Всё было просто обязано вернуться обратно. Люди никогда, сука, не меняются, продолжая оставаться всё теми же тварями, куда их не помести. Можно сколь угодно расположение менять, других людей вокруг ставить, работу, внешний вид — что угодно, ничего из этого эффект никогда не возымеет, если внутри тебя теплется нечто чёрное и вязкое, нечто мерзкое и дурное, такое, что ты сама ненавидишь и прикрыть пытаешься. Стараясь ходить, не пропуская, на все собрания, мило улыбаясь другим таким же пропащим, чётко соблюдая все предписания и советы спонсора, убирая из своей жизни всё деструктивное, сосредотачиваясь на выстраивании чего-то лучшего, червоточину из груди не выведешь, она никуда не денется, она будет ждать; она, сука, продолжит ждать своей участи, она знает, что её время ещё наступит, она обязательно восторжествует, когда ты дашь слабину.
А ты обязательно дашь слабину.
Потому что слабая и никчёмная. И ещё, конечно же, глупая.

Врать себе я, конечно, мастак; изворачиваться, никак не признавая один простой факт: я, Тэсса Лэнгдон, ёбаная наркоманка и навсегда ею останусь. Все эти месяцы трезвости — пустяк, незначительная вспышка благоразумия, которой, как и всему, приходит конец. Конец приходит со звонком одним вечером, на который не было запланировано ничерта, кроме исступлённого просмотра телека: Мэтт на смене, в коммуналке ничерта не проиходит, все друзья заняты своими жизнями; как итог — лёгкое и быстрое согласие приехать к Освальду, старому другу, с которым когда-то ширялись. Я не собираюсь херить всё то, что так упорно выстраивала — уверяла я себя по дороге, никакого ширева — только общение.
Никакого общения — только ширево.
Я собираюсь быстро, прощаясь с тупой кулинарной передачей, в которую пялилась последние полчаса, воюя с огромной пачкой кукурузных чипсов и засохшим гуакамоле, которое фактически отдирать от банки приходилось — мои максимальные кулинарные изыски; снова прохожусь освежителем воздуха по комнате, провонявшей гарью, после ритуального сожжения вещей бывшего, распихиваю по карманам сигареты, телефон и кое-какую наличку, которой теперь водилось чуть больше, чем обычно. Наркоманка во мне подсчитывала всё в дозах героина, марках и колёсах, слова «доллар» в чистом виде и неподдельно-истинном значении для меня уже давненько не существовало; переучиться не получалось, да и, как выяснилось, особо незачем было.
Всё возвращается на круги своя.
Всё приобретает прежнее значение, трезвость изчезает, утекая куда-то в прошлое, после себя оставляя одну из многочисленных засечек в памяти: «ты снова нихуя не смогла». Нихуя не смогла довести до конца, настоять на своём, отказаться от того, что предлагали, сделав тяжлый выбор в пользу лучшего будущего, сдаваясь под натиском желания по вене пустить более лёгкий выход из ситуации. Быстро и просто. Почти без последствий. И, главное, никаких усилий, только вену найди.

Дни у Гинзберга — плотный сизый туман от сигарет на кухне, новёхонькие отметины на предплечье, застывшее выражение лица и десять пропущенных от брата, ещё пять от Мэтта. Я игрнорирую происходящее, возвращаясь в прежний мир с таким рывком на старте и скоростью, будто и не уходила никогда; он принимает, как родную, как заблудшую душу, как потерянную дочь, как исчезнувшую месяцы назад девушку — её уже никто не ждал и считали мёртвой, успев похоронить на кладбище трезвости и сухой безвусности мира-без-ширева, её возвращение — долгожданный сюрприз. Я снова почувствовала себя на своём месте. Здесь и только здесь нужна и необходима, здесь и только здесь счастлива. Мобильный истошно вибрирует где-то в углу, пока я, голову на стащенную на пол подушку опрокинув, разлеглась, упираясь взглядом в потолок; квартира Оззи совсем не такая, как моя, совсем не такая, как притон, в котором ширялись с Шоном, в ней куда больше всего, стены не голые бетонные пасти, готовые сожрать тебя, мелкую, мебель не скудные плевки, расставленные по углам, пол не заблёванная лужа; здесь куда приятнее и безопаснее. Первая волна отпускает быстро, и я залипаю на мелкие предметы, на которые натыкаюсь взглядом, выслушивая истории друга о их происхождении; мотаю на ус и живо отвечаю, так, будто это самое интересное, что в жизни слушать приходилось.
Пятнадцать пропущенных от Уэса. Восемь от Мэтта.
Смс: «привет, перезвони, где ты?» от Мэтта; «курица, ты где нахуй» от Уэса.
Мобильный похоронен под стянутой с себя затёртой футболкой.
И плевать. Всё это уже абсолютно не важно, всё это — покрытое тонкой матовой плёнкой прошлое, упакованное куда-то в коробки, сложенные в гараже, на антресоли или на чердаке. Всё это уже не про меня и не со мной, я — сиюминутное здесь и сейчас, закованное в тёплые руки Освальда, которые умело вгоняют в вену иглу. Никими флешбеками не мучаюсь, о том, через что пройти пришлось не вспоминаю — хуйня собачья всё это, по трезвому мучалась гораздо больше, гораздо чаще, теперь-то и думать толком не могу, выудить из памяти глубоко спрятанные там картинки про смерть сестры или уход Шона не выходит, да я и не стараюсь. Ни к чему травить себя, уничтожая всеми этими воспоминаниями, ни к чему проходить через них раз за разом, сидя в кругу чужих тебе людей и рассказывать, считывая на их лицах не то презрение, не то разочарование. Легче и лучше на полу знакомой квартирки ютиться, спрятавшись от окружающего мира, кутаться в тонкий плед и не думать ни о чём.
Вдвоём запасы Оззи мы приканчиваем быстро. Быстро опустошаем бар, прикладываясь к бутылке в промежутках между всем остальным, что в себя запихать силимся. Заканчиваются даже блядские сигареты. Меня нарекают за главную, пока друг отправляется за "покупками", а я замираю всё в той же позе, в которой меня оставии. Есть совершенно не хочется, пить тоже, хочется одного — очевидного, но ждать приходится, хоть и привычка такая с годами нищебродства так и не выработалась, поэтому вне себя от нетерпения по квартире перекатываюсь, в поисках хоть чего-нибудь более интересного, чем моё собственное общество.
Двадцать пропущенных от Уэса. Всё те же восемь от Мэтта.
Нахожу телефон, когда натыкаюсь на свою футболку, в попытке одеться обратно. Он начинает вибрировать прямо у меня в руках. Раздражение начинает вибрировать где-то под ложечкой. — Да. — я снимаю трубку, прикладывая её к уху, и раздражённо выплёвываю псевдо-приветствие. На той стороне линии Уэс, которому, видимо, что-то срочно понадобилось, раз так настырно вызванивал; мы не виделись с самого выпука альбома, моей оставленной в прошлом серой и трезвой жизни. — Я у Освальда, мы тут это, кхм, развлекаемся, — к концу предложения голос преобретает нездорово-игривый оттенок, который даже загасить не пытаюсь; кузен знает, что я ширялась, видел меня во многих состояниях, в том числе и обдолбанной, знал и о том, что слезала, держась долгое время подальше от всего этого. Его не воспринимаю угорозой, не думаю о нём, как о человеке, который будет пытаться меня остановить или оградить, как того, кто попытается меня воспитать. Для меня всё тот же мелкий братишка, не смотря на то, что давно уже на две головы выше. Разговор не клеится, не принимает ровную и плавную структуру, обрывается почти сразу после моей фразы и я так и не узнаю, чо он собственно мне названивал. Пожимаю плечами, и откидываю телефон в сторону. Мэттью я перезванивать не собиралась.
d r e a m ,   d  r e a m   a g a i n   i n   y o u r   w a y
a l w a y s   k n e w   t h a t   y o u   w o u l d
https://i.imgur.com/bmOptj3.gif https://i.imgur.com/rUWs8D5.gif
l o s e   y o u r s e l f   t o   t h e   s c e n e
x   x   x   x   x  x  x   x   x   x   x   x   x   x
Гинзберга нет уже долго, я нахожу парочку поломанных сигарет, закатившихся под диван, и закуриваю, в надежде скоротать хоть немного времени; оно, как назло, принимает свою наихудшую испостась, течёт медленно, как густой мёд, не оставляет надежды себя незаметить и со скуки не сдохнуть. На визит брата, уж тем более сюда, совсем не расчитываю, поэтому и не жду совсем, удивляясь, когда, дверь распахнув его за ней вижу. Радуюсь на секунду, — хотя бы он моё одиночество скрасит, хоть он развлечёт. А может у него и вовсе есть эйч? Ведь, помню, когда-то ширялся тоже.
— Здарова, ты чо тут, — обрываюсь на полуслове, потому что встречаюсь со злобным взглядом, смотрящем на меня сверху-вниз. Его происхождение совершенно не понимаю, его происхождение для меня — загадка; гнев Уэсли никогда не видела, к тому же, обращён на меня он никогда не был, нет, я конечно знала, что он конченный, других, в конце концов, в нашей семейке и не водится, но никогда таким не представляла. Да, поубивал приличное количество народу, да сидел, ну и что, я что ли не промышляла тем же? Кто же из нас идеален, камон? Уж точно не представители нашего рода, избитые жизнью и собственными демонами, не лучший подвид человека, ни разу не sapiens. Я висну безвольной грушей, когда меня хватают за грудки, резким движением сокращая расстояние между нами, для него — один шаг. — ты чо делаешь, ебанутый? — застревает где-то на пути к пространству, встаёт костью в горле, когда задыхаюсь, роняя голову назад.

Привет из прошлого является блядской издёвкой, плевком в лицо, чем-то, во что поверить едва ли возможно, потому что смех вызывает скрипучий, мгновенно отзывающийся болью в горле, встаёт на пороге, застревает в дверях, огромной фурией, ураганом, призванным моё крохотное настоящее изничтожить, а меня вместе с ним увести в далёкие дали, не имеющие ничего общего со страной оз: вместо дороги из жёлтого кирпича — нить кровавой слюны на линолеуме, вместо доброй волшебницы — соседка, не подяющая носа из-за двери, прекрасно слыша каждый мой сдавленный крик, зато в остальном по канону: мозгов нихуя как у страшилы, храбрости нихуя как у льва, сердца нихуя как у дровостека — полный, мать его, комплект. В лапищах Уэса тощее тельце свисает, как груда костей, сопротивляться бесполезно, он сильнее, выше, быстрее, как ебучий олимпиец, да и, кроме того, он — трезвый, во мне бурный коктейль из найденного огрызка косяка, трёх сигарет и остатков геры; его силы совсем не равны хилым моим, даже если представить прочие равными, я в проигрыше, уже заранее, я на десять шагов назад отступила, совершив ошибку и открыв дверь. В прошлый раз такой визит обернулся грудой подарков (читай — хлама, потому что на бабки и гер обменять никак нельзя было), в этот раз может закончиться грудой моих костей.
Суть претензии предельно понятна, считывается влёгкую, напрягаться не надо, всё как всегда: «зачем ты села на героин». «Зачем, Тэсса, зачем? Почему, как ты могла, ты же слезла, ты же  и з б а в и л а с ь  от этой зависимости». Нихуя я не избавилась, от геры избавиться не возможно, покуда в мозгу зудит воспоминание о том, как было хорошо, о том, как было просто, мать его, охуенно, когда вогнала положенную дозу; это воспоминание перекрывает всё, что случилось в другие разы, неудачные: нахуй перекрывает убийство сестры, отсос дилеру, передоз, мериаду ссор с лучшими друзьями, — всё это теперь пустышка, черно-белые кадры дней, которые я и не вспомню, покуда вену нащупать могу.
Кажется, что выдержу немного, что ещё один удар и упаду замертво — настолько меньше его, настолько безжизненно выгляжу, впалыми щеками собирая тени, но на деле же знаю — ему придётся постараться как следует, приложить большую часть своих сил, чтобы вытравить из меня жизнь, чтобы выдавить как из тюбика, до конца, всякий дух и острое желание жить, пробуждающееся, отчего-то, только в такие моменты; только в такие моменты собственная задница дорога, только в такие моменты жить хочется, как пиздец. Я бы могла соврать, могла бы рассыпаться в извинениях, намотать на кулак сопли, назвать себя жалкой, несчастной, тошнотворной дурой, которая просто сорвалась, просто ошиблась: всё это ошибка, Уэс, просто нелепая ошибка; я ошибка, Уэс, я; я просто не смогла, не удержалась, это же так трудно! так тяжело!
‹  ‹  ‹  - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -
i  '  v  e    s  e  e  n    t  h  a  t    l   o  o  k
i  n     y  o  u  r    e  y  e  s
i  t    m  a  k  e  s   g  o    b  l  i  n  d
- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -  ›  ›  ›
ты же должен меня понять, братец. Но все извинения и стенания застревают в горле, не вырываясь наружу, им мешает из ниоткуда взявшаяся гордость, вставшая на пути; мне вдруг стало до боли обидно. Это чувство проношу красной нитью сквозь каждую свою эмоцию, потребности, которыми это диктуемо, кричали одно, повторяя вновь и вновь, обводя жирной линией свой мэсседж: защити свое право принять эйч, тебе нужно его принять. Расчитывать на Освальда тактика глупая, наивная, могла бы замереть, ожидая, когда он придёт и со всем разберётся, поставив настырного Страуда на место, но быстро отметаю это даже как потенциальный вариант. Брат настроен решительно, он хватает за шею, тащит за собой вглубь квартиры, прокладывая себе пространство для манёвра самостоятельно, я кричу и ругаюсь: «отпусти меня, ёбаный ты мудак!» — брыкаюсь, пытаясь вырваться, а ощущение такое, будто со стеной борюсь, бросаюсь не неё, холодную и гладкую, к состраданию стены взывать бесполезно, молить, пусть даже на коленях о пощаде — тоже. Тебе ничерта не поможет. Моё шипение перемежается с его криком, мои хрипы с его звонкими шлепками по моему лицу, образую причудливую симфонию звуков, до которой никому нет дела.
Бросаюсь в сторону, как только его ладонь соскальзывает с моей шеи, хотя бы попытаюсь улизнуть, раствориться за парой дверей, на балконе, а после на балконе соседа, к дверям бесполезно — там огромной махиной всё пространство застилает худощавое тело кузена. Предпринимаю нелепую попытку скрыться, избежав всех этих разборок, но он вовремя меня за ладыжку хватает, притягивая к себе. По мне волнами расходится удивление, отражается на лице распахнутыми потерянными глазами и открытым ртом; в голове никак не складывается этот образ брата с тем, что я о нём помню. Совсем не миролюбимый и не терпеливый априори, но всегда, мне казалось, похуистически к выбору моего жизненного пути относился, никогда за россыпь язвочек на сгибе локтя не отчитывал, никогда за кровоточащие ноздри пизды не давал, пару раз даже надвоих косяк давил. Мне казалось, что у нас взаимопонимание, я не осуждаю и не отчитываю его за его ошибки и проёбы, а он не трогает меня: максимальное принятие, минимальная забота, микроскопическое участие. Желающих помочь, в их собственном понимании этого слова, у меня и так хоть отбавляй: Фрэнки и Билли хватает с запасом, от них себя отрезать получилось, пропав с радаров и не обращая внимания на звонки, а с кузеном я проебалась сама.
На его лице — чистый неподдельный гнев, в его глазах пустота чащоб, его ладони вновь и вновь сталкиваются с моими щеками, он силится не обратить ладони кулаками, силится не забить меня до смерти — ещё не убил героин, значит убью я, — не придушить меня цепким капканом длинных пальцев, пока трепыхаюсь в его руках, словно кукла. Всё, что есть ещё во мне — это обида. Обида на то, что он вдруг провозгласил себя вправе нравоучениями меня пичкать, исправлять меня, ломая под собственные представления о нормальной кузине — никто не обещал, что я буду нормальной; всё это тянется с самых моих юных летов — каждый встречающийся на пути упорно повторял: ты, блять, какая-то неправильная, всратая, сломанная, ты всё, мать твою, делаешь не так. Всем им с шипением и пеной у рта доказывала, что их это не касается и они мне никто, плюясь ядом и надеясь, что он их плоть насквозь прожжёт. Никогда не думала, что доказывать придётся и Уэсу.
n  o  w  h  e  r  e    t  o   r   u  n     f  r  o  m
a  l  l    o  f    t  h  i  s    h  a  v  o  c
n  o  w  h  e  r  e    t  o   h  i  d  e    f  r  o  m   a  l  l    o  f
https://i.imgur.com/3yuSsiz.gif
t  h  i  s    m  a  d  n  e  s  s
- - - - - - - - - - - - - - - - - - -  ›  ›  ›
— А ты вообще с чего взял, что тебя это касается? — шиплю на него, пытаясь приподняться, руки к пульсирующим щекам не прикладываю, дорожку крови от лопнувшей губы не вытираю, всё это кажется движениями жалостливыми, движениями того, кто заранее проиграл, просто приняв факт того, что ранен; нет, я не покажу ему, как горит каждая клетка моего лица, не дам ему насладиться возмездием, которое он учинил, я это дерьмо проглачу и выдам самое равнодушное и едкое: «пошёл ты нахуй, братец».
А он просто продолжит, оставляя отметину за отметиной на лице и руках; я буду стараться уворачиваться, чтобы ему больше сил приложить пришлось, царапаться в ответ, иногда умудряясь оставить хиленький удар на том, докуда дотянусь, брыкаться, стараясь из хватки его вырваться, а его это как будто бы заебёт, он как будто бы ждёт уже, когда вырублюсь, прекращая сопротивляться, но сил во мне куда больше, чем кажется, живуча, как блядский таракан, воспитанная трущобами, от меня избавиться трудно. Украдкой поглядываю на входную дверь, питаю надежды юркнуть в неё и смыться отсюда подальше, но для этого нужно, чтобы Уэс хватку потерял, чтобы ослаб, чтобы устал хоть немного. Я дёргаюсь в противоположную сторону, отскакивая на пару шагов, он накрывает меня лапищами тут же, а я только надеюсь, что его дыхание хоть немного собъётся, — моё же уже давно как исчезло.
Уличаю момент, всё внимание последних пары минут сосредотачивая на тонкой щели незакрытой двери, собираю все силы, что имеются, и дёргаюсь неестественно, отталкиваясь от пола и ускорения себе придавая так, будто от этого моя жизнь зависит — а так оно, возможно и есть. Я выскакиваю в холодную сырость подъезда, я слышу его крики и шаги сзади, я будто в ебучем ужастике — только не оборачивайся. Бегу наверх, надеясь скрыться вовремя, притаившись за ступеньками, пока Уэс логично вниз помчится, решив, что я нырнула туда, но неуспеваю, конечно же, блять, не успеваю. Силы наиздыхании, тело ломит, дыхание нормальное всё ещё не грозится вернуться. Он замечает меня по промелькнувшим кедам; я корю себя за медлительность.
— Сука-сука-сука — шепчу сквозь зубы, когда поднимаю глаза наверх, встечаясь с парой пустых голубых стекляшек, включённых в острое лицо моего кузена.

Героями второсортного фильма ужаса скачем по лестнице, путаясь в ногах и ступеньках; описала бы как в подобном фильме, что чувствую его морозное дыхание на своей шее, что каждый шаг его тяжелой поступи отзывается в сердце паузами между биениями, что слышу каждое его слово, которым поддразнивает — только вот мы не в фильме. На нём нет вытянутой чёрно-белой маски с неестественно искажённым ртом и чёрного балахона, нет даже кожанной перчатки с лезвиями и полосатого свитера, нет бензопилы и хоккейной маски, зато есть режущая глаз ненависть, нечто пугающе-животное, что пробудилось в нём при мне впервые; я каноничной типичной жертвой прыгаю через ступеньки, выдавая себя каждым чёртовым движением, вся — воплощение неловкости, сбивчивости и страха. Я не должна его бояться, а он — представлять угрозу; так, наверное, в обычных семьях, где кузены веселятся и смеются друг над другом, где всё на двоих и каждый праздник — это побег из за стола взрослых и мягкий форт из старых колючих пледов и подушек с комкавшимся синдепоном, где друг друга воспитывают и оберегают, указывая мягко на неверно выбранный путь.
Но ждать подобного — сущая наивность.
А наивные не выживают.
Выживают те, кто может вскочить вверх по лестнице и скрыться в темени подъезда незамеченным, те, кто умеет держать язык за зубами и правдоподобно пиздеть. Те, в чьей жизни нет Уэсов Страудов.
▼ ▼ ▼ ▼ ▼ ▼ ▼ ▼ ▼
i t ' s   u n r e l e n t i n g
i ' m   r e a d y   f o r   t h e   e n d
i f   i t   m e a n s   t h a t   a l l   o f
▲ t h i s   w i l l   e n d ▲
Он хватает меня за руку, вероломно поглощая пальцами податливую кожу; моя первая реакция — дёрнуться, вернуть себе своё, присвоенное и завоёванное — именно так я себя чувствовала, когда кто-то принимался меня воспитывать, когда кто-то своим долгом считал научить эту жизнь жить, — будто захваченный плотоядным вирусом организм, медленно разлагающийся и теряющий контроль над собой, будто кто-то нагло и бессовестно по куску от меня отрезает понравившемуся, распростроняя длинные лапищи опухоли по каждой клетке тела оставшегося; первая реакция глупая, опять же — наивная, но неподдельно инстинктивная, не могу ей противиться, когда дёргаюсь и тяну руку на себя, чтобы выдрать, если будет надо — то с корнем, половину он может оставить себе. Хруст смешной и вызывает хохот. Он похож на хруст от подгоревшего печенья с шоколадной крошкой, которое насильно сувала нам под нос наша тётка в детстве.
Хруст — воспоминание. Созвездие похожих звуков, проносится сквозь всё прошлое с пометкой Уэс (Трой — уже давно привыкла, но внутри воспоминаний всё ещё трудновато).
Хруст надломанного зуба, когда на спор пробую откусить что-то засушенное и полумёртвое, найденное в квартире нашего сумасбродного дяди. Уэс уверял, что это морской конёк, а после смеялся, что это наверняка чей-то обезвоженный и ссушеный член.
Хруст тарелки подсохших хлопьев, которые уплетаем, сидя за высоким дубовым столом в моём доме, когда кузен с матерью приезжали к нам погостить, мы с ним силимся поскорее дожевать и убраться подальше от извечных ссор наших пытливых матерей, но нас вновь и вновь тянут за рукава длинных кофт не по размеру, заставляя остаться вместе со всей семьёй (нелепое и ебаное слово «семья» не применяемое к нам ни в какой из своих испостасей).
Хруст старой двери, безуспешно запертой, которую исступлённо дергаю, пока рядом стоит подросший брат, в котором мало общего с воспоминаниями нахожу; высокий тощий чувак с рюкзаком за спиной и россыпью татух на каждом участке тела; выдают только торчащие светлые волосы из-под кепки и лыба во все тридцать два — обезоруживающая визитная карточка моего двоюродного брата.
Хруст подсунутого вместо яблока лука в карамели, на каком-то дурацком фестивале, куда заявляемся вхлам укуренные, а после недовольный тычок в мой бок и ругательства перемежанные с гулким смехом.
Хруст кости моей руки, который, отталкиваясь от стен, разносится по всему блядскому подъезду.
Вслед которому торопится оглушительный визг перемешанный с хрипом.
Рука повисает безвольной ниткой, ровно посерединке разломанная; захочешь, кажется, возьми, прокрути на все 360 да оторви кусок, кожа с готовностью поддастся, только усилие приложи. Её другой рукой придерживаю, будто та способна от дуновения ветра развалиться к чертям, раствориться в затхлом подъездном воздухе, с нелепой культёй меня навсегда оставив. Как только пальцы свои разжимает, я падаю на месте, где стояла, прямо на ступени, крик тихнет, регрессируя в всхлипы и хрип. Как бездомная кошка, с которой игрались хулиганы, накручивая на хвост нитку, привязывая железные банки, и выкручивая крохотные лапы, сижу, свернувшись на узкой ступеньке, пряча лицо в коленях и спутанных волосах, и зализываю раны, бережно поддерживая сломанную руку.
Блядский ты Уэсли Страуд.
Тихонько поднимаю на него глаза, они красные, зарёванные и полные отчаявшейся ненависти, бессилия и поражения. Он смотрит сверху вниз, с позиции беспрецедентного победителя, подтверждает свою победу, когда я дёргаюсь вслед его неаакуратному движению, призванному совсем не новую отметину на моём ебале оставить. Я дёргаюсь на каждое его движение, как забитое животное, поджидающее атаки, я — оголённый провод, порезанный, на мелкие нити разобранный, скрученный, треснутый, защитить меня нечему, некому, напряжение каждой клетки выливается в дрожь. Он подаёт голос первым, выдавая ядовитые фразы, отчеканивая их языком так, будто заранее репетировал; будто говорил их уже не раз, будто только об этом и думал всю жизнь, будто к этому и готовился.
«Мне похуй, что ты ширяешься» — спасибо. Искреннее и человеческое.
«Не смей пиздеть мне» обрывает всякую рациональность в осмыслении его слов. Не смей пиздеть мне, как безотлагательный приказ. Как завет. Как ебучая заповедь.
Уэс, сука, Страуд. Если бы я верила в бога, ты стал бы последним на место его претендентом.
— Да кем ты себя, сука, возомнил, — сквозь зубы, яростно, но тихо, бесстыдно в глаза заглядывая, поднимая две щуренные полоски наверх; вопрос риторический, ответа на него не жду, и так ясно, что взял кузен на себя слишком дохуя, прикрываясь только, в отличие от всех остальных, не заботой, а уязвлённым самолюбием. Ему просто, блять, не понравилось, что я ему напиздела.
Я не хочу раскалять, я не жду продолжения и не жажду отхватить ещё, но слова сидят едким ядом в мозгу, с желанием терпким вырваться нахуй, вылиться бесконечным потоком, избавив от зудящего ощущения недосказанности.
Набирает кому-то, на мои слова особенно внимания не обращая, отходит в сторону, силится не смотреть, из поля зрения меня вытравить, как помеху, как отвратительное зрелище, а я, растёртым плевком на бетоне обшарпанной лестницы продолжаю сидеть, щетинясь и сжавшись до размеров микрочастицы, чтобы только не тронули, чтобы только вздохнуть дали, чтобы только больше не мучали. Убраться бы подальше, сбежать, справившись самой с раной — обмотать старым, постиранным в раковине желтушным бинтом, зафиксировав руку куском дсп, — максимальная первая помощь, зато хоть какая-то. Идти в больницу не собиралась, даже звонить Билли или Фрэнки, пришлось бы под суровыми пытками выдать предысторию перелома и ссадин по всему лицу, а я не осбиралась стучать. Даже на такого ублюка, как Уэс.
Потому что это семейное.
Потому что лучше такая семья как ёбаный Уэсли Страуд, чем совсем никакой.
— Иди на хуй. — говорю я, уже громче и отчетливее, но говорить всё равно из-за разъёбанной губы трудновато, до чёткой артикуляции далековато, до внятной речи тоже. Но эти слова даются легко.
Знаю, что всё равно догонит, знаю, что вновь схватит за щиколотку, за плечо, за кисть, и вернёт на удобное и нужное ему место, попыток поэтому и не предпринимаю, — бесполезно, только силы потрачу. Курить хочется отчаянно. Ещё больше — вмазаться.
Терапия пиздюлями — так себе способ.
По ступеням поднимается рослый мужчина, он здоровается с Уэсом формально, кивком, брат кивает на меня, предлагая осмотреть руку. Я сжимаюсь до размера наночастицы. Мне не хочется, чтобы кто-то смотрел мою руку. Мне хочется свернуться калачиком в тёмном и маленьком месте, где никто достать не сможет. Где никто не сможет дотронуться. Сбежать, убраться отсюда; раствориться нахуй в пространстве и никогда больше не проявиться в этой параллели, без сожалений променяв этот мир на другой, по-лучше.
Мужчина подходит ко мне, он серьёзен и деликатен, он не смотрит жалостливо на меня и не смотрит с удивлением на Уэса, значит, это, наверное, не первая их встреча, — в который раз, интересно, он вот так приезжает, чтобы подлатать избитых и искорёженных Уэсом? Пытаюсь сопротивляться, но не выходит, он с лёгкостью в тёплые пальцы забирает моё предплечье. Осматривает, легонько проходясь по нему, ничего не спрашивает и не уточняет, всю боль выдаёт мое ебало — его перекашивает каждый раз, когда мужчина добирается до места перелома, сковывает судорогой, а изо рта вырывается сдавленный вопль.
Ебучая боль. По шкале от разбитого лица до прострелянной ноги, где-то на семёрку.
Он заключает очевиидное — перелом. Он достаёт из портфеля всё необходиоме для гипса, обменявшись кивками со Страудом.
А я продолжаю думать о дозе, или, хотя бы сигарете. Тихое: «у вас есть закурить?» — по отношению к незнакомцу, в сторону брата не смотрю, по-детстки обиженно исключая его переменную из этого уравнения. Брать из его рук ничего не хочу, находиться рядом — тоже. Мужчина протягивает сигарету и зажигалку, я закуриваю целой левой, пока над правой манипуляции проворачиваются нужные. На фильтре кровавые пятна с губ. Я сплёвываю прямо на пол, надеясь избавиться от этого глязного металлического привкуса.