
Я сношу это гнилость стоически, не роняя в ответ ни единой монеты отклика.
Мне по роду обязано сносить и большее.
Призывает благодать старый храмовник, открещиваясь за моей спиной от прихвостня знати, и уходит скорее с площади, чтобы не мучить более свой слабый по возрасту слух надрывным скрипом растрепавшейся на ветру веревки, охлестнувшей женскую искривившуюся шею.
Я рассеянно киваю на слова щегла, поднимая вверх левую руку в сталой перчатке, что означать могло только лишь нежелание хоть как-то, даже мельком, продолжать беседу; не человек то - идущие своим неровным шагом смерть и разложение. Смерти всадник третий, жадный, в бархатной обуви - цокот раздвоенных копыт, в руках изломанная мера, но я - я имею волю и право давать ответ даже тем, чье чело сковано золотым венцом. И, словно бы действительно не желая рисковать сверх меры, испытывая терпение слуги Господнего, наглый юнец жидких правящих кровей с коротким скупым поклоном от груди поспешил удалиться из моей, вестимо ставшей казаться ему гнетущей, компании. Наконец и я отпустил свой меч, в который впился пальцами до того, что под печаткой побелели крупные костяшки пальцев. Я никогда не обманывал себя, покуда того не требовала Церковь, но сейчас гнал все дальше от себя желания вернуть эту, покрытую сажей, земляной грязью, гнилью девчонку, ухватиться рукой в белое худое ее лицо, взглянуть без призмы чужого мнения на дрожащие от страха и холода губы. Было что-то неестественное в ее облике, в лице, не отличавшемся утонченностью или той благодатью, которой одарено молочное крестьянское милое личико, что-то невыразимое проскальзывало в линиях едва прикрытого лохмотьями худого тела, едва только оформившегося и покуда заметно угловатого. Было что-то, заставляющее мотнуть в раздражении головой, отгоняя саднящую память.
Я закрыл глаза и увидел ее в пламени, в бесовском пляшущем ореоле горящих углей, словно распятую языческую жрицу, что смертью своей искупает грех идолопоклонников, неверных, отказавшийся от истинного Знания.
Огонь пожрет ее душу. Огонь испепелит ее тело.
Этот пепел - горький на вкус.
     
❝Только время стекает, и ржа поедает сталь
И так случилось, что Бог все решает за нас.
     
Горожане уже расходились с площади; на другом конце небольшого города горел еще высокий костер, на который сама взошла вчера обвиненная Вероста, за время своего допроса в долгую ночь, полную железа, крови и невыразимой боли, не произнесшая ни слова, ни звука - как говорили инквизиторы и палачи - и только газами черными сверкавшая так, словно своего спасителя призывала, черного козла во плоти ждала. Она не кричала на костре, иначе было бы слышно даже здесь, но ветер разносил по притихшим улицам только молитвы босоногих францисканцев и тошнотворную вонь, от которой еще долго не будет спасения.
— У Бога много слов и сынов, а больше сынов - смертей...
Залитые горячей кровью плиты, скользкие и красные.
Золотые монеты, покрытые грязными пятнами.
Сияние креста Господня над арочным узким окном, что закрывает кованая решетка.
Черные вороны над церковью хлопают крыльями, роняют каплями ободранные перья.
Пустые глаза инквизиторов, проходящих по каменным черным ступеням мимо, смотрящие только впереди своих шагов.
Поющие монахи.
Пепел.
— Он сможет насыпать их каждому в горсть от всей щедроты своей...
Слепая сморщенная старуха за прочной решеткой раскачивается в так собственному хриплому пению, сидя на сыром подземельном полу, в какое-то мгновение кажущемуся живым - то мелькали серые крысиные спины; сколь бы велико ни было старание монахов и сторожей, от чумных тварей избавлялись слишком медленно. Бойтесь глаза, что вы видите, бойтесь уши, что вы слышите.
Острие меча, проткнувшее сотни человеческих тел, покоится в ножнах на поясе спустившегося в темничные подземелья рыцаря, за спиной которого, казалось, крылья свои расправил пламенный ангел Господень, оберегающий и светом своим направляющий, но это - только миг, отблеск на броне от поднятого в руке факела. Я не должен был приходить сюда, попирая давно уже установленный порядок, но слишком беспокойно было на душе моей, чтобы мог я в покое остаться на низкой постели своей кельи или в компании храмового отца, выслушивая смиренно правовую отповедь за недостойное общение с инквизитором. Вместо этого я ищу глазами клеть ведьмы, не скрывая собственного отвращения от больного сипа старухи, но не нахожу в полумраке и тусклом блеске замком девичьей фигуры, в поиске которой прошел по казематам, как ни вглядываюсь, как ни провожу факелом по кованным прутам. Тихая песня обрывается на полуслове. Отзывается в грудине лаяющий надтреснутый смех.
— Она сбежала, — скрипт за моею спиной отвратительная старуха и, опуская другую руку на рукоять меча, я нехотя, но разворачиваюсь в сторону ее голоса. Обняв черными пальцами прутья, смотрит на меня мертвая грешница с сединой в остатках волос, с желтой слизью налипших на лицо худое, как самой бесславной смерти. Язвы сочатся, блестят влажным смрадом от факельного пламени, — она сбежала!
Оголяя серые беззубые десны, старуха не смеется, а вороной каркает, лает больной загнанной лисой, подставляя лицо свое под мятущийся свет.
Ее смех, как смех Сатаны над выжженной войнами землей.
Ее смех, как погребальный колокол.
— Левой руке не дано узнать все о правой руке...
В глазах луна красная, как губы блудницы.
— Почему не бежишь, коли веришь мне? Я знаю, где она, я скажу тебе...
   
— Постой!
Голос, похожий на карканье подавившейся мякишем галки - на самом деле - речь Вавилонского Царства, всемирный язык ангелов до разделения наречий, он бьется колкими письменами в спину, сносится по откосу стылым ветром. Собачий лай, сходный со челядской смутой, раздается где-то позади.
— Погоди!
Виселицы и облепленные мухами трупы. Руки, сжимающие деревянные кресты, саднящая боль где-то внутри и жестокий вопль смертного проклятия над преданными огню селениями, в которых не осталось более места жизни старой как жизни новой. Ржание умирающих лошадей, звон набата над головой склоненной, крик женщины, зарытой заживо в землю. Лохмотья наживо содранной кожи, пыточные решетки, зубодерные клещи, в глазах рябило от всевозможных орудий достижения святости, крутилась и морочила гигантская кухня, и запоздало втискивалась чья - то голова с забытой в черепе пилой. Черные копыта выбивали пеплом усыпанную землю комьями. Рвались удила, ходуном поднимались взмыленные бока.
— Осади коня!
Бесконечно верный Альдур закусил повод, с силой мотнув могучей головой в сторону, противясь, не понимая, но замер по моей воле, лишь раз переступив сильными ногами да беспокойно прядая ушами - от охотничьего азарта, передавшегося ему от меня, от бешеной скачки, что задал, только ступив на размытую дождями дорогу. Огромное копыто ударило в землю, разбивая трещину.
— Пресвятая Дева, ты словно за смертью гонишься... - едва справляясь с собственным дыханием - прокричи хоть до крови уставшее горло, а на монастырской дороге ветер уносит слова так же быстро, чем человек способен их произнести - седовласый храмовник остановил свою гнедую младую лошадку, легко несущую на своей неширокой спине даже столь крупного мужчину, как ратник Себастьен. Огромный косматый пес вертелся около передних ее ног, споро нагнав хозяина, — тебя не догнать.
Я не ищу его помощи.
Ничьей помощи не ищу.
— Я не ищу помощи, — произношу то вслух и скупым движением руки откидываю в сторону плотный белый плащ, чтобы храмовник своими глазами мог убедиться: ни меча, ни щита не забыл его воспитанник, но тот, поровняв лошадей, только покачал головой.
— Этим утром ветер с юга подул, он скребется во все двери, а ты один в чащу несешься, как головы лишенный, — переступил с ноги на ногу черный конь, бичом хвоста отогнал мошку; черно и жирно горела вызревшая рожь, коровьи вымена разрывались от молока, караваи обугливались в печах - вторя черному лесу стояла за спиной непроглядная душа смердящего безумия. Руки из одной и той же плоти обнимают распухшего и сизого мертвеца и обирают опустевший дом. Таков мой мир. Таково мое время.
— Мне нечего бояться, - сколько времени прошло с тех пор, когда я, молодой еще, раннего гнезда, видел женщину, настолько влекущую к себе; черты лица Алвен были непривычными, неправильными, не таили в себе ни тени сомнения или страха - она чересчур живая и потому - непристойная. Даже если бы она не лгала так отчаянно, ее все равно рано или поздно сожгли бы. Даже если бы она не сбежала так дерзко, ее все равно рано или поздно бросили бы с камнем на шее в тихие воды. Даже если бы я вспомнил...
— То я не знаю, зачем ты к лесу спешишь, — храмовик покачал головой, — за девкой распутной.
— Я верну ее. Красный пастырь не узнает, — Себастьен знал, что упрямей рыцаря, чем его воспитанник, на всей больной земле найти было трудно, поэтому и ноне, как и прежде, не отговаривал меня долго - не имело оно смысла. Только пса заставил с собою взять да сам порешил, что до заката у леса будет ждать. Ему я оставил коня. Ему свесил тяжелый щит. Под крестное его знамение подставил упрямый лоб.
   
По собачьим следам я бежал, как по проторенной дороге. Не разбирая, не ведая, откуда пришел, и лишь закрываясь рукой да тяжелым плащом от ветвей и острых кровавых шипов, протянувшихся из темноты.
     
Она стояла прямо передо мной, лишенная украшений, в буром рванье, что осталось от некогда белого крестьянского платья, босая и простоволосая; красная волчья ягода скатилась под ее ноги, замерла кровию нечистой. [float=right][/float] Качнул кривыми ветвями словно кованный в чернь кустарник, наклоняясь до земли в молчаливом лесном безветрии, будто поклонился без креста, будь подать да славу отдавал не мне, но босой девчонке с мелким бесом в разметавшихся по плечам волосах. Худое, точеное белое лицо загнанной в угол бесовки осталось таким же неожиданным, ярким, неуемным в этой рассеянной темноте, вуалью вдовы накинувшей тишь на лесную чащу, будто нарисованное чересчур смелым художником, который знает и алкает кары своей за бесподобное распутства. Как дурман на болоте, зеленые пятна глаз, алый мазок искривленного рта, бледная кожа - неисчерпаемый гнев и ни малейшего следа страха. Бесстрашие. Угольная копоть и запах ладана. Я приставил меч к ее горлу и узнал родинку, чернеющую на обнаженной ключице, где кожа была столь тонка, что просвечивала. Под оборванным краем одежды. Под тонкой, сырой прядью волос. Чудовищная отметина, от которой не откреститься, не уйти никакой верой и никакой ложью. 
Метка дьявола.
— Господь мой... ведьма... — косматый пес напряженно замер у ног моих, неотрывно следя за выслеженной дичью, которой некуда было теперь бежать, скрываться, ведь за спиной ее врос в землю серый камень, а шаг любой отмерял колкий терновый круг.
[AVA]http://funkyimg.com/i/2hi6w.png[/AVA][NIC]Raymond Graham[/NIC][STA]Дым без огня, крест без Христа[/STA][SGN]✝ ✝ ✝[/SGN]

Испытавший время и ветер, хлебнувший досыта чужой крови, меч, что крестное знамение, коснулся лунной белой кости над меткой, но ведьма не вздрогнула даже, не проронила ни звука единого, и лишь глаза ее темные, болотным маревом, губительной топью напротив, ни вдоха не сделать, ни выдоха, и тянет меж ребер холодом и мороком - от взгляда ее прямого знающего, словно в саму душу тянущегося, норовящего запустить хладные тонкие руки, исчернить, ископтить, пробудить что-то, столь давно забытое, что покрылось добела душной пылью времен, стальным крошевом высекающих искры битв под алым стягом с благословенным ликом, черной выжженной землей и серым пеплом с до горечи соленым привкусом, что опадает на голову в причастии и на веру в смятении. И миг - волнения. Миг - колебания. Миг - и нет решимости, что вела сквозь угольные ветви, по бурелому, по призрачной тропе за губительными огнями.
   
Я не хотел вспоминать того, что было в забытом прошлом.
Я не хотел возвращаться к тому, откуда все началось. Откуда покатился огненный стог сена, сжирающий все на своем пути. Откуда прошли бледные мертвые кони, погребая под копытами трухлявые устои проклятых городов.
Поза ее дышала презрением и уверенностью в том, что уйти ей отсюда, с места этого, безнаказанной, не пойманной, неприступной - и не преступившей. Это роняло семена гари в моей душе, взращивало раздражение и в то же время - не признаться себе самому, не произнести вслух, не облачить в мысли - очаровывало. За всю жизнь не довелось мне видеть женщины, влекущей к себе столь сильно. Даже если бы не лгала она так отчаянно, ее все равно предали бы огню. Возвели на костер. Стянули руки пеньковой веревкой. За эти глаза. За волосы, пожаром разметавшиеся по плечам. За те движения, что дышали страстью, за это тело, зовущее прикоснуться каждым изгибом.
Рано или поздно.
Сейчас или часом позже.
Но мне кажется, что она плачет кровью. Набухают безудержно алые капли, срываясь в недвижимую траву, разбиваются на волчьи ягоды, так щедро разбросанные ветром под босыми ее стопами. И я мотаю головой, лишь бы отогнать наваждение, но ничего кроме того - как прежде, не нахожу в себе силы ударить бесовку по лицу, разбить в кровь алые ее губы, причинить боль, чтобы встретить ужас в широко распахнутых глазах. Словно сдерживал себя, не ведая того. Словно сам себя приковывал к месту. И лишь мыслями чертя на спине ее крест окровавленным мечом, я едва ли смог ответить, почему.
Тихий хруст лежалых веток. В вытянутой напряженной руке дрогнул тяжелый меч.
Бескровные губы разомкнулись, по-детски наивно приоткрывая рот, когда в потускневших враз глазах вдруг воцарилось отдаленное понимание, почему все не так, как прежде, от чего я так легко поступаюсь собственным кодексом чести, отдаляюсь от данного Церкви обета, от Слова, в полголоса произнесенного под наградным плечом Красного пастыря, словно оно было лишь пролитой на каменный пол мутной водой.
Остановившимся взглядом без вдоха в груди я смотрю на эту женщину, не находя ответа. Порочная, как вавилонская блудница, - и нежная, как умытое росой дитя. Олицетворение греха гордыни, обличенное в багровую пелену слов. Второй такой не могло быть под белым светом. Второй такой не было места на черной земле в кольце коптящих небо костров. Пальцы мои, леденея, немея, стиснули деревянный крест.
На грани слышимого звук рождался со спины.
Горячее дыхание, жадная слюна на серой грудной шерсти, тяжелые лапы, ломающие ветоши, сухой тонкий кустарник, оставшийся после зимовья, поднимающие пыль земляную - и взгляды, ткнувшиеся в затылок.
Одним движением я развернулся на месте, описав мечом, со свистом рассекающим воздух, сияющий в наступившем вдруг мраке полукруг, но не оставив меж тем неприкрытой спину - огромный косматый пес встал позади, защищая от возможной напасти со стороны ведьмы. Вся моя жизнь.
Все мое существование отправилось к чертям из-за того, что шесть лет назад я спас девчонку от смерти.
Шесть лет я провел с копьем на коне, шесть лет гербом моим был переломанный меч, матерью поднялась Вера, отцом убитым оберегал дедовский щит, но проклятье не отступало ни на миг, раз за разом силясь пробиться сквозь чистоту души, тогда отрекшейся от всего.
Она должна быть благодарна за эти шесть лет.
Теперь настало время вернуть все на круги своя.
Слова древние, арамейские, ангельской речи, словно по страницам книги произнесенные быстро и ровно, замирают в воздухе серебряным звоном, когда под серыми волчьими лапами начинает дрожать молочная поземка, будто мелкая снежная крупа по ранней зиме, будто витражное крошево на кузнечном полу, хрустящее, колкое, ломкое. Седеет трава от дыхания стылого ветра, ломается, трескается, невидимой силой поднимаясь над мелко дрожащей землей и образуя - не коснуться рукой, не увидеть глазом, но почувствовать присутствие в пепел белых крыльев, распахнутых за спиной, поднятых к небесам безмолвным, но благосклонным - круг, внутри которого оказались трое. Ведьма, что не посмела двинуться с места. Прижавший к тяжелой главе уши пес, дыбом поднимающий шерсть по хребту. И я. Во славу Твою. Во Спасение.
Чтобы увидеть это творение, надо сметь ослепнуть.
Семена Дьявола живучи и прорастают спустя годы, скрываясь под личиной благочестия.
Я слышу твой шепот, взывающий из груди.
И то, что находится в нас, становится пылью, переносимой ветром, и ангел Господень грядет, да будет свет и да исчезнет тьма. Ничто не причинит нам вреда, именем и во имя Eloa.
Меч - то же распятие, если взять ладонями лезвие.
 
Первый волк, вытянувшийся в долгом прыжке, словно столкнулся с невидимой глазу стеной, неловким комом шерсти, кубарем откатился в сторону, сбрасывая со шкуры мелкую острую искру - всполох костровой, не остывшая еще зола, ярко горящая на оскаленной морде: это существо не было больше похоже на лесного хищника, оно - от морды до выставленных в упреждение лап - все исказилось дьявольской ненавистью и яростью, забугрились под почерневшей шкурой мускулы, взросли зубы, равным которым нет среди живущего зверья. Тело второго рассекло лезвие меча, мгновенно встретившего распластавшегося в чудовищном рывке демона, прикрывшегося серой звериной шкурой.
Круг сияющий упал под ноги.
Крылья ангельские ореолом поднялись за моей спиной: столь же настоящие, как забытый Богом лес, как колыхающееся покрывало плаща, как изумление, озарившее лик ведьмы.
Осклабившись, отступили четыре твари от тела своего павшего брата. Гончие адские псы. Верные помощники нечистой силы. Преданные слуги, с пастей которых капает зловонная слюна, полная яда. Они замерли, не сводя глаз с возвышающегося над ними человека, сейчас столь похожего на ангела небесного, но только нимб сияющий над его головой был расколот посредине, будто висело на чале и в памяти страшное свершение, смертный грех, который он никогда не сможет искупить до конца, сколько бы не стоял на коленях в храме, сколько бы благ не совершал.
Но теперь, они действительно меня боялись. Тот, у кого руки неповинны и сердце чисто, кто не клялся душою своей напрасно и не божился ложно - тот получит благословение от Бога Спасителя своего. Тот, кто отрекся от всего и преклонился праведно белому телу Церкви, станет на святом месте Его, но сохранит ли давние клятвы.
Стряхнув черную гнилую кровь с клинка резким махом, я обернулся к ведьме - взгляд встретил взгляд, как много лет прежде. Тьма расступилась: до заката оставалось несколько часов, но морок, навеянный злыми силами, все кружился вокруг, боясь подступиться к освещенному кругу.
— Алвена.
Закружились, заметались тени за спиной. Завыли, залаяли.
— Ты умерла.
Засмеялись морщинистые стволы деревьев. Лег молчанием пес.
— Шесть лет назад.
Вольному - воля.
С белого крыла опадает длинное перо, нервно вздрогнув на примятой траве.
Спасенному - боль.
Срывается черная капля по серебряному лезвию.
Проклятому - вера.
Золотым отсветом сияние расколотого нимба теряется в огненно-рыжих волосах ведьмы.
Безгрешному - безверие.
Опускаются полукругом тяжелые белые крылья, мне не принадлежащие, да объят светом простой деревянный крест на груди распахнутой и открытой, без доспеха и покрова.
— Ты убила всех.
[AVA]http://funkyimg.com/i/2hi6w.png[/AVA][NIC]Raymond Graham[/NIC][STA]Дым без огня, крест без Христа[/STA][SGN]✝ ✝ ✝[/SGN]

В серебряном круге чудится благодатное спокойствие, отсекающее суету остального мира, заставляющее замереть беспокойно волнующиеся ветви вековых деревьев, затаиться разнотравью под ногами, замереть красной слезой на черном кусте спелой ягоде.
Я не могу поднять меча, чтобы убить ее.
Я не могу простить ее, чтобы отпустить в бесконечный бег.
Все мои клятвы. Мои обеты. Все покрылось мелкими трещинами, грозя расколоться витражным стеклом.
Споткнулось, разбилось — о ее глаза.
Примнется трава под ее стопой, стоит сделать шаг назад, и качнется спасительный свет в черном мареве, но слишком черно с одной стороны, слишком светло стороной другой, и нет в том гармонии, нет в том сближения, и замерли посреди застывшего леса две души: душа черная с меткой Дьявола, душа белая с символом Господа. Но сколько смирения в душе черной души. Но сколько падения в грехах белой души.

Серебром поющий меч оплетен тугими ветвями, оставленный без хозяина, брошенный без нужды, и зарастает мхом, травой и поздними цветами, обожженный ржавою купелью закатов и рассветов смотрит крестом в рухнувшие забытой ночью небеса. Не осталось отголосков от сказанных друг другу фраз. Не осталось следов от стоящих напротив. Все заросло. Все растрепало. Зализало ветрами.
 
Раскололась ночная тишина на вой и скрежет, когда острое лезвие освященного меча вонзилось в жадную до крови землю между мной и Алвеной. Я должен был убить ее, но не поднялась рука. Я должен был отпустить ее, но не хватило духу.
Мне кажется, что вонзенный в землю меч отсекает что-то важное.
Что-то, что уже не вернуть.
Мне кажется, что я слышу плач за спиной, когда ухожу, сбросив под ноги потрепанный ветрами чужих земель плащ с алым крестом, потекшим кровавыми разводами. Бросить все на эшафот — единственное, на что хватает моей веры.

❝да будет путь их темен и скользок,
и ангел Господень да преследует их

В соленой разрытой могиле с сырой землей и мясными червями я открываю глаза, загребая черный жирный пепел под ногти, и ладонь скользит по поросшему жухлой осенней травой краю, цепляясь за пальцы оборванными соломенно-болотными волосами, пеленают измаранное запястье в гнилостных сочащихся нарывах, затекающих под оборванный рукав потрепанной рубахи на голое, изорванное болезнями тело со сморщенной кожей, обтянувшей кости, что старый барабан разбитого войска. Под низким водянистым небом пробуждение ото сна напоминает воскрешение, повторяющееся день за днем на молчаливом погосте, где только вороны на черных крестах и ветер с тихим плачем пробегает по ветвям лишенных листьев деревьев, готовящихся к погребальному зимнему сну в песнопении монашеского ордена. Босые ноги скользят по земле. Замерзшие руки оставляют на краю могилы продольные борозды. Я поднимаюсь наверх, проснувшийся в могиле, что мне пока не принадлежит. Я поднимаюсь наверх, где год за годом ищу свою смерть. Где надеюсь на спасение.
Напуганная шорохом, поднимает голову серая крыса с подпалинами шерсти.
Смотрит черным острым глазом.
Щелчок желтых зубов, как падение камешка четок.
Я не проснулся — очнулся.
Давно потерявший и сон, и спокойствие, в безверии бредущий по проклятой земле с удушливыми чувством невосполнимой потери, я мыслями боялся прикоснуться к тому, о чем вел громкие речи прежде, и в лишившемся зубов рту не осталось больше слов, как не осталось в иссохшем горле больше голоса, а в глазах, поблекших, словно под тяжелой коркой позднего льда, не осталось ясности. Не осталось Света.
Проходит стороной плешивой тощей тенью черный кот, стелясь под обломанным ангельским крылом, наклонившимся над безымянной могилой, и смотрит исподволь холодными желтыми глазами в церковное золото, росчерком линия зрачков становится горизонтально, по-козлиному, по-дьявольски; в маленьком кошачьем рту ворочается лениво белесый язык мертвеца и щерятся со злостью острые зубы.
— Ты ищешь прощения?
На моих губах кровоточащие нарывы и трещины.
— Ты ищешь раскаяния?
На моей спине два огромных шрама, заживающих каждым рассветом и разрывающихся каждым закатом.
— Ты ищешь смирения?
Но я давно уже сбился с пути. Облезлый черный хвост с остатками плоти и белеющей на конце обломанной костью обвивается вокруг передних лап говорящего животного, сатанинского вестника неминуемого наказания, бесконечно далекого упокоения, и ощеренный зубами рот раскрывается в безмолвном смехе.
С сухой веткой в руках, черной, словно от копоти далеких пожаров, я иду сгорбленный и придавленный к земле этим небом.
Люди обходят меня стороной, спасаясь от реющей над поникшей головой чумной короны.
Люди не смотрят в мое обезображенное старостью лицо под завесой грязных седых волос.
Люди плюют себе под ноги. Поднимают в руке камни. Закрывают глаза на заповеди.
— Люди — вот кто настоящие чудовища... — шепчу я в разорванный ворот рубахи и кажется, что вновь слышу свой голос таким, как был прежде, но наваждение, сверкнувшее на излете искрой надежды, отступает так же быстро, как загорается на руинах потерянной моей души.
Я так долго искал Благодать, что потерял всякую дорогу.
Блуждал в тенях, не видя собственных ног.
Я так многого желал, что распятие стало виселицей.

❝воздают мне злом за добро,
сиротством душе моей

Без протянутой ладони, но на пыльной паперти, я сижу у храмовой стены, отрекшейся от меня, как я отрекся от себя и Господа, и только сумерки — то, что осталось подле меня, и только холодный тихий смех — то, что слышу я, и только поминальная служба — никогда не зазвучит по душу мою, не омоет, не примет, не подарит освобождения от оков земных, вознося до небес безгрешных. Пыль да пепел на моей голове и пред глазами моими. Пыль да пепел на посеревшем языке. И черные перья птиц, разносящих весть о чуме над городами и селами, над неприступными монастырскими стенами и священными базиликами; перья, которые я без страха поднимаю в ладони с бережностью, как к священной плащенице. Длинное перо ониксом играет в моих сморщенных пальцах. Топорщится, будто еще живое. Дрожит на сыром ветре, приносящим с собой запах костров и разложения. Мне кажется, что я вижу искры.
Мне кажется, что пожар танцует в бесноватой пляске посреди городской площади, и звенит, и смеется, не опаляя до времени.
На каждом ударе больного, иссушившего свой век сердца — невесомый шаг под длинной юбкой.
На каждом вдохе — тихое бренчание латунных колокольчиков на поясе.
 
Бросит короткий взгляд на сгорбленного старика молодая прекрасная девушка и полыхнут зеленым ведьминским пламенем ее глаза.
Насмешливо, да без злости.
И сердце Его остановится устало под мелодию Ее голоса, что не разобрать в гомоне спешащей толпы.

— Спаси меня... — прошептали багрянцем напоенные губы.
— Спаси... — в последний раз прохрипел старческий голос.

Сгорят в большом костре посреди иных забытых кости отрекшегося от Обета паладина, следом истории потерянного средь раздолья чумы. Нет спасения в Ведьмином часе. Нет надежды в искрящихся зеленых глазах.
И нет той любви, что запишут в легенды. Только пожарища и черное крыло над умирающим миром.
   
Но смерть — это только начало.

[AVA]http://funkyimg.com/i/2hi6w.png[/AVA][NIC]Raymond Graham[/NIC][STA]Дым без огня, крест без Христа[/STA][SGN]✝ ✝ ✝[/SGN]

character: специальный агент Кайл Крейн
inventory: magnum «слонобой» (2obm), Beretta M.92 (10/15), карабин «M1», армейский нож, две осколочные гранаты; в рюкзаке космос, подробная карта местности, сухпай, фляга, бинокль, ручной фонарь, рация, аптечка, две банки консерв.
   
— Примерные координаты записаны на карту.
— С памятью у меня все в порядке.
— Не потеряйте.
— Я запомнил маршрут.
Динамик сколовшейся в нижней части рации дребезжит на последнем издыхании, от треснувшего корпуса отчетливо пасет подгоревшим пластиком, но армейский прибор продолжает с завидным упорством цепляться за последние рабочие возможности, и женский голос, принадлежащий невидимой собеседнице, взобравшейся повыше на уцелевшую радио-точку, прорывается сквозь помехи то с большим, то с меньшим успехом, на повышенной громкости разрезая шипение белого шума.
— ...с...ами?
Прижав рацию плечом к уху, я продолжил неторопливо рыться в брошенной кем-то картонной коробке, без особого энтузиазма перебирая одну за другой банки с консервами: то ли кто-то пытался успеть приготовиться к ядерной войне со стороны гребанной России, то ли собирался на пикник в ближайший уикэнд, то ли просто совершил набег на продуктовый ради запасов сомнительной пищи, но, в любом случае, кто бы и с какой бы целью не нес свою добычу, до места он не добрался. В моем рюкзаке было достаточно скраба для того, чтобы без особых проблем промотать еще несколько дней на собственных ресурсах, а количество заброшенных домов и городских построек заметно упрощало добычу пропитания, не требуя приложения каких-то серьезных усилий. Заходи куда хочешь, бери что хочешь. Чай, не в каменном веке живем, лук и стрелы не нужны, за оленями бегать по лесам с голой жопой тоже не придется, все здесь, на виду, если не растащили мародеры и не снесло непогодой. Вот консервам, например, глубоко наплевать на погодные условия и время, проведенное в размокшей коробке, поэтому две банки - с «армейскими» макаронами и персиками - я забрасываю на дно рюкзака. При такой практически беспроблемной добыче продовольствия дорога до точки, отмеченной на карте, становится заметно проще, чем во время каких-нибудь активно развернувшихся военных действий, когда каждая галета на счету. Все ждали войны. А ее, собственно, и не случилось. Пролившийся несколько дней назад дождь заставил меня тихо порадоваться тому, что кусок бумаги с восхитительно подробной картой местности был своевременно, с запасом на дерьмовое будущее, заламинирован - крышка рюкзака, до сих пор сырая, неохотно закрывается, утрамбовывая богатое снаряжение.
— Не слышу вас, Джек. Прием.
Рация отозвалась надорванным треском и скрежетом, силясь выдавить из себя хоть какие-то обрывки фраз, но все, что удалось расслышать, это только неразборчивое стрекотание. В принципе, мне и без собеседника было неплохо. Это все - скорее формальность. Я сунул в рот кусок вяленого мяса, только что выковыренный из вакуумной упаковки, прикусил зубами пожелтевший засохший жир, на просвет напоминающий янтарь.
— Джек, прием.
Скрежет.
Стук.
Музыкальное сопровождение импровизированного пикника не отличалось богатым разнообразием звуков и даже то, что я переложил рацию на другое плечо, никак не исправило положение. Я не торопился. Куда теперь было торопиться.
— Прием. Как меня слышно?
В притихшем пригородном доме, в который я забрался через окно, было темно и пахло сыростью.
Слышалось только отдаленное бормотание, как от старого телевизора.
Новый доминирующий вид на планете под исключительно грязевым названием «Земля» не был способен доставить хлопот практически никому, кто находился на открытой местности и имел здоровые глаза и уши. Как минимум потому, что «ходячие» не умели подкрадываться и даже те, кто был еще способен перемещаться достаточно тихо, не спотыкаясь сгнившими ногами за самые не серьезные преграды, все равно постоянно издавали какие-то звуки. Шипение, кряхтение, стрекотание. Совсем как рация.
— ...азе. При...м. На б...зе.
Оператор, чьего имени я не знал, предполагая, что обращение «Джек» является рядовым псевдонимом, вроде Джейн Доу, все еще говорила что-то в рацию, стараясь перебороть помехи, может быть, забиралась там на своей вышке на новые площадки вещания, но я ее практически не слушал: пригнувшись, я медленно отходил в сторону, постепенно опустившись на корточки и неотрывно следя взглядом за тенью в захламленном коридоре. Силуэт ходячего на таком близком расстоянии не оставлял сомнений в том, что рано или поздно, но странное, извращенное чутье приведет эту скотину ко мн. Придется либо отстреливаться, либо бежать. Но беспокойства это не вызывало. Ни то, ни другое.
— Конец связи, Джек. Отбой.
Затихшую рацию я заправил за крепление на поясе, оставив на приеме. Мало ли, вдруг еще остались где-то те, кто мог попытаться выйти на связь, кроме «Джека», которая, по моему мнению, все, что требовалось, уже с горем пополам передала. Карабин, которым удалось не воспользоваться ни разу за последние сутки даже несмотря на поочередную встречу с тремя ходячими, я забросил за спину и, осторожно завалив за собой проход - недовольное, голодное бормотание усилилось, но разбирать даже самые простейшие баррикады эти твари еще не научились и едва ли научатся, если для этого не хватит навыка бестолково переть в одну сторону, направился к поседению. Городок-с-рекламной-брошюры. Кому их теперь продавать. Кому покупать.
Кто-то собирал в подвале кислородные баллоны, думая, что рано или поздно нас всех погубит вирус.
Секретные разработки правительства. Биологическое оружие. Инфекция.
Человечество само как вирус.
Впрочем... это все действительно было довольно самонадеянно.
Рано или поздно, но, надо признать, все должно было закончиться именно так. Или удачно, или так. И все вышло из-под контроля.
Пастораль.
По окраине заброшенной дороги растут, качая головами в такт теплому ветру, полевые цветы, из окрестных частных садов на уличную волю выбрались неприхотливые кусты и мелкая рассада, самостоятельно справляющаяся с получившими абсолютный карт-бланш сорняками, ничто и никто больше не мешает траве пробиваться сквозь первые трещины в асфальте. Солнечно и тихо. Можно даже поверить в то, что это просто какой-то уютный курортный городок, в котором начался «сонный час». Сиеста. Окна, прикрытые шторами, расстеленные возле домов покрывала, гамаки. Блаженный послеобеденный сон.
«Вечный», — хмыкаю себе под нос я.
Я не испытывал терзаний на счет случившегося конца света так... словно ждал его. Или, по крайней мере, знал, что это произойдет.
А кто не знал?
Компания занимается разработками биологического оружия и всему миру словно бы нет никакого до этого дела.
Компания варит в своих подземных лабораториях яд, который при неверном использовании может поставить точку на всей планете.
Пораженная вирусом, зараженная гнилостными массами, Земля сгинет за несколько месяцев и ничто не остановит это заражение.
Это страшнее раковой опухоли.
Страшнее лесного пожара.
И всем глубоко насрать.
Мне хочется закурить, но при себе нет ни сигарет, ни зажигалки.
Две улицы назад было фермерской хозяйство. Куры расплодились и надо бы прихватить с собой, да возиться не охота. В разгрузку не запихнуть, с собой в мешке таскать - лишний шум, но отчего-то меня действительно забавляет перспектива такого соседства. Сигнал, поступивший на рацию, не давал мне покоя, вынуждал двигаться вперед, из этого маленького городишки — что это было вообще за место? Похоже на застройку возле Вегаса, гостевые дома для постоянных жителей, уютный квартал, в котором традиционно происходят все сценарные завихрения популярных американских фильмов ужасов. Когда-то я любил эти фильмы. В детстве. Давно. Тихая жилая улица, на которой больше никогда не будет людей. Я думаю о том, что не курю, но, проходя мимо всех этих домов в сторону магазинного сердца, постоянно возвращаюсь к этому желанию. Никогда не курил, да, но может быть уже пришло то самое время, время начать активно злоупотреблять здоровьем, которое и так скорее номинальное, для галочки, нежели действительно существующее? Я мог бы рассказать, кто сейчас здоров в этом мире, на планете, где человечество уничтожило само себя со скоростью стремительно разрастающихся губительных образований, но не стал бы этого дела по огромному количеству причин, в списке которых «договор о неразглашении» стоит далеко не на самом последнем месте.
Вороны. Некоторые еще здоровы и с радостью кормятся гниющим мясом живых трупов, — пристукивая ладонью по бедру в навязчивом ритме, я медленно обошел брошенную кем-то тачку, — или крысы. Крысами тоже можно будет неплохо питаться, когда закончится еда. Хотя еды сейчас — бери, не хочу. Главное успеть унести. Ее и ноги. Я запрокинул голову, прикидывая, насколько быстро начнет темнеть и как далеко я успею уйти в таком неторопливом темпе. Обернулся. Вдали, на подъеме дороги, уже показалось три покачивающиеся, дрожащие в неясном мареве фигуры, едва ли принадлежащие разумным существам, но мне уже хорошо знакомые: именно от этой сладко гниющей троицы я бодро удирал около часа назад через заборы и ограждения, ободравшись два раза об ощерившиеся кривыми прутьями решетки, но сэкономив как минимум три патрона. То, что совсем скоро проблема встанет именно в вопросе вооружения, было понятно и самому недалекому сельскому жителю. Было бы понятно, останься еще здесь хоть какие-то жители.
Хорошо, что эта «Джек» где-то на вышке. Высота сегодня — залог жизни. Высота, позволяющая заблокировать подход и обеспеченная путем отступления. Карабкаться вверх эти твари тоже не умели. Список их способностей в принципе был сильно ограничен. Днем эти твари ходили не так уж и часто, но я на славу расстарался, чтобы взбаламутить эту троицу и пригласить их в увлекательное путешествие: все трое копошились в подвале окраинного дома, куда я прокрался в поисках какого-нибудь полезного снаряжения и здорово оживились, почувствовав вблизи человеческое, близкое и практически само пришедшее в их гнилые пасти с остатками зубов мясо. И теперь все трое тащились за мной, как собаки по следу. Но во-первых, шли они чертовски медленно, а во-вторых были еще слишком далеко, чтобы прицелиться и посносить к хренам собачьим их полупустые головы.
Биологическое оружие.
Ужас современного общества. Крик о приближающемся конце света, лезущий изо всех щелей.
Плодородная почва для книг, фильмов, сериалов, компьютерных игр, плодящих в своих мирах монстров с поразительной скоростью, соревнующихся, у кого страшнее, у кого драматичнее, у кого отвратительнее, у кого наиболее правдоподобно: смертельные вирусы, прогрессирующие мутации, патогены, грибные споры, облучение, болезни — все это лезет изо всех щелей, предлагая расклад на любой, даже самый притязательный вкус, и тебе остается только переворачивать страницу за страницей, проходить уровень за уровнем под пивко в уютном компьютерном кресле, смотреть серию за серией, посмеиваясь над тупостью персонажей, которым решительно не повезло оказаться в числе выживших, и тайно, где-то в глубине своей головы, лелеять надежду о том, что ничего из этого никогда не произойдет, что это все только выдумки фантастов и мастеров ужаса, это все рейтинги, повышение интереса публики, продажа сувенирной продукции, синхронное веселье миллионов людей, и ты открываешь новый комикс, представляя, что если случится такая катастрофа, то ты окажешься героем, ты спасешь все человечество, ты будешь стоять на крыше автобуса и отстреливаться от прущих в твою сторону хрипящих, разваливающихся на ходу оживших мертвецов и пули у тебя никогда не будут заканчиваться, а раны заживать сами собой. Да только реальность настолько дерьмовое место, что в ней все всегда идет по самому хреновому сценарию. И от всего этого дерьма тебя не спасет ни белый халат, ни «корочка» специального агента. Ничего не спасет. Ты просто оказываешься в настолько глубокой жопе, что нет смысла трепыхаться. Добро пожаловать в настоящий мир, где утечка смертельно опасного вируса, чумы двадцать первого века похлеще СПИДа и историй в инстаграмме, происходит максимально незаметно для общества. Серьезно, даже если случился бы библейский апокалипсис с конями и фейерверками, никто бы не обратил на него внимания, так что говорить про ничем не объяснимые нападения на горожан, характерные чудовищными повреждениями мягких тканей пострадавших, более всего напоминающие укусы диких животных, что говорить про спонтанные вспышки агрессии по всей Америке — даже если бы ходячие вырывались из уютных могил на центральном кладбище Нью-Йорка, это все воспринималось бы оригинальным флешмобом, а не чем-то, представляющим действительную угрозу. Только вот они не поднимались. Я снова оборачиваюсь, бросая расслабленный взгляд в сторону неторопливых, но убежденных преследователей. О, нет. Ни один из старых «покойников» не решил принять вертикальное положение, поэтому мечты встретиться лично с Мухаммедом Али развеялись как прах. И спокойнее от этого не становилось.
Рефлексы сами толкнули рукоять пистолета в ладонь, когда краем глаза я заметил какое-то движение у дверей небольшой частной аптеки со слегка покосившейся вывеской, и спустя секунду прицел верной беретты, вскинутой к согнутой в локте руке, сошелся на тощей фигуре.
Человек.
   
— Ходячих привлекают громкие звуки, — ее голос звучит спокойно и монотонно, убаюкивает, как прогноз погоды утром на шестом канале или ежедневная сводка новостей с финансовой биржи. Наверное, этим грешат все профессора, которых обычно никто не слушает и каждый собеседник это жертва, в уши которой нужно влить как можно больше информации до того, как она сбежит с резвостью молодого сайгака, — это могут быть выстрелы, разбитое стекло, сигнализация, музыка, человеческий голос, — на ней - внутренний костюм биологической защиты, комбинезон белого цвета с тонкими желтыми линиями, важными желтыми линиями. Белый цвет приносит долголетие в вашу семью, успокаивает нервы. Дзен. Этот костюм помнется, когда она влезет в комбинезон из армированной ткани, который и пуля не всякая пробьет, что говорить про гнилые зубы новоявленных живых-не живых мертвецов. Мертвецы Шреддингера, — у них плохое зрение, но отличный нюх, — и прекрасный слух. Это она уже говорила, — они способны передвигаться даже по частям, пока не поврежден мозг. Даже отрубленная голова будет хотеть тебя убить.
Этот диалог - вернее, практически монолог, происходил около трех месяцев назад. Моя память была достаточно цепкой для того, чтобы хорошо запомнить голос Елены, методично начитывающей информацию, ее интонации, плавно огибающие никем не озвученный, но всем прекрасно известный факт — всего этого могло бы и не быть. Но, наверное, этим тоже грешат все профессора. Особенно те, которые только что пустили под откос миллионы лет развития человеческой цивилизации.
Человечество - это вирус, вполне способный уничтожить самих себя.
Не нужно было ему помогать
Но я — не тот человек, кто стал бы обсуждать действия тех, на кого выпала карта работать, и уж тем более не тот, кто стал бы осуждать, открыто или тайно, их действия. Я просто выполняю свою работу.
   
— Эй, — негромко окликиваю его я, но энтузиазма не слышится ни в простом восклицании, ни во всем голосе: выводы «нового мира», развернувшегося в этом штате за считанные дни, недели, проще, чем школьная программа в гетто — больше всего проблем тебе могут доставить именно люди, которые в детстве на наигрались в исследователей и революционеров. Именно людям больше всех надо. Именно людям хуже всего удается сидеть на месте ровно.
Они бегут к бункерам, сбивая руки о герметичные двери, они разбивают витрины магазинов, пытаются спрятаться в подвалах, забираются повыше, меняют один автомобиль на другой, копошатся и убивают друг друга так, словно скорость уничтожения цивилизации недостаточно высока без их личного участия.
Фигура возле аптеки двигает встрепанной рыжей башкой.
Людям всегда больше всех надо. Они начинают звать себя пророками, новыми мессиями, президентами, мэрами, они притворяются сталкерами и ходят в «запретные зоны», они называются диггерами и лезут в шахты, где подыхают безо всякого вмешательства извне... а потом встают. И идут. С тем же молчаливым упорством, с которым методично приближаются мои преследователи.
— Я офицер полиции, — я завожу старую песню по отработанной годами легенде, которой сегодня соответствую гораздо хуже, чем обычно: количество оружия, которое я несу на себе, специфическая форма, разгрузка, которую кто-нибудь назвал бы чересчур навороченной — все это совершенно устраивало меня в новых реалиях и необходимости добраться до заветной цели, но в какой-то степени мешало контактировать с людьми. Не то, чтобы я в этом нуждался. Но к патронам стоило относиться бережливо и не тратить их на разборки, до отвала напичканные клише, как это произошло буквально пару дней назад, — здесь есть еще люди? Как ваше имя? Как вы здесь оказались?
Рация на поясе заходится кашляющим першением и, опустив одну руку, я выключаю ее, обрывая попытки передачи.
Все мы здесь теперь, как на здоровенной подлодке, пробоину в которой усиленно игнорирует вся команда.
Практически вся.
[AVA]http://i.imgur.com/taPNaef.png[/AVA][NIC]Agent Crane[/NIC][SGN]use just once and destroy
[/SGN][STA]negative creep[/STA]