look,
i didn't power through the struggle
j u s t  t o  l e t  a
little trouble
knock me out of my position
   
Куэйд — славный парень.
Он был отличным другом, хорошим отцом, превосходным любовником, но отвратительным бырагой,
А еще он был черный.
Мы уже не в пятидесятых, но это до сих пор накладывает свой отпечаток.
Я отрешенно смотрю на то, как комья свежей после дождя, жирной земли с дробным стуком падают на лакированную крышку его уже до конца погруженного в яму гроба, слышу, как где-то совсем неподалеку кричит, срываясь на отчаянный вой, какая-то незнакомая женщина, закуриваю помятую самокрутку, добравшуюся со мной до этого скорбного места — при всех его зеленых лужайках, каждую хоть на рекламный проспект, да аккуратных плитах с выдолбленными в них именами и датами — от самого дома, из дверей которого я выходил всего каких-то пару часов назад, смолю ее теперь между пальцами и вспоминаю, как много лет назад мы с Куэйдом делили такой же помятый и криво скрученный неумелыми руками косячок в школьном туалете, и тогда все это только начиналось, тогда было много планом и амбициозных идей, тогда мир казался широким, доступным, полным красок, а теперь на деревянный гроб падает земля, кажущаяся в закатном солнце черной, и все вокруг мнится таким неебически далеким, что хочется или накуриться до отвала башки, или жестко приложиться к бухло, или завалить пару шлюх, что там еще в приличном обществе полагается делать на поминках старого приятеля, все встречи с которым ради его же блага стоило оставить все там же, в гулких вечерних коридорах средней школы или у магазина на колесах с мороженым, снеками и сигаретами поштучно для тех, кто старше четырнадцати. В то время наши дороги ведь смогли как-то успешно разойтись, расщепиться в стороны как-то параллельно — и вроде город не такой уж большой, Филадельфия куда не пойди и за каким поворотом не посмотри, один сплошной клоповник с улицами, заваленными дерьмом, а гетто — мать его — и того меньше по размерам и, может быть при очень удачном демографическом скачке в среде образованного населения, даже по объемам, но если нам столько лет удавалось не пересекаться даже на соседних улицах, то либо у меня почти всю жизнь были неверные представления о реальной протяженности местных улиц, либо есть все-таки какое-то хитрое и непонятно как работающее дерьмо, вроде удачи, провидения и всякого такого, о чем любят рассказывать карточные шарлатаны, собирающиеся поближе к центру города каждые выходные.
Но в какой-то момент удача — или что там было — его подвела.
Потому что не надо связываться с наркотой, конченый ты мудак.
Потому что не надо, блять, лезть, не зная, как потом будешь расхлебывать.
Но Куэйд всегда был себе на уме и теперь лежит в могиле на городском кладбище и хорошо еще, что его родственникам хватило на всю эту мишуру денег. Хреново только то, что у него в принципе были родственники. Есть что-то дебильное в том, чтобы связываться с криминалом, когда у тебя такая роскошная сисястая жена и малолетний ребенок с глазами на добрую половину лица? Совершенно точно, только Куэйду что тогда не помогли мои советы, что сейчас в силу определенных обстоятельств тоже не помогут.
Я стараюсь уйти с кладбища поскорее. Все равно никого здесь не знаю, друзья его какие-то, может родня, может коллеги, сочувствующие, участливые — я успеваю свалить до того, как хоть один из собравшихся бросится мне на грудь или завалит расспросами о том, что нас связывало, как часто мы подписывали друг другу рождественские открытки и куда ездили на рыбалку. Дерьмо собачье. У нас самокруткой есть и более полезные для настроения и сопутствующего ему хорошего пищеварения дела.
Я не знаю в лицо того, кто подстрелил Куэйда — и надеюсь никогда не узнать об этом.
Он был хорошим парнем.
Тупым, но по-своему славным.
Мне, прямо так сказать, не полагается по роду жизненных занятий проявлять какие-то разлагающие чувства, типа там привязанности, чрезмерного интереса к чужой жизни без гарантий наживы, вот это все, что в какой-то момент приводит к долгим посиделкам на кухне под аккомпанемент техасского самогона и засмотренного до дыр фильма на телеке. Мне надо толкать людей в непроглядную жопу этого мира, откуда они не выберутся уже ни с помощью, ни без, и в этом деле я — уж не нахвалить бы себя сверх меры — достиг определенных высот. Может, чуйка какая. Или талант врожденный, не знаю, но если я топчу эту землю своими обеими ногами, то значит преуспел получше многих. Да, я поздно начал — в последних классах или около того, многие барыжат чуть ли не с пеленок, так их послушать — но зато где я теперь, а? И отлично себя чувствую. Нигде не болит и совесть не грызет.
Я провожу ночь в компании пары шлюх и нескольких бутылок, отличную ночь, после которой становится насрать и на кладбище, и на моральные терзания, просыпаюсь под стройными ногами блондинки с рабочим ртом, слушаю забористую черную читку родом с Ист-Сайда, и все налаживается само собой, работа идет, жизнь мчит — тут за своей задницей надо следить, а не ныть и развешивать по силиконовым сиськам сопли о покойном школьном приятеле. Ну, да, мы тогда много времени проводили вместе, часто общались, зависали где-то, а потом он пошел учиться дальше, а я остался здесь. И, черт возьми, я ни о чем не жалею. А он? Как ему было в последний момент? Он видел стрелявшего, он понимал сам, где проебался? Где лажанул так, что его надо убрать? Не на ту территорию ты залез, Куэйд, не на ту — но не мне тебя судить. Уж мог бы и потрудиться отрастить башку к своим-то годам, да поставить ее себе куда-нибудь в район шеи, чтобы хоть видимость мозгов создавала.
Вечером у меня встреча — надо бы привести себя в чувство после пары дней загула и возвращаться к своей предпринимательской жилке. О, как звучит-то. Встреча важная, хотя и не крупная, отчитаться там по-мелочи, обсудить всякое, расставить приоритеты на грядущие недели и уж все-таки поприветствовать важную птицу, а то там тоже можно легко попасть в немилость и кончить как придурок Куэйд — и насрать всем будет, что причины разные, заслуги не сравнимые, итог-то один. Я вот пока не собирался паковаться в деревянный ящик, мне и так хорошо и достаточно сытно.
Конец дня встречает сыростью на улице и неприятной духотой, но отказаться от встречи нельзя — это прямо верный шанс опуститься до уровня тех, о ком пишут душераздирающие некрологи в местной газетенке на последней странице. Поток прохожих редеет, все разбредаются по домам, а я иду себе с заевшей в голове музыкой на оговоренное место, и на душе приятно — та девица с ночного кутежа была чертовски похожа на чирлидершу, которую я хотел еще в школе трахнуть. Чертов Куэйд своей смертью раззадорил воспоминания, да так, что теперь так просто не отмахнешься от них, либо реализуй, либо онанируй.
Я приветственно киваю.
Онанизм — развлечение для нищих и калек.
Я закуриваю третью сигарету из пачки.
Душно, сегодня вечером реально хуже на улице, чем было вчера.
Краем уха я слышу чьи-то шаги — не оборачиваюсь, только голову поворачиваю, мало ли кто-то знакомый — но вижу только долговязую фигуру, лица даже не разобрать, фонарь слепит. Раздается глухой, мощный хлопок. Душно, но зябко одновременно как-то. Я ежусь. Хлопок повторяется. Я чувствую, как белая, только что из стирки футболка тяжелеет, намокает в районе груди и опускаю взгляд.
   
Картинка, как с аэросъемки.
Покойник, еще не осознающий, не верящий, не принимающий произошедшего на веру, как делал, может быть, на протяжении всей своей скотской жизни, медленно поднимает руки вверх, пытаясь дотянуться холодеющими пальцами до расплывающегося по груди кровавого пятна с небольшим, до хирургического точным по форме, круглым отверстием от вошедшей в плоть пули, оставившей после себя месиво из кожи, мышц, костей, нервных пучков и ошметков подкожного жира, тесно спаянного раскаленным металлом вместе с волокнами от футболки, вбитыми вглубь дыры, хватается за воздух, по-рыбьи открывая рот, неловко подворачивает левую ногу, теряя равновесие и, наконец, падает мешком на темно-серый асфальт с надежно прибитой недавним дождем пылью. К тому моменту, как он оказывается на земле, я успеваю еще раз нажать на курок. И еще раз. И еще.
Кодеин, водка и гашиш.
Моральное гетто.
Сцена, как из гребанной «Судной ночи».
Новая пуля находит свое место и второе тело падает на асфальт, загребая ногами размокший в не успевших высохнуть лужах бумажный мусор, пытаясь то ли бежать, то ли ползти, да, сука, это инстинкт самосохранения, это гребанная кнопка безопасности внутри твоей головы, твое стоп-слово, которое даже не пришлось запоминать.
 
[float=left][/float]Я не помню, у кого взял пистолет.
Может — он мой.
Может — мне насрать.
Я отвожу руку в сторону и снова выжимаю спусковой крючок, дуло выплевывает кусок разогнанного до 391 метра в секунду металла, бьет в лицо дурное, фантомное ощущение жара и запаха пороха, руку по локоть ошпаривает багряным цветом, светом, вкусом, подергивается фонарный свет, дробязь на шум пожарной сигнализации, дурь плавит мозги как кусок пластика на раскаленной сковороде, воняет паленым, прогорклым, едким там, за лобной долей, где-то в центре мозга. Червоточина. Карвина как в сломанном зубе, с острыми краями, привкусом крови и сухой соленой выпарки. Прицел направлен в голову последнего оставшегося человека.
Я не чувствую злости.
 
Может — досаду.
Может — некую общность.
— Ебаное ссыкло, — может — запойный восторг, корнями тянущийся в далекое прошлое.
Я нажимаю на курок и не слежу за тем, куда попадает пуля. Только шорох — может, падает тело.
   
Когда мы узнали о том, что Куэйда пристрелили, из головы разом пропали все подходящие к случаю слова. Каждый мог бы предположить, что так закончится, но каждый же — обычный человек, искренне, потаенно, с надеждой верящий, что беда будет бесконечно обходить его стороной, а страшные истории из ежедневных новостей так и останутся навсегда только глупой выдумкой журналистов. Я, вроде бы, отпустил дебильную шутку. Не помню. Сам не услышал. В подвальном помещении разом стало настолько тихо, что тяжелый сигаретный дым, казалось, начал издавать отвратительный громкий шорох. Обесточенная лампа светит по инерции. Кто-то делает глоток пива по-привычке.
Дидди сильно изменился за последнее время: перестал пить за рулем, срезал под ноль дебильные дреды, стал похож на человека и нашел себе занятие — я говорю о нем так, будто знаю уже несколько лет. Мы ходили в одну школу. Добивались одной девчонки. Смотрели кино для взрослых и сбегали из университета.
Какая же неебическая хуйня.
Я поднимаюсь с продавленного дивана, молча отмахиваюсь на чей-то, с претензией, вопрос — куда поперся среди ночи — и, накинув на плечи чужую куртку, выхожу из комнаты.
 
Эй, Иисус.
Что за блядство ты снова устроил?
Почему я должен разгребать твое дерьмо?
   
Если сделать шаг из прокуренного помещения в сырой, темный коридор, погрузиться в тусклое мерцание, гул проводов, звон пустых бутылок, катящихся от сквозняка по неровному полу, в шорох бумаги, пепла, пороха под ногами, в пульсацию обшарпанных стен с потеками краски, следами порезов, сколами, нервными черными росчерками о маркера на уровне глаз и обуви у самого пола, в дрожание, доносящееся из глубины, из переходов под городом, где сточные воды, технические помещения, рельсы под железные вагонетки времен сухого закона с заметками холодной войны, под низкий потолок, опускающийся незаметно, неотвратимо, будто бы в тайне, и голову сдавит тисками, заломит в висках, в горле мерзостное чувство с привкусом блевоты на корне языка и хруст у основании шеи чуть громче, чем стекает распыленное из баллона изображение пресвятой Девы Марии с вываленными наружу огромными сиськами, красные губы, потекшая тушь, праведница, которой остопиздило жить по заветам давно подохших мужиков, жертва аборта, героина, проституции, щелкнет в запястье болью как от старого перелома, потянет по центру переносицы внутри, в пазухах, пластиковое зеркало в дорогой раме на середине пути и ничего особенного, ничего выдающегося, ничего волнительного, грязный пол под ногами и потолок с ошметками каких-то тряпок, мерно, натуженно гудят провода и потрескивает что-то внутри щитка, за деревянной серой дверью сортир и россыпь глиняных комков из кошачьего лотка, никакое это не путешествие туда и обратно, никакой не нырок в забвение с открытыми глазами и прилившей к голове кровью, никакого замерзшего асфальта и раскаленного дна высохшей реки впереди, не бегство в сон, не пробуждение — шаг через оббитый порог с торчащими, плохо закрученными шурупами и парой гвоздей, которыми пытались исправить положение, дверь, еще одна дверь, вырезки из журналов, собранные по магазинам наклейки, чья-то размашистая подпись у самого выхода и надо уже подниматься по лестнице, чиркнуть колесом пластиковой зажигалки жизнерадостного цвета морской волны, закурить сигарету с золоченым фильтром, встряхнуться.
Дидди переживает — черные, они были друг другу кем-то большим, чем просто приятелями. Память предков, оловянные кандалы, песни в честь Линкольна. Такой бред, но им он ведь зачем-то нужен.
Я трясу головой.
Я не помню, откуда беру пистолет.
Я отчетливо знаю, где все произошло и куда мне нужно идти.
   
В крутых боевиках — или, может, триллерах — тот, у кого пистолет, обязательно пройдется по кругу над лежащими телами и каждому пустит контрольный в голову. Но обязательно пропустит протагониста. По закону жанра. В фильмах никогда не торопятся свалить до приезда полиции, вызванной неравнодушными жителями окрестных районов — можно ведь потратить еще пару минут на то, чтобы рассказать все о своих целях и способах их достижения.
Эй, Иисус, как тебе такое кино?
Я разворачиваюсь и ухожу. Прозаично, как пришел. Заглянул в гости — как ваши дела? Как запекается индюшка ко Дню Благодарения? Буднично. Скупо. Совсем без вкуса.
Даже перестало горчить на языке.
Пистолет я забираю с собой, прячу обратно под чужую куртку, спокойно, медитативно наигрывает в голове подцепленная в баре музыка, хуже чем сифилис. Никакого удовлетворения. Этого недостаточно.
Как-то все в пустую.
В-х-о-л-о-с-т-у-ю.
Надо было меньше пить. Меньше накатывать. Меньше курить.
Чувства и эмоции смазались, как возможность различать тепло и холод у обмороженных рук.
Доза трихлорэтана.
   
Я закрываю глаза, сидя на лестничной клетке, приваливаюсь головой к стене. Проваливаюсь в нее. В соседнюю квартиру, на чей-то пол, покрытый ковролином или щепка к щепке уложенным паркетом — не важно — на следующий этаж, следующий, чья-то кухня, ванная, засорившийся сортир. Я чувствую себя… странно?
Это все твое дерьмо, Иисус.
Это все твоя ересь, Хокли.
Я грохнул этих сраных ублюдков, как овец на скотобазе, и потрудись ответить, какого хрена? Где вой сирены? Где крик? Где это все?
Наркотики это весело, но они пиздец мешают получать удовольствие.
Я показываю факт в потолок с круглосуточно горящей лампой.
Я засыпаю на чертовой лестнице, не поднявшись и половины пути до лофта.
[icon]https://i.imgur.com/cMcX4JL.png[/icon]

let's talk
about it

Сон, в который без спроса опрокидывает лишняя тяжка — черт, тебе давно пора было остановиться — или контрольный вдох через коктейльную трубочку глянцевого ультрамаринового цвета, которые водятся только в одном баре в городе — черт, как это пошло, скручивать сотню долларов и прикладываться к рассыпанной на стекле дорожке — ощущается всегда одинаково. Непроглядная темнота, мягкая и обволакивающая, глаза невозможно открыть при всем желании, через такой сон ни один будильник или пушечный выстрел у самого уха не пробивается, откличившимся чувствам осязания, обоняния, вербального восприятия — им глубоко насрать, счастливое псевдо-коматозное состояние тотальной отключки срубает на диване, на толчке, на лестничной клетке в пятнадцати шагах от собственного дома, и даже настойчивая тряска за плечо не сразу приводит в чувство. Из такого сна выныриваешь, как из мазутной глубины, тяжело, с усилием, с полным отсутствием понимания, что происходит вокруг, где накатила беспросветная усталость, в какой момент окончательно отказала последняя мозговая активность и с каким хреном рядом оказалось такое количество людей. Почти ни на один из этих вопросов, вяло шевельнувшихся в районе лба, я не успеваю найти даже примерного ответа — хорошо поставленный удар мгновенно лишает возможности и соображать, и смотреть по сторонам, и задавать вопросы.
Я просыпаюсь, чувствуя падение.
В ушах звенит, а голову распирает изнутри болезненным давлением.
Попытку подняться, выпрямится, осмотреться по сторонам жестко пресекают — я успеваю сделать только первое движение, как грубый толчок в плечо опрокидывает обратно. Еще не открывая глаз, не имея возможности увидеть, где нахожусь и чьи голоса беспорядочно роятся кругом, я без лишних подсказок понимаю: это далеко не сюрприз к празднованию чего-то дня рождения. Сейчас не вспыхнет свет. Не влетит, роняя перья и чулки, грудастая стриптизерша. О, нет. Это — какое-то дерьмо покруче. Кто-то бьет в спину — достаточно сильно, чтобы это возымело действие, но недостаточно резко, чтобы не опрокинуть вперед, некоторые тратят всю жизнь на оттачивание подобных тонкостей, некоторых хлебом не корми, а дай пощеголять своими умениями — заставляя встать на колени. Стены впитывают в себя чужие голоса и мое тяжелое, прерывистое дыхание. Хуже, чем ведро ледяной воды на голову после конкретного похмелья.
— Уже не такой борзый, уеба?
Чья-то рожа показывается в поле зрения: раскрасневшаяся, всклоченная башка, непередаваемый восторг от события если не всей жизни, то последних лет уж точно, и я, несмотря на свое дерьмовое состояние, еще не проявившее себя во всей красе, но очевидно к тому идущее, просто не могу оставить без внимания такой нездоровый ажиотаж незнакомого человека.
— На хуй сходи, муд… — я получаю по лицу быстрее, чем успеваю закончить фразу.
Таким способом можно решать многие проблемы.
Закрыться связанными за спиной какой-то ребристой веревкой руками от ударов по ребрам, в живот, поперек грудной клетки — не выйдет, сколько не старайся, и сколько не строй из себя непробиваемого героя, а мышечный спазм сам скручивает тело в попытке защититься и избежать очередного размашистого, с оттягом, пинка ботинком в бок. Это больно. Охуительно больно и кажется, что внутри что-то трескается с оглушительным звуком, как опадающий в костер кусок головешки во всполохе багровых искр — я сжимаю зубы, пытаясь отвернуться от ударов, выбивающих хриплые, бесконтрольные стоны вместе с воздухом, когда подошва чьего-то ботинка повторно прилетает в нижние ребра.
Какого хуя?
Кто вся эта шваль, набросившаяся как из подворотни?
Я не замечаю, когда в помещение заходит еще один человек — блять, да одним больше, одним меньше, сейчас не имеет никакого значения. Они что-то обсуждают у меня над головой, пока я прижимаюсь щекой к полу, беззвучно сплевывая пенящуюся слюну вперемешку с кровью. Они принимают какие-то решения, на которые я не могу повлиять. Этого, возможно, стоило ожидать. Слишком много за последнее время происходит дерьма, в котором я могу принимать только самое последнее участие — оставаться сторонним наблюдателем. Пожинать плоды. Разбираться с итогами. Слышу краем уха — «послание», «на нем», но выступить с очередным высказыванием не успеваю: четыре руки поднимают обратно, возвращая в недавнюю позу и укрепляя ее уже знакомым тычком между лопаток. Кто-то держит за плечо, предусмотрительно вцепившись в кожу пальцами, потому что даже я замечаю, как сильно начинает кренить влево все окружающее, будто при морской болтанке. Может быть, я мог бы испугаться. Заметить в чьей-то руке нож, который под страхом неприятностей с законом предпочитают носить по улицам скрытно и так, чтобы сбросить в любой горячий момент, почувствовать первую царапину, когда, договорившись о чем-то, начинают срезать одежду. Я вспоминаю шутки Зи — не из тюрьмы будто вышел, а со съезда татуировщиков. Расписной, мол, как чертова тарелка. Поэтому, наверное, не успеваю прочувствовать леденящее ощущение внутри, и только опускаю голову. Делаю выдох. Наживую — это тоже, тоже, блять, охуительно больно.
 
— Трой Лэйхи?
 

or we could
get gully
Старое имя ввинчивается в затылок, оставляя за собой глубокое отверстие с витыми краями, закручивается в мозг тугим винтом покрепче любой наркоты, сшибающей с ног, пускает трещины по черепу, высекает осколки, кровяную массу, серое вещество. Старое имя, высеченное на покосившемся надгробном камне у пустой могилы. Постоянный вектор возвращения, не дающий о себе забыть ни на сутки.
Кто-то — я не вижу, левый глаз залит кровью из рассеченной брови, половина лица отекла так, что нешуточно тянет вниз, словно набита изнутри железной крошкой — нажимает на кнопку «стоп» и экран начинает зерниться помехами, исходить негодованием на белый шум и отвратительный треск. Кто-то отнимает у подростков пульт от телевизора и ставит на паузу термоядерную порнуху без единого зацензуренного момента. Как-то неловко. Все молчат и не знают, куда деть руки. Как-то нескладно. Все перешептываются, но боятся подать голос, чтобы не стало еще более нелепо разом все происходящее. Я прищуриваюсь, когда на запрокинутое вверх лицо падает холодный блядский свет, как в подвале городской больницы, отданном под морг, и кажется, что все лицо перекашивает в уродливую гримасу. В моей голове на удивление спокойно и размеренно, нет даже тени спасительных мыслей о том, что, черт возьми, сейчас меня наконец-то грохнут — я, отрешенно, какой-то задней идеей, воспоминанием вчерашнего дня понимаю, что у Микки накроется тур, в освободившийся лофт сможет переехать Ру, пока не пройдет срок оплаты помещения, Дидди никогда не увидит тех гребанных сорока трех баксов, которые я ему задолжал еще год назад, а Хокли, сука, оказался снова прав, блять, затрахал хуже проплаченной шлюхи быть правым, истина, мать его, в последней инстанции, пророк на полставки в заштатном городишке, никаких нервов на него...
— Я.
С трудом открыв глаза — проморгаться, нахмуриться, прийти в себя, черт, где можно покурить, эй, где можно глотнуть воздуха, здесь душно, как в последнем клоповнике —  и, насколько позволяет медленно, будто неохотно проступающая в картине искаженного мира фигура, потянув голову назад, я не ожидаю увидеть у человека, вцепившегося мне в волосы, как в загривок нагадившей не к месту шавки — эй, Иисус, а как ты себя чувствовал с терновым венцом на голове? не натирало? — хоть сколько-нибудь знакомого лица. И я не ошибаюсь. Скуластый, глаза, волосы — все темное, выражение то ли растерянное, то ли напряженное, не разобрать, и нихрена в нем нет знакомого или запоминающегося. Напоминает кого-то, если мельком. Можно попробовать вспомнить похожий типаж или, может, что-то напоминающий голос. Черта с два, конечно. Ни его, ни сгрудившихся на три шага ближе людей я не знаю и не узнаю. Но он отобрал у подростков пульт. Он нажал на кнопку «стоп» и остановил кабинку на середине канатной дороги с обрезанными тросами раскачиваться над ощерившейся белыми клыками пропастью.
— Две тысячи восьмой год.
Десяток глаз, вперившийся в одну скульптурную группу.
Сотня оскаленных зубов.
Помехи на телеэкране.
— Литл-Рок.
Мне нечего скрывать. Я оборачиваюсь на камеру и вскидываю голову: все уже давно раскрыли за меня. Можно расслабиться и получать удовольствие.
Я стою на коленях в месте, чертовски напоминающем хорошо знакомый мне подвал — там, в глубине, должен стоять продавленный диван с неисправной пружиной, возле него стол, на котором постоянно валяются распакованные пачки таблеток, наполовину выдавленные матрасы с обезболивающими, пустые или только открытые банки с пивом, там, возле входа, стена, которую только начали красить и почему-то в дебильный красный цвет, кулер с водой, к которой никто, не сговариваясь между собой, не прикасается. А еще постоянные неполадки со светом и нихрена не видно из-за глубокой, хоть ножом режь, завесы дыма. Только людей там обычно меньше бывает, чем здесь. И нож всего один, да и тот старый и ржавый, не разрезать даже яблока, скотч не снять с притащенной за каким-то хреном девицы: я не замечаю, как на моем лице появляется усмешка, порожденная неуместным воспоминанием, с легкостью выстроившимся в ироничный ряд — в тот подвал бравые придурки с исключительно специфическими представлениями о справедливом отомщении притащили подружку Каспера и сдали ее мне на руки, как какой-то замусоленный мешок картошки. В этот подвал притащили уже меня и теперь уже я не могу сдвинуться с места в унизительной позе под бдительным присмотром людей, вероятно, тоже имеющих свои куда более широкие, чем у меня, взгляды на происходящее. Этот человек — я смотрю на него снизу вверх, почти глаза в глаза, насколько позволяет разбитое лицо и спекшаяся кровь — может быть поклонником новостей с тем же успехом, что и сторонником радикальных идей. В заднем кармане у него может быть сложенная вырезка из городской газеты и с той же вероятностью — пакетик кокса. В плеере — слитый из сети подкаст или запись из нового альбома очередной однодневной группы. Это будет похоже на ритуальное убийство? Обрывки майки неприятно сползают по рукам, обвисая лохмотьями, но я, несмотря на желание избавиться от этого ощущения, стараюсь не двигаться. Это будет похоже на принесение в жертву? Чей-то мозолистый палец проводит по лезвию ножа, заставляя характерный звук зависнуть на несколько секунд в воздухе, там, в метре за спиной. Это будет похоже на искупление? Мне тяжело стоять и держать расписанную татуировками спину прямо. Ребра саднят от расчетливых ударов — никакого хаоса, злая, четкая упорядоченность действий, которая всегда так импонировала мне самому, но для которой никогда не хватало то ли терпения, то ли выдержки, то ли банального желания соответствовать правилам хорошего тона в процессе избиения. Милосердный Бог убивает, говорит аббревиатура на моих плечах, подставленных равнодушному искусственному свету и взглядам нескольких собравшихся — и я чувствую фантомное прикосновение ножа к горлу задолго до того, как это начнет происходить. Бог убивает. Каждая третья страница Библии под красной закладкой. А люди — люди бьют туда, где другому будет больнее. Не богам, а людям нужны все эти жертвы. Люди получают от власти упоение, удовольствие, несравнимое ни с чем — ни с героином, ни с сексом, ни с оглушительным всплеском адреналина. И сейчас эти люди вокруг. Они жаждут.
У саморазрушения человечества нет никиких просьб.
— И что с этого? — они хотят убивать и в этот момент причина уже не важна: я занял у кого-то из них крупную сумму денег и срок вышел несколько месяцев как? Выебал или обрюхатил чью-то сестру? Кинул кого-то? Подставил? Прокручивать в голове имена, лица, ситуации бесполезно, когда тебя если не в лицо, то по имени знает добрая половина цивилизованного мира, быковать — бесполезно, когда твоя жизнь легким оборотом оказывается в чужих руках. Где мой пистолет? Выбросили или пристроили уже для общей цели? — хватит тянуть, — я мотаю головой в сторону. У меня не так много свободного времени, чтобы подыхать настолько долго. Ха. Если бы.
[icon]https://i.imgur.com/cMcX4JL.png[/icon]

smile for the camera // cash another payment
another politician bought
i  s w e a r   i   h e a r d   a n o t h e r   s h o t

Держать голову тяжело.
Еще никто не мертв.
Но, когда молодой парень с пультом в руках наконец отходит, позволяя опустить лицо, я наконец-то могу смачно сплюнуть разжиженную кровь на мол перед своими коленями, ноющими с непривычки.
Мы только идем ко дну.
— Его убивать нельзя.
Не знаю, зачем я решил задержать дыхание.
Статичное действие растягивается в звенящую струну падения без приземления, затяжной прыжок с парашютом на головокружительную высоту — без парашюта. Даже без зонта. Без флага. Без головы — подержи, приятель, мне не пригодится. Свободное падение, остановленное на половине шага из распахнутой двери самолета, вышедшего на контрольную дугу. Перехватывает порывом ветра где-то под горлом и держит, держит, не отпускает, ни туда, ни обратно, ни шага вперед, ни шага назад, как на заевшей пластинке методично повторяется тошнотный звук, тянущий, стонущий, не способный разродиться на иную тональность, хрустящий привкус на задней стороне зубов в унисон, выдрать, растереть, измельчить, беззвучно шевелятся бледные губы, раскрывая сетку микроскопических трещин с привкусом красного, движутся мышцы на напряженной шее, расправляется грудная клеть до треска, но ничего не происходит, ничего не меняется, не движется, увязшее в белесом киселе застойного воздуха. Я чувствую, как кожу на лице отвратительно стягивает засыхающей, лопающейся от малейшего давления коркой, я чувствую взгляд и ненависть, я знаю — черт возьми, я знаю — что в этом мире всегда была боль, и чувствую ее незримое присутствие в каждом случайно прорвавшемся сквозь мутную пелену звука, неловко падающего в бессознательность исхоженного сотней ботинок пола, я знаю, какие глаза у этой боли — я заглядывал в них — и как тускло поблескивают на шальном свету черные белки навыкат, я знаю, как неотрывно и терпеливо она смотрит сквозь окно связанной под потолком висельной петли с непритворным вниманием, я знаю, как в тонком обрамлении длинных ресниц с острой вонью горелых проводов не мигая собирается в фокус напряженная фасетчатая поверхность, отливая от стен стерильного мира внутри головы белым бликом. Белого на белом — не видно. Белого на белом — попробуй поискать на ощупь. Боль медленно поднимает голову, закрывая прозрачной мембраной мягко пульсирующий глаз. Она всегда есть. Она всегда рядом. И даже если ты думаешь, что чист изнутри, всегда способно найтись то, что с легкостью убедит тебя в обратном.
Струна лопается с  о г л у ш и т е л ь н о  т и х и м звуком.
Я делаю вдох.
Авраам сломал обе руки и не убил Исаака. На Храмовой горе не возвели сорокапятиметровую стену. Моисей не ходил тридцать лет по пустыне. Иисус не сидел десять дней голой задницей на камне. Адам не трахнул Еву. В одно мгновение — вибрацию от хлопка можно почувствовать  з а г р и в к о м — вдребезги рассыпается идеология целого поколения. Вторая мировая война идет по новому сценарию. Бритые парни носят ботинки интернационального культового статуса от Barratts. Никто не приносит жертву за прелюбодеяние с обрученной рабыни — всем резко становится насрать. Чья-то идиллия за одно холостое мгновение сворачивается в кольцо, больше всего со стороны напоминающее конкретную пизду — и всем по-прежнему глубоко насрать.
Покосившись одним глазом, насколько позволяет перекошенное лицо — изнутри все воспринимается гораздо сильнее и объемнее, чем оказывается на самом деле — я слушаю с безучастным видом, будто не о себе. О каком-то персонаже со страниц зачитанной книги, валяющейся на самой дальней библиотечной полке, добро пожаловать на урок истории, сегодня мы познакомимся с легендарными жителями нашего города и отдадим им почести троекратной стрельбой в потолок так, чтобы каждому влетело по раскаленной гильзе в лоб и никто не ушел без своего частного причастия. Что за херню он порет на голубом глазу, с непередаваемой искренностью администратора, убеждающего позднего посетителя, что разделывать оленя в ванной запрещено всеми на гребанном свете законами и, в частности, порядками данного заведения вот уже три недели как и плевать, что еще вчера там было можно свежевать кроликов? Что он несет? Я не стараюсь казаться безучастным. Это получается само по себе. Но стоило полу подо мной перестать раскачиваться из стороны в сторону, как я вылупился бы на этого заштатного оратора с изумлением пресвятой примадонны, встретившейся лицом к лицу с оскопленным дирижером без белья: в тюрьмы приходят письма, да, даже в ювенальные тюрьмы с ограниченном сроком действия процедур по лишению свободы и инакомыслия, даже если эти тюрьмы находятся в чертовом штате Арказнас, который далеко не каждый современный американец способен с первой попытки в течении пяти минут найти на карте, не перепутав с просто-Канзасом. Только вот говорит этот парень охренеть как убедительно. Будто действительно шарит. Будто сам принимал участие. Неизменная поза, оставшаяся в самом центре сгустившегося напряжения, не позволяет мне правдоподобно изобразить все то охуевание, которое во всю ширь раскидывается внутри сознания: арийское братство? Нацисты? Супер-стар? Бейте в колокол, врубайте тревогу, бросайте «Молотов» поверх голов с красными кружевными трусами-«танго» вместо тряпки, звоните ФБР, приглашайте кредиторов, загоняйте овечью отару желтой прессы — где-то там, за решеткой, сидят и кончают чокнутые старперы, возомнившие, что мне есть до них какое-то дело.
Их вера — та еще Вселенская Сука.
На впалой груди въедается в белую до прозрачного кожу расплавленный железный крест, металлом стекающий клеймом сквозь черную гематому вместо распоротого живота и на лобке расцветает кровавым жаром запекшейся крови неровная, будто детской рукой нарисованная свастика.
Меня тянет блевать.
Я шатаюсь из стороны в сторону, пьяно, болезненно мотая головой, но продолжаю стоять под эту речь, как под чью-то высокопарную отповедь: все, что угодно, я мог себе представить. Но, пожалуй, только не такое дерьмо. Изнутри разбирает колкий, нервный смех, и я сжимаю сильнее челюсть, пока не начинают ныть мышцы, потому что — разве? — вполне способен во все это поверить. Все эти люди, о которых рассказывает звучащий над головой голос, каждый из них, каждая из голов, болтающихся над мутным движением не то воды, не то густого дыма, проскальзывающего внутрь сквозь неплотно закрытые рты, не заткнутые ноздри, слезные каналы, ушные провалы, они готовы припасть губами к грязному краю новой библии и полюбить ее сильнее, чем материнскую сиську в младенчестве. В ней есть все ответы и пара десятков предсказаний. В ней есть решения и есть инструкции. Я знаю человека, который ее написал. В двенадцать лет он впервые закинул руки за голову и вытянулся во весь рост на тюремной застеленной койке. Так вершится религия? Так закладывается вера? Эти руки, вкладывающие в пустые, тупые головы новую истину, я помню совсем иначе — неловкие пальцы, неумело держащие первую, может, вторую в жизни сигарету. Я смотрю вниз, на пятно слюны и крови. Боль смотрит мне в затылок. А где-то там, за стенами реального мира, каждый в своем крохотном идеале — о н и  смотрят на страницы новой библии и не замечают ни единой каверны на ее страницах.
Чей-то крик выводит меня из медитативно оглушенного состояния, я снова приподнимаю голову, чтобы смерить истерически взревевшего на всю несерьезную мощь своих молодых — бля, он младше меня? сколько ему? семь? — легких парнишку. Он спотыкается на половине крика. Пасует в самом начале прыжка, грозящего обернуться бесконечным падением, но не о мой взгляд исподлобья, не о чье-то резкое слово, а о тишину. С некоторым трудом поворачивая голову в сторону, я снизу вверх смотрю на незнакомца с пультом. Эй, как там тебя? Мне нравится, как ты говоришь. Но ты отнимаешь у них уже собранный костер с уже разложенной жертвой. Как тебе это? Только сейчас, когда на это есть достаточно времени, я замечаю заклеенную пластырем шею — в общем-то совершенно несерьезная деталь бросается в глаза с ревностным желанием обратить на себя внимание и что-то отдаленно щелкает в памяти, но не формируется. Эй, тебе не кажется, что мы похожи? Ты ведешь себя так же тупо. Но мне нравится. Все мы немного самоубийцы и не заметим, когда наша удача сбросит со спины зазевавшегося наездника и проломит кованым копытом череп к чертовой матери, потому что нехрен пялиться по сторонам, пока не уверен в надежности своего пути.
Здоровяк по имени «Себ» делает несколько шагов в мою сторону.
Это — как отнять у муслима его барана.
Вроде все решено, а делается неохотно, с оглядкой, может, обойдется, может, передумают.
Я резко дергаюсь в сторону — и это, именно это играет злую шутку в унисон с выстрелившим ружьем, ненадолго, незаметно вышедшим из кадра — когда улавливаю чье-то яростное движение вперед. Рывок, в который вкладывают всю ненависть и обиду.
Возьми дробовик.
Зайди в сарай.
Пристрели собаку.
Сыгравший отписанную роль нож вспарывает кожу, как дешевую ткань, я заваливаюсь на бок с первым громким словом, произнесенным в тишине помещения, — БЛЯТЬ! — и звучит это так оглушительно громко, что на несколько секунд успевает проступить новый виток неподдельного удивления: охренеть, что так вышло. Весь псевдо-алтарный пафос, вся помпа, вся сцена, которую держали перешептывающиеся на пониженных тонах люди, сходит от одного неуместного — тебе не рассказали о правилах поведения? — восклицания, врезавшегося в уши, срезонировавшего от пустых стен. Последовавший за ним звук глухого удара, вбивающего носовую перегородку в глубину черепа, звучит уже не так знаменательно, хоть и приводит к большим результатам, но даже мне на него сейчас наплевать, я упираюсь лбом в чертов пол и чувствую, как чертово плечо чертовски горит чертовым порезом, а по спине течет, собираясь на чертовых обрывках чертовой майки, чертова кровь. Нож, говорят умные люди, порой убивает вернее ядерной бомбы. Нож в умелых руках, подсказывает моя память, легко может отправить тебя на койку в реанимации — если сильно повезет. Это был крайне полезный опыт. И вот — опять.
Освободившиеся от веревки руки только мешают: я перекатываюсь на спину, за несколько секунд понимаю, что это нихрена не делает лучше, и скомкано, тяжело поднимаюсь сначала на одно колено, котом, кое-как, на ноги, и все пытаюсь дотянуться рукой до пореза и закрыть его ладонью — черта с два, ладонь мгновенно окрашивается в багровый, скользит по коже возле недовольно ощерившейся краями свежей раны.
— Нахуй это, — «нахуй забери свое "жив"», имею ввиду я на лающий ответ и делаю несколько шагов по кругу, все еще держась рукой за порез. Ебаный мудак. Мозгов едва-едва хватает на то, чтобы не броситься следом. Постоянная череда пробуждений заканчивается отвратительно резко, как неудачно прерванный праздник.
Второй рукой я обрываю остатки майки — зачем ты вообще носишь одежду? ты ведь набил эти подтяжки специально, чтобы этого не делать? разве нет? — и сгребаю обрывки в кулак, не зная, куда пристроить поудачней.
— В порядке, — на выдохе. Даже не рядом. Кровь не останавливается и рукой, уже измаранной по запястье, я провожу по своей голове, по лбу, затылку, посрать, волосы склеиваются и окрашиваются красным, торчат дыбом, — это дерьмо, — я поворачиваюсь лицом к парню, в руках у которого вместо пульта теперь огромные садовые ножницы, — блять, надо остановить, — я не могу связать в одну цепочку очевидно связанных друг с другом событий все, что происходило вчера, на той неделе и минуту назад, но стойкое ощущение ухода в бессознательность от кровопотери настолько живо возникает в мозгу, что хоть вой, хоть ори, а повторения не захочешь. Хватило одного раза познакомить кишки с лезвием поближе, хватило по самые десны, поэтому получить хоть что-то, чем можно обезопасить себя от возвращения в это состояние на грани между «здесь» и «там», мне кажется гораздо более приоритетным делом, чем выяснить, какого хрена здесь вообще происходит.
— Какого хрена здесь вообще происходит? — а, нет. На самом деле приоритеты этого всего примерно равны, — что это за выпиздыш? — взмах окровавленной руки указывает в сторону двери, в которую выволокли верещащего мальца. Может, ему не семь. Может, все десять исполнилось, — пиздануться можно, — вокруг еще остались люди. Люди, оглушенные свои молчанием и хаосом произошедшего, как-то связаны между собой, с тем резким придурком, с этим... я останавливаюсь, смотря в глаза незнакомца и по совместительству, видимо, распорядителя вечера. Как и пару минут назад, темные глаза и худые скулы. Было бы странно увидеть что-то другое, — и кто ты?
[icon]https://i.imgur.com/cMcX4JL.png[/icon]

{no thoughts no prayers
c a n   b r i n g   b a c k    w h a t ' s
no longer there}

Рвать с места в карьер наперевес с желанием проломить ботинком череп — хреново.
Пытаться поймать влажными от крови пальцами края свежей раны — хреново.
Пойти за человеком, способным оказать медицинскую помощь или, по крайней мере, не показывающего желание отказать в ней — да, это уже звучит более толково, и я волокусь за ним по коридору, мельком озираясь по сторонам и чувствуя отдаленное удивление тому, насколько же похожи друг на друга чертовы подвалы, как не обустраивай их, в каком доме не организуй, сложно придумать что-то принципиально новое и столь же утилитарно полезное. С дивана в комнате, ставшей конечной точкой недолгого, едва ли не в пару метров пути, неохотно сметается человек. Народу здесь — больше, чем можно было представить навскидку, что сейчас, со все этим заливающим спину дерьмом, с засохшей кровью на руках, голове, поясе джинс, грозящем одеревенеть до состояния камня, слабо меня волновало. Хоть бы половина города здесь была. Хоть бы половина штата набилась как рыбы в жестяную консерву.
Кивок на стол.
Я забираюсь, перекошенный, как чертов горбун: не вдохнуть, не выдохнуть, не распрямится. Человек — на вид, все же, с запасом старше меня, но точно до сорока, просто выглядит дерьмово, жизнь в таких районах вообще не способствует здоровому цвету лица, по себе могу сказать, по сестре своей, одна херня — деловито, но с заметной спешкой роется по своим запасам, оставляя меня самого разбираться с гнетущими мыслями об очередном отъезде с кровопотерей. Это уже второй будет. Или третий? Я всерьез пытаюсь прикинуть, сколько и как, но времени не хватает — человек обходит сзади, заглядывает в разрыв.
Я вздрагиваю от прикосновения сильнее, чем от удара ножом, оборачиваюсь через плечо — взгляд быстрый, острый, по-крысиному внимательный как из щели в полу в подвальной полутьме, недоверие, напряжение, и на глубоком тяжелом вдохе края раны действительно расходятся шире, толчком выплевывая только успевший сформироваться сгусток еще теплой крови, оставляющий долгую темную полосу вниз, и я отворачиваюсь обратно, нахмуренный, злой, с взвинченным недоверием к присутствию рядом этого человека, с неприязнью к отчего-то горячей ладони, тронувшей подкрашенные свежим — не абы где, в салоне с кричащим названием и огромным постером забитого черепа — старые тюремные татуировки. Я напрягаю плечи, сгорбившись на невысоком столе. Гребанный пиздец. Снова начинает закипать.
«Неудобная рана» — звучит радушное предложение наложить экстренные швы.
Дергаю головой: да мне, блять, похуй вообще, удобная она, сука, неудобная, ты это дерьмо проспонсировал, так, блять, решай, что с ним теперь делать!
Я сжимаю зубы так, что проступают желваки, и коротко, раздраженно киваю.
Спутанные от крови волосы на затылке стоят, как паленая шерсть, дыбом.
«Ложись» — звучит конкретное указание к дальнейшему действию.
Хмурюсь: да блять, ты так не можешь эту хуйню заклеить скотчем?!
Я коротко бросаю взгляд в указанную сторону и, придавив диван сначала коленом, ложусь на живот.
Тонкий ток крови по спине вызывает отвратительное, дрожащее чувство.
«Терпи» — звучит, пока я снова вздрагиваю от чужого тепла.
Злюсь: да ебаный стыд, шесть пулевых мне, блять, обошлись дешевле, чем эти сраные свистопляски!
Я делаю короткий выдох на несколько секунд заранее и чувствую, как бесконтрольно напрягается все тело в ожидании боли. Роняю голову лбом на руки, сцепленные ладонь к локтю.
Боль — то, что теплится там, под тугой черепной коробкой.
То, что возникает красным светом под плотно сжатыми веками.
То, что всегда рядом. Поднимает медленно косматую голову, вглядываясь вглубь непроницаемыми черными глазами в мелкую сетку, дробится, мерещится, подкрадывается со спины и ударяет поддых без паузы, родная, прикормленная, близкая, душная, пальцами ледяными забирается в горло, прижимает шершавой ладонью язык, скалывает зубы в мелкую белую крошку под тихий монотонный хруст, забирается за налитые кровью глазные яблоки уверенно и мягко до первого ослепительного укола в наркоманскую белую точку, посмотри, как это происходит, прочувствуй, как это бывает, сдавливает ребро за ребром, зажимая между белыми костьми мышечные барьеры, стучится не в такт посреди сердца, сжимает, стискивает бестолковый кровяной мешок с хирургической точностью и детской непосредственностью исследователя, растягивает в стороны напряженные мембраны, боль — давняя, прогнившая у основания болезнь уже далеко не чистого, не цельного разума, огромная, ширящаяся опухоль в центре воспаленного мозга, набухающая как от талой воды, чернеющая гнилостными проймами, пожирающая изнутри, багровая глубинная чернота с проблесками раскаленных добела обрывков нервов, исполосованная черным, иссеченная жарким, бесконечно вязкая в своем движении по задней стенке горла и ледяная до хрусткой корки кристализировавшейся тяжести в нижней части просаженных легих. Вот она. Посмотри, потрогай. Она всегда возвращается. Она никуда не уходила.
«Курт Ашер».
Я с шумом втягиваю воздух сквозь сомкнутые зубы.
Не до разговоров становится, я бросаю только что-то приглушенное, невнятное, с равной долей вероятности звучащее и как осмысленный ответ — «рад такой прекрасной встрече в этот темный час, а, кстати, сколько сейчас времени, мне кажется, я немного потерялся в часах и времени суток», и как сжатое до одного звука — «да-иди-ка-ты-на-хуй».
Загнутая игла, до того успевшая покрасоваться в руках назвавшегося Куртом, проходит сквозь вывернутый край раны — я чувствую, словно могу увидеть собственными глазами — нанизывает на тонкую нить растревоженные волокна верхней мышечной, жировой, кожной ткани — я ощущаю холодное мельчайшее прикосновение вместе с напряженным, сосредоточенным дыханием человека, возможно, никогда не зашивавшего ничего серьезнее дыры на старом хлопковом носке — и сильнее вжимаю лоб в подставленные руки, стараясь не собираться мыслями возле огнем горящей точки на спине, но, как назло, пришпоренное живым интересом жжение прижатых друг к другу краев шального разреза тянет в свою сторону, выворачивает все внимание, концентрирует, выводит в абсолют за считанные секунды и дольше раскручивается, собирается, чем успевает разойтись в полную силу — только собралось, только стрельнуло в нервный узел под лопаткой остервенело и слепо, как по краям стянутой раны снова поднялась белая пена от вылитых на нее остатков перекиси из показавшейся бесконечной бутылки, да зажгло по-новой спиртовой выжимкой, мгновенно бросая поочередно в холод, в жар до испарины, резким нырком снова в холод.
Марля. Пластырь. Заходите менять повязку два раза в сутки в третий кабинет на первом этаже, не принимайте душ, не принимайте алкоголь, избегайте физических нагрузок. Я переворачиваюсь на бок, приподнимаюсь на локте, на вытянутой руке со здоровой стороны и, наконец, сажусь, удерживаясь от нелепого желания привалиться от души обеими лопатками к спинке дивана. Пальцы сами собой сжимаются на ребристом стакане, от сигареты отмахиваюсь — где-то в кармане валяется пластиковый пакет small size, из которого на ладонь выкатывается туго скрученный косяк, работа школьницы с района, летний заработок на все случаи жизни, если есть кому загнать. Я щелкаю в воздухе, мол, огня, и бросаю пакет с двумя еще такими же косяками на диван рядом с собой. Если уж это место было обозначено как притон, то на такую мелочь точно всем будет насрать.
— Ты знаешь, — я все еще слышу отголосками, как он — и сотни других людей до него, после него — называет старое, оставленное в стенах тюрьмы имя. Делаю в воздухе жест поворота, мол, действительно кое-что поменялось с тех давних пор, как правительство выделило мне десять баксов обеспечения на проезд, еду и ночлег в первые сутки на свободе, — Уэс, — жест обрывается, когда я устало кладу руку на колено ладонью вверх, — Уэсли Страуд, — и, может быть, кричать свое имя посреди притона, где только что едва не лишился жизни, дурная затея, может быть толковость взаимных представлений стремится к нулю и этого человека зовут совершенно не Ашер и уж тем более не Курт, но что, в конце-концов, что   е щ е   такого можно проебать при присутствующих константах? — с недавних пор.
Где-то там на студии заканчивают обработку моего нового альбома, а я сижу в каком-то гадюшнике — но, к чести признать, это помещение, вынужденно ставшее операционной, отличалось в несравнимо лучшую сторону — и слушаю мирную отповедь о том, что у такого теплого приема, вообще-то, были достаточно веские причины.
Достаточно веские для медленного методичного убийства.
Достаточно серьезные, чтобы попридержать неуместные шутки.
Мне хватает мозгов на то, чтобы понять — Ашер выступает на арене дня организатором всего этого цирка в принципе, а не одной конкретной карательной акции с открытым финалом, иначе с какого бы хрена ему так спонтанно вступаться за мою шкуру. Я затягиваюсь, задерживаю в легких дым. А с другой-то стороны, он вступился далеко не сразу и не с великим энтузиазммом — и эта мысль заставляет меня крепко, серьезно задуматься, вперившись остановившимся взглядом в одну невыразительную точку на полу. То ли сигаретный ожог, то ли сорвалась свежая капля крови. По лбу пролегает глубокая складка, когда я поднимаю голову вверх и в упор смотрю на Курта. Несколько секунд. Не моргая.
— Так это я тебе обязан? — я тычу большим пальцем себе за спину, туда, где внахлест поверх марли растянулась широкая белая полоса отрезного пластыря, — и с какого хрена?
Возможно, сейчас я выгляжу как человек, который в любую минуту врежет в торец другому.
Возможно, выгляжу как несостоявшийся покойник.
Возможно, здоровенный синяк у меня на скуле, как показатель качественной работы снотворного перед растянувшимся хрен знает насколько процессом доставки, уже ничем не замазать.
Вопрос зависает в воздухе.
С какого хрена ты это устроил?
С какого хрена ты в это вмешался?
Сладящая духота густого наркотического марева внутри головы расступилась, как от сильного ветра, и сомкнулась обратно неохотно и тяжело, грузно переливаясь за край: я вчера грохнул здесь твоих? Я вчера… это было только вчера? Блять, а кажется, что прошла уже без малого неделя — и с осознанием таких нехилых временных разворотов я зависаю еще на некоторое время, прежде чем прихожу в себя от легкого ожога, когда тлеющая бумага и густо дымящаяся трава подбираются к пальцам мелким оранжевым контуром.
Я одним глотком приканчиваю виски.
— Троих, — я сбавляю обороты внезапно пробившихся наездов, тру ладонью нижнюю часть лица, провожу вверх, словно пытаясь оттереть какое-то неприятное ощущение. Слова о покойниках звучат как-то слишком ровно. Буднично. Не серьезнее пустой болтовни о погоде в центре Нью-Мехико, — я убил троих. Нет? — как подсчет уток в тире. Деловитый, спокойный. На обратном пути задерживая ладонь возле рта, снова внимательно смотрю на собеседника, чей вид не меняется с момента первого появления в полном народу помещении. Все тот же пластырь на шее. Высокий рост. Притон. Недовольные барыги. Покойный Куэйд — барыга и ошивался в этом месте, таскался сюда, как в жене под юбку, рассказывал что-то мельком, но так опрометчиво-тупо, называл каких-то людей, какие-то дома, улицы, фрагменты памяти, как легковесный пыльный мусор, расколотые края подарочного стекла без закалки, слипшиеся комья крупной соли разваливаются, не держатся рядом, — это ты? — я коротко усмехаюсь и киваю, как школьник, обрадованный внезапно меткой догадкой, р-р-р-аз и точно в яблочко, — ты не помер. Я промахнулся, — ведь было темно. Ведь крови — так правдоподобно много выбило фонтаном из района головы. Ведь во мне было такое гребанное количество дерьма, что на глаза наркоконтролю показываться даже не стоило, замели бы за транспортировку в особо крупных размеров. Ведь кто-то сказал, что с головой я не дружу, а значит импульс от мозга к руке сбоит, теряется — разве кто-то заставлял доводить до такого? Когда-нибудь сердце встанет. Когда-нибудь, может, через год, — да что за бред, ритуальное убийство, — я дергаю раздраженно плечом — кривлюсь от незамедлительного отзвука в потревоженной ране, судорогой прошло по всему тело, засело глубоко между ребрами точно на уровне лопаточной кости  — и чуть сбивчиво затягиваюсь сдувшимся под корень косяком, большая часть которого сгорела без малейшей пользы. Мой кровный брат знает толк в этом дерьме. В три часа ночи после суток без сна назовет названия и точное географическое положение всех библейских жертвенников — но, блять, я уверен, что он не страдает подобной дурью несмотря на всю эту странную, волнующую канитель с сектой, сектантами, фермой, идейностью, семейностью и прочим, прочим, прочим — а здесь чуть ли не в подвале жилого дома разворачиваются в ритм рок-оперы Страсти Христовы и хоть бы одной собаке это показалось каким-то кромешным средневековым бредом без достойного обоснования.
— И дальше..? — я роняю паузу, сцепляя обе руки перед собой в низкий замок. Большой палец левой руки поверх остальных, — что? Выйдем один на один? — вскидываю брови — вопрос совершенно искренний, в сухом голосе ни насмешки, ни сарказма, пробивается сквозь дно видимого благополучия старая заповедь, привычки старые, трюки тюремные, один к другому клеится, лезет, липнет, все как по накатанной, — типа по честному? — короткое движение головы к плечу, болезненное, нервное, усталое, может, все-таки приложили пару раз головой об пол, может, все-таки сотрясение так сильно давит у затылка, а не выдуманное фантомное ощущение, — получается ведь, — голова возвращается на место. Я смотрю на Ашера снизу вверх из-под челки, кажущейся по-пидорски розовой, — я тебя убить пытался. А ты меня — не дал, — и снова горблю плечи, из-за чего натягивается только что наложенная повязка, грозит разойтись спрятанный под ней свежий шов, настойчиво, старательно держащий куски кожи поближе друг к другу, — и что хочешь за это? — мерно, такт-в-такт я покачиваю сцепленными руками между широко расставленных коленей, — мести? — тупой вариант. Возможностей было, хоть отбавляй, — денег? — немного лучше.
В голову бьет отголосок кровопотери и крепкий алкоголь на пустой, вытравленный желудок — я пошатываюсь, но стараюсь удержаться в статичном положении.
[icon]https://i.imgur.com/cMcX4JL.png[/icon]

{the war is in the street
w a t c h   h i s t o r y
repeat}

[indent] Узел вопросов развязывается как-то сам собой — не замечаешь, как тянутся в разные стороны едва угадывающиеся нитки, запутавшие канатную вязь в неразрубный ком, и вроде бы все вновь оказывается на виду, вроде бы — уточнять нечего, да остается какая-то недосказанность, провисает неловкой ужимкой пауза.
Я вспоминаю — тяжелая голова, клонящаяся в груди, и ступени, ведущие на последний этаж. Тихий подъезд, в котором все еще фантомно пахнет краской. Я вспоминаю — не так уж редко промахиваюсь. В том месяце был в тире. Наверное, перебрал. Наверное, не уследил. Наверное, разбило что-то изнутри и теперь хрен соберешься, но как вышло, так вышло, пуля — дура, нож — самая надежная на всем белом свете вещь, запоминайте, будущие поколения, учитесь, тренируйтесь применять на практике и к черту тренировки на тупых бессловесных тварях, приступайте сразу к людям.
— Большая шишка, — я скупо усмехаюсь, едва дергая краями губ. Если бы я убил этого чувака, мне бы раскроили череп. Вот и вся простота городских окраин — сам не зная того, наступишь на ободранный хвост и сдохнешь в сырой подворотне за свою нерасторопность; но во мне не появляется понимание серьезности произошедшего, не дергает нигде по нервным клеткам понимание того, насколько велика оказалась эта случайность, не бьется в висок изнутри надсадная мысль об удаче, неудаче, счастье, несчастье под правую руку, сложилось так сложилось, ведь нихрена нет никакой судьбы и никакого Вселенского Плана Конченной Суки, все просто происходит и если ты все еще жив, то поторопись принять искренние поздравления, двигайся дальше, пока не наступил в очередную вьетнамскую ловушку своим модным сапогом на кованом каблуке, не верти лишний раз по сторонам башкой, но смотри внимательно, чтобы не прищемить очередную Чертовски Важную Крысу, без которой в один удар мышеловки разрушатся чьи-то наивно выстроенные на семь лет вперед планы, развалятся крепости, разрушаться системы, устои и склады с отсыревшим зерном с приторным запахом плесени, не зевай, не заблуждайся, ни у кого ни там, ни здесь нет конкретно на тебя никаких планов и никаких представлений о том, как надо было бы сделать, о чем стоило бы подумать, никаких костяшек домино на ровном белом полотне нет и не было, только череда совершенных событий без оглядок и прикидок «а не ебанет ли», и это правильно, это — как надо, стоит начать досконально разбираться с каждым жестом, стоит высчитывать долгими формулами каждый шаг, так и останешься на месте, вкопаешься, зароешься, и вот уже ты на высоте сгоревшего здания держишься мервеющими от холода пальцами за железный прут, пробивающий горло с затылочной кости наискосок, наизлет, навылет, и удушающая вонь паленой шкуры, намерно прикипевшей к обнаженной коже, заполняет слабеющие легкие, бежит по краю раскрытого в безмолвном крике рта отвратительно холодная нить смешенной с кровью слюны, сходит дымный горький послед, перегон секундной стрелки поворачивает голову в сторону, насколько позволяет покрытая изморосью ржавая арматура с остро заточенным концом и ничего уже нет вокруг, ничего не ощущается, не воспринимается, не существует кроме кровяной тухловатой вони, стремительно заполняющей носовые пазухи и сочащейся наружу с обжигающими процессами стремительного разложения, вот к чему приведет твоя остановка, вот к чему приведет твоя попытка предугадать все наперед, и если уж у тебя так много свободного времени и так мало осталось не перемешанных в жидкую кашу мозгов, то вперед, остановись и посмотри на себя со стороны, почувствуй, как пальцы тонут в ледяном асфальте, узнай, как закатываются глаза в обрывках обесточенных кровяных сосудов, давай — вот она, всепоглощающая паника, давай — вот оно, неконтролируемое бегство, давай — прекрати думать, какая карта должна выпасть и какая цифра должна сложиться на гладкой стороне остановившегося ребром кубика, давай, ты, верящий в справедливость, в случайность, в рок, в Бога тупица, чужое движение перетрет тебя тупыми зубами и не оставит даже дерьма позади, так давай же, чего ты ждешь? Я закрываю глаза, слегка покачивая сцепленными руками вперед-назад, вверх-вниз, — о’кей, о’кей, — и коротко киваю. Месть так месть. Как будто это слово хоть на год выпадало из обихода всех еще живых и всех давно уже мертвых. Меня не напрягает. Не беспокоит. Самообладание неохотно, усталыми шагами возвращается обратно, намертво отсекая и ненависть, и злость, и я киваю еще один раз, добавляя весу своему согласию, месть так месть, вышло так вышло. Только это не отменяет устойчивого желания проломить придурку с ножом пустую голову — я прикрываю глаза, как прищуром от едкого дыма — месть эта та вещь, которая не может остановиться сама. Поезд, несущийся по бесконечным рельсам и сносящий на своем пути все и всех, что имели неосторожность попытаться проскочить перед ним.
Месть порождает месть, порождает месть, порождает — попробуй вклиниться в этот бег.
Попробуй выставить вперед обе руки и остановить ее.
Н и х у я    у    т е б я    н е     в ы й д е т.
— Я понял, — в интонациях скользнуло нечто травящее.
Курт говорит спокойно. Мне кажется — даже устало. Такой же урод, как каждый третий в прокаженном городе, прячущийся под лоском благополучия, соответствия всем новомодным трендам, интимная уединенность где-то внутри себя под толстовкой, правильные слова, правильные мысли, подконтрольные жесты, нормы поведения и отношения, а по факту-то, по сути — я делаю глубокую затяжку, медленно, сквозь зубы, выдыхаю дым, чувствуя как ноет ушиб на скуле от каждого мимического движения — по сути точно такой же урод, как и мы все. Поскреби чуть получше — поймешь, что даже не скрывается. Просто показалось. На первый взгляд, случайно, как в толпе или дыму, а поближе смотришь и видишь себя. Только там, в чужой голове, ходят прагматичные раздумья, а здесь, в своей, гулко и пусто, как под шапкой медного колокола. Ни одного подложного факта, ни одного неверно построенного алгоритма — в священной пустоте негде оступиться и ошибиться.
Я молчу, перебирая пальцами.
Один на один — правила людей, севших на электрический стул.
Уильям Кеммлер; суставы щелкают.
Генри Хэйс; запястье поворачивается с треском.
Джон Спенкелинк; трескается кровяная корка.
Один на один — заветы стаи, по проймам вен которой течет техасский коктейль.
Вельма Барфилд; я медленно развожу плечи в сторону.
Тереза Льюис; я поднимаю глаза выше, к усталому задумчивому лицу напротив.
Эйлин Уорнос; и ничего не происходит.
Он прав. Конфликт исчерпан — никто не врывается в комнату, не машет кулаками после драки, из-за стены не доносятся истерические крики и яркие призывы к немедленному отмщению, реваншу, правосудию, остается только тонкая полоса по коже от косо пошедшей пули да хирургические нитки, стягивающие края свежей раны. Но он замолкает — за все приходится платить, нет?
Скажи: да, я нахожу это неебически тупым законом сохранения энергии добрых поступков. Скажи: да, в какой-то степени это кажется даже смешным. Чертовски смешным. Так мы привыкли? Так мы умеем?
[float=right]x x x
t e l l    m e

( w h o ? )
[/float]Когда я вытягиваю руку вперед и выжимаю спусковой крючок, в воздухе не появляется огромной неоновой таблицы: «спешим поздравить, это ваш десятый, двадцатый, пятидесятый покойник!», зафиксировали, записали, ваш чек, ваш талон, огромный глаз камеры фокусируется на коротком движении самым краем пальца — и в мире ничего не сносит ураганом, никто не подходит, не требует выплаты, никто не благодарен за смерть и никто не благодарен на жизнь тебе, человеку, когда-то не выстрелившему в лицо, не ударившему в кровавое месиво костей и хрящей, все благодарны кому-то придуманному, кому-то всезнающему, тонкие в дешевый стеклянный звон и ледяные на сотню кельвинов пальцы Божественной Шлюхи прикасаются к чистому белому лбу, убирая мокрые волосы, выжигают ощущение нормальности, дотронься губами этих пальцев, почувствуй соль и горечь, приложись к груди Великой Суки, будь благодарен, будь раболепен, если это и вправду твой бог. Я медленно выпрямляюсь, роняя пепел с косяка, повисшего в расслабленных пальцах. Ладонь подергивает легкой судорогой точно в центре, как по старой памяти.
Курт поворачивается спиной — ты никогда не позволишь себе сделать это в круге стаи.
Снимает верхнюю одежду — ты никогда не рискнешь, это ведь так глупо, так по-детски наивно.
Под краем толстовки, отсекающей сантиметры бледной кожи на подъеме вверх слишком открытым, слишком доверительным движением, проступает рубленый, рваный покров спекшегося, слившегося в единое месиво шрама, застарелый и линялый отголосок долгого припадка намертво зажатого ребрами сердца с густой кровяной пеной изо рта и носа, и это возвращение к былому через откровение перед незнакомцем заставляет меня замереть на несколько долгих секунд без движения, без вдоха-выдоха, эхо голоса ввинчивается в голову, я, завороженный, застывший, смотрю на человека, больше не готового истязать самого себя в великую жертвенность или святую благодетель, не готового страдать даже в угоду памяти, по старой привычке — это сделали за него, давно, недавно, вчера, минуту назад, и я беззвучно усмехаюсь ему в спину, в плотный узор ожоговой ткани, в напряженный загривок.
Скажи: да, это то, к чему привыкнуть никогда не удастся.
Я прекрасно помню все время, что провел в тюрьме. Каждый день. Каждый час. Так трезво и ясно, как, должно быть, не помню ничего больше в своей жизни — только грохот выстрелов в школьном коридоре и бесконечно тянущиеся годы. Но нет ничего, что могло бы мне об этом напомнить всерьез, не газетной заметкой, не статейкой в интернете, не знакомым силуэтом по ту сторону улицы, и потому я так трепетно храню это в себе. Каждый кадр. Каждую пленку. А он? У него есть воспоминание, до которого можно дотронуться. Дерьмовое, болезненное, насрать — оно есть. Роняя потухшие остатки косяка на пол возле своей ноги, я поддаюсь вперед, прищуриваюсь — я завидую. Посмотри-ка на все это. Посмотри, как все еще горит и плавится кожа. Татуировка — не то, что ты можешь действительно ощутить. Шрам — это другое. Это больно, страшно, может быть, постыдно. Под рисунками, скрывающими большую часть моего тела, не найти на взгляд практически ни одного, все несерьезные, все — просто так, не вспомнишь, было, не было, и единственный след, который может держать на себе все мои воспоминания того дня носит другой человек. Другой, блять, человек. Навылет. Навсегда. Я не замечаю, как от воспоминания сжимаются кулаки — прошло, схлынуло, отпустило. Взгляд вновь прикован к неровной, текучей линии ожога.
По большому счету, я никогда не интересовался идеологическими закидонами окружающих: кто-то молится на Будду, кто-то дрочит на Гитлера, и какое мне в принципе может быть дело до всей этой бестолковой возни где-то там, на периферии, лично не знаешь, но постоянно на слуху. Свидетели Иеговы и Арийское братство стоят в картине моего мира на одной полке бесполезных вещей, единственная цель которых — быть для кого-то причиной открыть глаза с утра. Поднять свою задницу от продавленного дивана или тюремной койки. И продолжить движение. Отец-нацист, мать-шлюха, сестра-наркоманка — я слушаю почти без интереса, исподволь сравнивая со своей семьей. С видом отчима, взводящего курок на ружье, пустой дом, красное крыльцо, голодный ветер с оскаленными клыками между настежь распахнутых окон, по-собачьи быстро выедающий со стен затхлый запах стремительно оставленного жилища, в котором спустя час не останется уже ничего человеческого. Проблемы с отцами — тоже, в своем роде, тренд. Мой, каким бы обмудком ни был, все-таки не скатился до того дна, с которого люди гордо называют себя нацистами.
Похоже на исповедь.
Я закидываю ногу на ногу, осторожно прислонившись спиной к дивану. 
Все еще больно, все еще давит в голове.
Но если кто-то решил зачитать тебе проповедь — ты слушаешь.
Если кто-то решил рассказать тебе свой секрет — ты слушаешь.
Слепой пастырь разводит руками в стороны.
Он говорит, словно чувствует, словно знает — да, мне плевать. Я никому не расскажу. Я забуду, как только сделаю два шага от этого места. Так это выглядит? На это ты рассчитываешь?
Или твои слова — твоя память — единственное, что сейчас может удержать наплаву?
Нет.
Это — основа того, почему ты поступаешь   н е   п о    з а к о н а м    с т а и.
И теперь я испытываю нечто, похожее на   у в а ж е н и е.
Я качаю головой, пока человек на исповеди медленно тонет в своей памяти, и слушаю не перебивая, вот он, чужой секрет, вот она, маленькая бурая тайна с глубокой черной червоточиной, вот они, обнаженные человеческие развалины, вот они, дороги, уложенные по обеим сторонам выпотрошенными трупами, вот все чеки, фиксации, определения, раскрытые грудные клетки на изломе ребер, вот же оно, не нужно ни копать, ни шарить рукой по вздувшимся внутренностям, это обломанные ногти, выбитые зубы, вывернутые кости, размозженные сапогом головы, смерти тех, кого ты знаешь, но, понимаешь, послушай меня, ты понимаешь, что потерял? Ты заглянул им в глаза перед тем, как они покрылись белесой пленкой? Ты много упустил? Тебе нравится?.. Я тихо хмыкаю, усваивая подачу — да, к куску железа на деревянной рукоятке начинаешь проникаться серьезными чувствами, стоит вам хоть раз познакомиться потеснее, поближе. Может он и прав, к паяльнику или раскаленной кочерге тоже можно начать испытывать чертовски схожие эмоции. К чему угодно, наверное, можно.
— Они убили моего дилера, — я громко цокаю, выражая крайнюю степень сожаления на этот счет. Шататься по городу в поисках очередного проверенного человека, который не затрещит по швам при первой же полицейской облаве и будет накидывать не толченое стекло в муке, а подгонит толковый товар — задача не из самых легких, сплошные корневые из единиц одна за другой, повезет или не повезет, а я, блять, не мог теперь рисковать, засовывая голову в каждый подобный подвал и на себе проверять вшивость очередного барыги. Тюрьма — и это можно даже не озвучивать вслух — всегда манит на возвращение. Ждет удобного момента, чтобы вцепиться в обрезы рук зубцами сомкнутых наручников.
Хрен там. Я не могу больше терять столько времени.
— Это серьезней, чем друг, — когда Курт оборачивается, оправляя одежду, я отвожу взгляд в сторону, в глубину почти пустого стакана с виски и допиваю одним мелким глотком, — если ты тут распорядитель, то знаешь, чего я, — и можно было бы пожать так плечами, мол, спизданул, мол, простите уж, но я стараюсь прислушиваться хотя бы к одному толковому совету за раз и остаюсь практически неподвижным, чтобы не бередить свежую рану. Чтобы не кололо в мясистом теле мозга воспоминание о нешуточно грозящих выпасть наружу сквозь глубокие порезы кишках. Чтобы кто-то другой не вспоминал о раскаленном металле, — на вес золота. Потому и пришел, — это даже близко не звучит как оправдание поступков. Сухо. Спокойно. Мне непонятно — для меня его слова, как послесловие после прочитанной восемь лет назад книги, случайно обнаруженное спустя долгое время, вырванное, спрятанное между страниц, пролистал и не заметил, не обратил внимание, но стоило натолкнуться на эту книгу снова и выдранный с корнем лист выпал на пол, привлек к себе внимание, и можно было бы пустить на самокрутки, но взгляд зацепился с первой строчки. Я живу, здесь и сейчас, я живу своей новой жизнью по новой дороге с прежним концом, а где-то рядом, как открывается только сейчас, как-то совсем уж близко, точно под боком, идет война и решаются вопросы, кому жить, а кому умереть, бросаются кости обычной человеческой рукой со стертыми старыми мозолями, сидят за решеткой старики как на койке в дурном общежитии, воспевают одних, уничтожают без следа других — об этом говорил Хокли на своей проповеди под срытой до котлована горой? Об этом шла речь на воскресной мессе в старом деревянном подвале в пригороде? Я хмурюсь, когда Курт усмехается.
— Это все какой-то ебанный пиздец.
Дурное кино.
Слепой глаз камеры придирчиво высматривает неровности и огрехи. Проносится над головой, обдавая потоком ледяного воздуха, испещренного искрами и песчаной крошкой.
Я не думал об этих людях десять лет тому назад — он прав.
Я не думаю о них и сейчас — он снова прав.
Я ударяю ладонями по коленям и тяжело, пошатнувшись, поднимаюсь на ноги.
Эту страницу действительно стоило пустить на самокрутки, но не брать в руки, не прикасаться, не смотреть, не читать, какое мне дело до каких-то обмудков, решающих свои территориальные вопросы, возящихся в своей пыльной помойке — я пришел разнести пару голов за своего единственного, блять, барыгу, а не с идиотической целью оказаться в самом центре очередного водоворота и все эти мысли, все эти эмоции настолько откровенно видны сейчас на моем лице, что и у Курта не вызовут никаких сомнений, даже случись ему снова повернуться спиной: я не собираюсь разгребаться с тем дерьмом, к которому не имею даже случайного отношения. Меня бесит, выворачивает от того, что кто-то записал мое имя в свою историю. Мое старое имя, сквозящая по огромным буквам на спине. Ты знаешь, насколько это отвратительно? Да, ты знаешь — и ты тоже не хочешь падать в эту мутную воду.
Я протягиваю Курту руку с расслабленной ладонью.
— Есть травка? — улыбаюсь.
Свободно, открыто. Кривой улыбкой из-за разбитого лица.
Да, твоя жизнь — то еще дерьмо.
Но ты ведь не хотел, чтобы тебе сочувствовали?
— Забей, — взмах рукой по дымному воздуху.
Легко, непринужденно. Здоровой частью тела.
— Надеюсь, там не похолодало?
Никто не мешает покинуть это место на своих ногах, никто, по большому счету, даже не попадается на пути, и только в коридорном тоннеле видны оброненные будто впопыхах капли крови, неряшливые черные полосы от подошв, я закуриваю стрельнутую сигарету от очередной дешевой пластиковой зажигалки ярко-оранжевого в этот раз цвета и поднимаюсь по лестнице вверх, в утреннее отвратительное безмолвие пустынных улиц, в утро, которое никогда не меняется, сколько бы криков о безостановочной войне не звучало в ушах, в нутро американского городка с претензией на центральность, в прохладный воздух, цепляющийся колкими лапками, что те мухи, за неприкрытую кожу, забирающийся водянистыми нитями под натягивающую пластырь марлевую повязку, успевшую пропитаться выступившей со стянутых краев раны кровью, в мир, который сотрясает какая-то чужая невидимая война, о которой я узнаю только сегодня — и под небо, чей цвет никогда не изменится, какими бы высокопарными не были их призывы и какой бы яростной не казалась их месть. Небо всегда будет цвета подола длинных грязных юбок Великой Божьей Бляди с нежной белой оторочкой вокруг обнаженной груди. Ничего не изменится. Я затягиваюсь дымом, запрокидывая голову назад, и, не оборачиваясь на оставшийся за спиной другой — чужой — мир, выхожу на улицы.
   
[indent] Рывком одергивая шторы навстречу бьющему в окна осеннему солнцу, она смеется в полный голос, она кричит со срывом на восторженный визг так, словно никогда не испытывала ни ебанного похмелья, ни чертовой головной боли, методично раскалывающей череп кусок за куском, она разворачивается на пятках босиком по холодному полу и ее голос неестественно весело звенит под потолком лофта, ударяясь об стены, отскакивая углов: «Тебе пора перестать ебать фанаток!» — и ничего всерьез не подразумевает под своими словами, ведь кому, как не Кристине с ее идеальным белым маникюром на трех пальцах из пяти на левой руке и брезгливыми каплями крови с заусенцев на оставшихся, кому как не ей, бойко трясущей медными кудрями и упругими сиськами твердого третьего размера  хоть в час ночи, хоть в семь гребанных утра, не скачи ты, блять, так, дом развалится к ебаной матери, кому, как не чертовой бабе с лихорадочной эпилепсией в собственной личной жизни может быть настолько глубоко похуй на то, что я лежу посреди лофта с одной рукой, волочащейся по полу, и с другой на крепкой заднице очередной девицы без имени и возраста, но нет, лезет ведь, скачет от края до края с восторгами потекшей при виде своего кумира азиатки, трусы можно вывешивать за окно на просушку, и я пытаюсь закрыться от ее долбанутых пассов, утыкаюсь разбитым накануне лицом в продавленную подушку, сбежать от нее удастся разве что только сдохнув, но и там, по ту сторону, никто не даст ни единой сраной гарантии, что эта же самая живая и цветущая во всю широту двадцати шести лет Кристина не распахнет шторы в семь, мать его, утра и не ворвется в твое утро, за считанные мгновения до пределов усиливая и без того утойчивое желание поскорее помереть, лишь бы не открывать воспаленные глаза. Но Кристине глубоко насрать: она ставит чайник, она срывает майку через голову и с широкой амплитудой движения бедер чешет в ванную, никогда не закрывая за собой дверь, она думает, что все живут точно так же как она, а я пытаюсь прикрыть ногой крепко спящей под боком девицы пах, чтобы не спровоцировать ураган с багровой [float=left]i   d i d   a c i d   e v e r y d a y

I   a i n ’t   n e v e r
b e e n    t h e    s a m e
x x x [/float]помадой на полных губах на очередную дурость. Она кружит по залу, встрепанная и мокрая, а я со старческим стоном переворачиваюсь на бок и пытаюсь выбраться из теплой компании сонно улыбающейся Пташки и загашенной в хламину Какой-то-телки так, чтобы не разбудить еще и их — то, что крики Кристины не привели двух брюнеток в чувство, еще не значит, что они не встрепенутся, стоит мне наступить на одну из раскиданных по постели рук или ног. Я скриплю сквозь зубы: «ты можешь завалить?» и шаркающим шагом иду в освободившуюся ванную, я пытаюсь наорать на возбужденно пританцовывающую девицу, не разжимая челюстей: «бля, ты можешь сбавить обороты?», я смотрю на свое отражение в зеркале и с прекрасным чувством того, что начало этого блядского дня еще не дошло до своего апогея, понимаю, что нихуя мне не светит бодрящий душ с потолка на голову: от души прилепленная к телу широкая лента пластыря, как на разбитой сквозняками раме старого окна, маячит краем из-за плеча, как бельмо на глазу, стягивает кожу до отвратительного надежно, но стоит мне попытаться подцепить коротко обрезанными ногтями этот край, как всполох безумной копны рыжих волос мгновенно возникает по краю зрения: «не трогай!» — и шипит так заговорщически в самое-самое ухо, как стоило бы, блять, начинать с самого начала. Сиськи жарко тычутся в спину, вынуждая зло отмахнуться — «да не до тебя сейчас!». Кристину ничто не способно обидеть. Кристину ничто не способно смутить. Она сидит на кухонном столе, закинув ногу на ногу, и складывает пальцы пистолетиком — «знаешь, это так глупо — убивать» — пока я пытаюсь не захлебнуться под потоком холодной воды, пущенной на затылок из-под крана. Она наливает кофе в разбитую чашку, вскидывает тонкие брови — «знаешь, с этому даже стремиться — глупо» — пока я, чувствуя, как совсем неиллюзорно отваливаются все чертовы мышцы, стою напротив распахнутой двери полупустого холодильника и тяжело соображаю, какого хрена успело произойти за минувшую ночь-день-утро-вечер, какое сейчас число и какой, блять, хотя бы время суток. Мутный взгляд медленно встречается с радушно открытым окном. В стеклянных глазах постепенно проступает неуверенная догадка, что на дворе нихрена не утро. Даже не день. В окно шпарит лучами закатного солнца, игриво ласкающими разлегшиеся теперь уже поперек всей кровати обнаженные женские фигуры. Никакого чертового рассвета. Никаких чертовых семи утра. Кристина болтает ногами, свешенными с кухонного стола — «война это полная хуйня» — и пьет кофе из расколотой кружки с флагом Франции. Вот такие, мать его, дела. Я оттираю двумя ладонями лицо, цепляя засохшую на брови корку поверх свежей ссадины: да, вчера Лулу сидела на том же самом месте и радушно протягивала мне кусок замороженного в глыбу льда мяса, чтобы приложил к отекшей скуле, сидела и щебетала что-то на своем, может, сочувствовала, может, искренне веселилась с происходящего, когда я, потасканный, побитый, в какой-то пыли, грязи и крови, без футболки и с охренительно недовольным выражением лица завалился в лофт. Я взъерошиваю и ставлю дыбом обросшие волосы на затылке: да, вчера Кристина ворвалась в нашу уютную обитель запоздалой скорой помощи и притащила с собой какую-то подружку, сейчас раскинувшуюся в позе чертовой морской звезды и подмявшую себе под поясницу мою подушку. Я пытаюсь найти на каком-нибудь из диванов или кресел хотя бы относительно чистую футболку: да, свидетелем прошедшего дня под низким журнальным столом молча и без малейших упреков лежит себе полеживает пустая бутылка из-под водки. Проходя мимо, шлепаю пару раз Кристину по обнаженному бедру — одеваться она в принципе не считает нужным, чувствует себя, как дома, оставь одну дольше чем на пятнадцать минут, так начнет разводить ремонт и тотальное обновление всего интерьера, оставь с кем-то, так со свету сживет быстрее, чем успеет представиться по имени. Зато она тоже умела щебетать. И это, пожалуй, было ее лучшее качество. Пользоваться услугами переводчика было бы как-то совсем по-идиотски, а здесь — пожалуйста, все в комплекте под приятной упаковкой, только научиться фильтровать ее бесконечный словесный поток на двух языках с мелодичными переходами и непонятными без второй, третьей попытки расслышать, оборотами, слетающими с языка без остановки где-нибудь в мозгу. Ее было удобно оставлять здесь, чтобы присматривала за Лулу и не давала в очередной раз залить какого-нибудь соседа. Или сжечь по забывчивости лофт. Или призвать гребанного Сатану — я в душе не ебу, на что способна французская экзотика, если дать ей побольше свободного времени. Я снова заливаю в себя полбанки LEAN за раз и закуриваю вторую за утро-не-утро сигарету, падая на стул напротив начавшей напевать какую-то очередную несусветную чушь Кристины. Вверх-вниз качается стройная нога с россыпью веснушек. Вверх-вниз. Хотя бы обошлось без наркоты: на руках не появилось никаких новых следов, значит либо автопилота, притащившего меня к дверям дома, хватило на то, чтобы не загнаться до конца героином, либо девицы навались с достаточным ажиотажем для того, чтобы мысли о ширеве вывалились из головы; следя взглядом за монотонным движением женской щиколотки сквозь рассекающий воздух луч оранжевого света, я трогаю пальцами ноздри, зажимаю, делаю пустой вдох. Все тело болит по кругу без разрывов на пути движения — теперь становится очевидно, что увлекательное путешествие в подвалы наркопритона оказалось не хуже посещения любого спортивного комплекса со всеми его тренажерами и нагрузками, о, блять, раз десять получить с ноги в живот, постоять на коленях на полу, познакомиться лицом с чужим кулаком и результат не заставит себя долго ждать: меня корежит от крепатуры гораздо более сильной, чем если бы провел столько же времени на какой-нибудь беговой дорожки. По глазам Кристины вижу — даже она в шаге от того, чтобы предложить мне протеиновый коктейль или шот с соком сельдерея, мол, спорт это здоровье, один раз не понравилось, так потом все равно втянешься — но еще до того, как ее загоревшееся с одной искры желание успевает прозвучать, молча демонстрирую ей средний палец.
Чертово утро и я захожу в лофт и, еще стоя на пороге, дарю Лулу сорванный с клумбы букет цветов — просто так. Без повода. Французское щебетание заполняет собой помещение. Чертово утро — и спустя полчаса в лофт влетает вприпрыжку Кристина и тащит за собой какую-то девицу. А потом — незаправленная кровать. Новое утро, начинающееся на закате дня. Новые мысли, заползающие в опустошенную голову.
— Знаешь. Я был вчера на отличной тусовке.
Лофт медленно погружается в тишину: у всегда как-то по-особенному восторженной Кристины плотно занят рот и это, возможно, то немногое, что способно заставить ее заткнуться. Она смотрит снизу вверх — все с той же радостной дурью, словно только что крепко закинулась кокаином — расслабляет горло, подставляет лицо затихающему свету. Вверх-приз. Помада цвета густой крови очерчивает кольцо губ. Вперед-назад. Я запускаю руку в ее роскошные волосы и сжимаю кулак. Тихо. Медленно. Вверх-вниз.
— Можно сказать, вечеринке.
Она наклоняет голову в бок, смотрит исподволь, но молчит, не отвлекается. Идеально не идеальный маникюр мелькает в подступающем полумраке.
— И знаешь, это было даже увлекательно, — даже так: в какой-то момент я начинаю испытывать нездоровую, неправдоподобную грусть от того, что это все закончилось, и только ноющая боль в районе лопатки напоминает о том, что весь этот цирк не приснился, не привиделся под душным кумаром, а действительно успел произойти, уложившись в какую-то пару часов. Или суток? Я закрываю глаза, прижимая голову Кристины ближе к себе — возможно и суток, если считаться с грохотом стрельбы, как пропускным билетом на вечеринку в честь ритуального убийства. Возможно, появившаяся из ниоткуда тоска оправдана — ведь все закончилось не так, как, может быть, хотелось бы. Все привело к странным результатам, которые не назовешь результатами вовсе. Так. Случилось и случилось. Давай двигаться дальше. Вверх-вниз. Кристина с усмешкой плотнее сжимает кольцо губ, — даже бухло там было.
Я достаю смартфон, включаю камеру.
Вверх-вниз.
Кристина томно прикрывает глаза.
Я вытягиваю руку, делая фотографию на фронтальную камеру и на секунду сверкнувшая вспышка выхватывает, как фоном моему выжженному светом лицу, огненный всполох стоящей на коленях девицы — это мой мир и он меня устраивает.
 
[indent] Вы боитесь?
[indent] Вы ждете?
[indent] Когда в ваш город придет  т у п о й    р е б е н о к   с   р у ж ь е м?
     
[indent] С собой брать нечего — я шарюсь по лофту практически в полной темноте, подсвечивая себе дорогу вспышкой на смартфоне, и одеваюсь, как и год, и два назад в обыкновенные тряпки, от прежних отличающиеся только размером бирки и сложностью логотипа мнящих себя великими компаний, прячу в карман очередную пластиковую зажигалку, которая сдохнет в лучшем случае к утру, пачку сигарет, кошелек с остатками налички. В сторону откатывается пустая бутылка, убрать которую ни у кого не хватило рук. Потревоженная звоном стекла Лулу тихо пошевелилась под простыней, сонно подняла голову — «эй, все в порядке, я по делам» — и мягко улыбнулась, прежде чем зарыться обратно в теплое благополучие кровати. Ей не интересно знать, куда и за каким хреном я прусь в ночи, какие у меня могут быть дела в такое время, с кем я собрался встречаться, насколько угашенным и когда конкретно вернусь обратно — она чувствует себя здесь, в моей постели, в моем доме, в моей стране, на удивление умиротворенно, спокойно, уверенно, словно нет никаких трудностей и языковых барьеров, словно не произошло ровным счетом ничего противозаконного и всегда так было, всегда так легко и просто, как у канарейки в подвешенной возле балкона клетке. Я закрываю за собой дверь, роняю ключи в карман куртки и легким шагом иду вниз по ступеням, как всегда игнорируя лифт — мимо двери Рут, на которой давно уже нет никаких следов от граффити с религиозным подтекстом, мимо двери затопленного с легкой руки Лулу соседа, который, возможно, давно уже не снимает ее и, может, уже несколько месяцев как живет в каком-то другом и чуть более благополучном месте, мимо перил, восстановленных после очередного ремонта, когда снова потребовалось приводить в порядок практически весь подъезд, и нырком, на улицу, в липкую многолюдную темноту только-только разгоревающейся ночи вперемешку с чадным огнем желтых до порнушной откровенности жидкого золота фонарей, ярких до кислого привкуса на языке вывесок круглосуточных заведений, магазинов, баров, клубов, и долго думаю, идти пешком или все-таки забраться в тачку. Не зря ведь ее ремонтировали. По-новой наводили лоск. Не для того, чтоб стояла здесь и пылилась — я сажусь за руль, прикуривая помятую сигарету, завалявшуюся за козырьком, завожу двигатель. Главное не влезть теперь в какое-нибудь очередное дерьмо, которое вынудить оставить ее в районе того гадюшника, в сторону которого плавно поворачивают колеса — такое не покроет уже никакая страховка, а тратиться сейчас на новую тачку, когда не понятно, взлетит альбом, не взлетит, помрет наконец-то Микки от термоядерного сердечного приступа или все будет гладко, все будет на мази, так себе по степени толковости идея.
Я не знаю, есть ли в той части города хоть какой-то магазин, поэтому останавливаю черный «мерс» возле знакомой вывески, под которой затаривался не раз и не два, и заскакиваю в глубину между прилавков за пивом — черт знает, сколько взять, поэтому подхватываю ярко-красный ящик с пластиковой ручкой, расплачиваюсь уже ставшим привычным жестом по карте и забрасываю его на пассажирское сиденье.
Темно.
Состояние болезненной антитезы.
Под фонарями свет — как тухлое куриное яйцо без скорлупы.
Припарковать автомобиль стоит немного подальше, чтобы не рисковать его целостностью, но в конечном счете я понимаю, что переться пешком лишние сто метров с ящиком пива на собственном горбу мне хочется еще меньше, чем снова отгонять тачку в ремонт, поэтому я бросаю ее как придется, подхватываю ящик вместе с прихваченным в компанию к нему блоком сигарет и, поведя плечами в унисон к снова начинающему нарастать болезненному ощущению по верхней части спины, широким, нарочито свободным шагом иду к ставшей уже в какой-то степени знакомой двери; это все не остается без внимания, это все — видимо, не так уж часто происходит, но раз я оказываюсь здесь уже — в какой? — в третий раз, то имею полное право сделать это с достаточным по моему мнению комфортом. Стучать не приходится.
— К Ашеру, — с трудом выплевывает память имя. Фамилию. Посрать. Я не сразу понимаю, что стоящий напротив бугай — тот же человек, что познакомил свой кулак с моей головой несколько часов назад, не сразу понимаю и потому не сразу реагирую на его полный здравого сомнения взгляд с немым вопросом между зрачков, — не ждет. Давай, двинь, — сместить его в сторону плечом у меня в любом случае не вышло бы, но человек, чьего имени я не имею ни единого шанса вспомнить, сам отступает в сторону, пропуская на лестницу, — где его здесь искать?
Разбираться в проходах, переходах, дверях. Хрена лысого. Если у меня нет четкого представления, за каким чертом я вообще приперся, то заниматься подобной хуергой так-то себе дороже обойдется.
— Охуенно, — на голос лениво поворачивается одна, может, две головы, но, черт возьми, я бы и сам предпочел не упускать из виду второй акт трагикомедии местного драмкружка, блять, я бы даже счел не лишним проявить все свое участие и искреннее человеческое сочувствие, подключившись к решению вопроса о той степени жизнеспособности, которая останется у не так давно размахивавшего ножом придурка, но вместо этого я привлекаю внимание единственного из местного гадюшника, которого я помню в лицо и знаю в спину, и приподнимаю повыше ящик пива. Придурок в мою сторону не смотрит. Не может или не хочет, достаточно того, что теперь уже я могу рассмотреть его кривляния в шаге от чьего-нибудь рывка. Возможно, в его случае, фатального, — эй.
[icon]https://i.imgur.com/cMcX4JL.png[/icon]

           
{с о б е р и
                      свои кости
надень на них свои  л у ч ш и е    ш м о т к и
п о л у ч а й у д о в о л ь с т в и е
                                 будто животное без
поводка и решетки
x       x       x       x       x       x       x    

[indent] Туго затянутая в тонкую медицинскую перчатку специфического голубого цвета рука касается — спрятанная под тонким медицинским латексом рука касается напряженной спины поверх свежих кровавых разводов вдоль позвоночника - впалой щеки, медленно проводит выступающими костяшками вдоль - медленно проводит ладонью по витиеватым линиям татуировок снизу вверх от позвонка к позвонку — резко очерченной линии скулы со следом свежей ссадины, замирает на секунду — останавливается у вывернутого края пульсирующего разреза — и с силой проталкивает кожу — и уверенным движением сжимает края раны, чтобы проще было подхватить хирургической иглой — внутрь, между инстинктивно раскрывающихся челюстей, с тупым болезненным давлением царапая — и протянуть сквозь сведенные края прочную нить — тупые пни коренных зубов, и отстраняется, оставляя после себя — запуская по загривку волну болезненной дрожи, неловкого, холодящего чувства — красный след на щеке в месте нажатия и неприятное, саднящее ощущение — чужого дыхания сзади по шее. Теперь — дыши. Ладонь оглаживает края лейкопластыря. Я резко повожу плечами, сбрасывая зацикленные в режиме лихорадочного повтора секунды, и кажется — как на морозе утром без верхней одежды, забирается под кожу чуждое, инородное, стирается багровым мазком вдоль черной туши огромных букв, то ли алкоголь, то ли одеколон, я хмурюсь, мрачнею, напрягаюсь так, словно повторяется в самом деле, и вновь дергаю плечами, свожу лопатки, отъебись, просто отъебись, это ничуть не большее событие, чем многие, успевшие произойти за минувший год — я обрываю сам себя, в лобную кость изнутри бьется удушливой настойчивостью мысль о том, что никогда еще мне не предоставлялось столько времени всерьез прочувствовать, ощутить, смотреться с ледяные глаза смерти, что все те краткие встречи — мимолетное прикосновение, которое не успеваешь толком осознать, чей-то рассеивающийся в звуковом шуме смешок над ухом, щекочущее касание, случайный взгляд и вокруг — только последствия, только результат и не важно, способен ли ты с ним согласиться. Здесь же — я смотрю сквозь толпу на новую жертву в старом потасканном теле, я смотрю на спину человека, поделившегося возможностью получше рассмотреть смерть в лицо, каким бы уродливым, нелепым оно не оказалось с такого расстояния — здесь же все пошло совсем иной дорогой и маятное ощущение болтало из стороны в сторону, раз за разом выхватывая ослепительно яркие вспышки цепляющихся одно за другое событий. Опалящий удар сменяется нажатием ладони под лопаткой. Грохот выстрела останавливается о прохладный стакан виски в ладони. Ярость тонет в интересе. Я отвожу в сторону взгляд. Прикусываю губу изнутри — сколотый зуб впивается в слизистую. Я знаю, чего это стоит — человек, вставший на твою сторону. Я знаю, что никогда не нуждался в этом, никогда не просил, не требовал, не предлагал — и теперь не могу избавиться от странной растерянности после того, как это уже произошло. И когда, вернувшись в эти коридоры и комнаты, я опускаю глаза и смотрю на свою ладонь, несколько часов назад стиснутую пальцами этого человека в крепком рукопожатии, я испытываю сомнение. Недоверие. Неуверенность. И это чувство раздражает меня, выводит из себя, пальцы сжимаются в кулак непроизвольно — надо вытряхнуть из головы эту хуйню, надо вытряхнуть, и я мотаю башкой из стороны в сторону, раз никто не смотрит и никому нет дела, оборачиваюсь — чтобы столкнуться с ним взглядом. Курт занят своими делами. Снова организовывает — на этот раз, воспитательный процесс.
Может, он не понимает, зачем я приперся.
Может, я и сам не в курсе.
Но вместо того, чтобы просто оставить «гостинцы» и свалить, пока это все не привлекло чьего-нибудь излишнего внимания, я вскидываю подбородок в ответ на короткий осаживающий кивок и действительно остаюсь ждать, пристроившись подальше от собравшейся толпы, набившейся, как на хорошее пиршество, в с трудом умещающее всех желающих помещение — но они так заинтересованы в происходящем, что на меня никто не оборачивается, никто не замечает.
Мне остается только держать себя в руках и вовремя остановиться, когда идея вскинуть вверх руку и поприветствовать собравшихся на громко срезонировавшей фразе, как приглашении, вдруг начинает казаться чертовски уместной.
Я прикрываю глаза.
[indent] Уметь говорить — определенный талант. Искусство протащить в чужую голову свою мысль, свои постулаты, вложить в подкорку идеологию и принцип — примерно так же вещал на своих проповедях Хокли, еще когда щетина только начинала пробиваться, сменяя дебильный подростковый пушок под верхней губой, и его слушали с той же внимательностью все те же оборванцы в стандартизированной форме, развешивали уши, внимали, не сводя взгляда, и так же, должно быть, в свое время разглагольствовал на очередной площади Иисус, пока где-то на соседней улице голодные псины доедали вывалившиеся в пыль сизые внутренности тощего мертвеца, смакуя на каждый укус, и каким бы ни было время, каким бы ни было место, всегда найдется толпа, готовая с головой погрузиться в мерный такт чужих слов и принять их на веру, как стопку на грудь, и пойти за них крошить черепа или принимать неверные решения, им так сказали, они этим прониклись, они в это  д е й с т в и т е л ь н о    п о в е р и л и.
Из-под полуопущенных век я оглядываю всю эту разношерстную кодлу, в центре которой, как под слепящим светом подвижного софита, медленно движется худая фигура, чья спина под одеждой щерится буграми бесконечного ожога, как высушенной пустынной землей. Камера поворачивается следом за ним. Камера быстро, судорожно моргает, чтобы ничего не упустить из виду. Слышен сухой щелчок затвора. Камера заинтересованно наклоняет пластиковый корпус головы и задерживает дыхание, чтобы не спугнуть.
Я подношу руку к лицу, прикрывая рот — он снова заводит шарманку о братствах, о мирах, о разделениях и связях, и я снова как в первом классе на первой парте с первыми неясными словами, бьющимися в голову, как звали первого президента, сколько будет два помножить на два, где находится Черное море, сколько времени потребуется человеку на то, чтобы умереть от потери крови при рассеченной бедренной артерии, на какой свет можно переходить улицу, какой автобус ходит до школы. Я знаю: в тюрьмах различие по цвету кожи играет огромную роль. Я знаю: это можно пресечь. Я потираю пальцами старый шрам на подбородке. Что-то такое причастное. Что-то такое знакомое.
[indent] Когда-то давно, чертовски давно склонный к полноте и ничем не подкрепленному пафосу мальчишка по имени Джордан поклонялся, как иконе всей жизни, Хью Перси и своему отцу, каждый вечер от души поколачивающему мать и зарезавшему двоих белых только за то, что они зашли не в тот район, разве что не дрочил ночами на их портреты, заливал в уши каждому встречному, что только так надо, только так правильно, только так ебаные белые могут добиться хоть какой-то справедливости по отношению к себе, только так выбьют уважение и признание — но Арканзас, несмотря на все потуги Джордана, оставался все тем же маленьким белым штатов в огромной белой стране и нихуя дальше слов не заходило, пока в какой-то момент у ебанных белых не кончилось терпение и Джордан не окочурился на грязном полу зассаного сортира, пытаясь заткнуть пухлыми черными пальцами крохотную дыру от заточки, пока придурки помладше, постарше, пояростнее шумели, галдели, нагоняли шороху, чтобы к нему уж точно ни при каком раскладе не успела ни охрана, ни медицинская помощь. И дышать ведь всем как-то сразу стало легче — пока отцы вставали стенка на стенку в своих тюрьмах и накачивали мышцы в карцерах, унция за унцией теряя остатки протухших мозгов, мы, «молодая кровь» решали вопросы своими путями и нам хватало взаимных претензий и непрекращающейся грызни и безо всяких расовых предрассудков.
И, пожалуй, без визга о том, что старший, пытающийся вбить что-то нам в головы, мудак — мы знали, как перегрызть ему горло и заткнуть навсегда любую отповедь, так зачем при этом знании и при таком умении распаляться на крики и попытки доказать что-то вербально. Собачья свора где угодно остается сворой. Повернись спиной — и узнаешь, как высоко умеет прыгать даже самая мелкая шавка с острыми, хоть и мелкими что те булавки зубами. И потому этот парень, из последних сил пытающийся даже не оправдать себя, а обвинить другого, более сильного, более уверенного, весомого, не имея под собой никакой твердой опоры, кажется таким нелепым. И поэтому он отхватывает по лицу, заслуживая нечто большее, чем очередное толкование очевидных законов.
Толпа молча наблюдает за избиением.
Если присмотреться, можно заметить зажатый в кулаке у каждого камень.
Каждый, собравшийся на проповедь, готов стать непосредственным ее участником.
Когда им надоест просто слушать?
О, Курт предоставляет им такую возможность.
[indent] Я отворачиваюсь, попутно доставая из пачки сигарету, чтобы заложить ее за ухо. Я могу сказать: да, приятель, жизнь ничему людей не учит, не гавкай на того, кто держит в руках дробовик, не пытайся скакнуть выше головы, не будучи уверенным в своей правоте, не суй пальцы в розетку, не лижи железо на морозе, не перелазь через забор из колючей проволоки под прицелом автоматических вышек — но если бы я хоть раз сам был близок к согласию с этими вроде бы здравыми суждениями. А так — я приваливаюсь спиной к стене, чтобы не мешаться на проходе — так я могу только посмеиваться над незадачливостью не успевшего вовремя опомниться парня, сдерживающего рвотные позывы со стороны щедро взбитого чужим коленом желудка. Прошло всего несколько часов — и мне хватило их на то, чтобы с чистой головы положить на придурка крепкий хуй. Точно так же, как было с рыжей девицей в прокуренной комнате. Точно так же, как было с бледным парнем на крыше заброшенного здания. Так же, как и много раз до, и много раз после. Наверное, остываю я быстрее, чем завожусь. Наверное, на все это могут влиять препараты — женский голос настойчиво долбит в уши, что стоит начать их контролировать, стоит начать следить за тем, что предлагаешь своему телу на перегонку, и не будет тогда ложных стоп-кадров в памяти, не будет возникает перед глазами в яркой алой вспышке лицо, выхваченное накануне, и все станет ровно, перестанет мотылять, как постоянно пьяного, исчезнет ощущение затяжной лоботомии. Да на хуй.  Я молча провожаю взглядом траурный конвой, двинувшийся в сторону выхода, и стараюсь не замечать пьяного азарта, кровавой выжимки вожделения, волнистой пленкой сковавших лица и взгляды людей, двинувшихся следом.
- Йоу, — сегодня на моих пальцах кольца. Рукопожатие выбивает характерное бряцанье металла, цепляющегося бок к боку и впивающегося в пальцы, — а че, приглашаешь? — я усмехаюсь в ответ, широко скаля зубы, — по чем сегодня медицинские услуги для народа?
Неширокий коридор с гулким эхо шагов — руки, прижатые к спине — тяжелые ботинки по мелкой пыльной крошке — дайте им метлу или тряпку — медленный перегон, как порог перед чем-то достойным, и комната встречает уже знакомым неброским интерьером и той же расстановкой фигур, что и в прошлый — в первый — раз.
Я снова — двойное повторение — падаю на диван, закидывая ногу на ногу, и вжимаюсь в невысокую спинку. Закинулся таблетками. Почти не болит. Достаточно, чтобы перестать обращать внимание, пока по спине из-под отодравшегося пластыря не польет снова. Таблетками можно закидываться бесконечно долго, пока не откажет печень. Или пока не остановится сердце. Это чертовски много времени. Чертовски много ебаного времени.
Стоит ли вообще трогать рану, пока не сквозит?..
Я запрокидываю голову назад.
Самый обычный диван, какие отдают на гаражных распродажах раз в сезон пять фунтов за два цента на вес, прогибается под весом тела, пахнет, может, сигаретами, может, пролитым алкоголем, может, кровью, может, порохом — я медленно перевожу взгляд на гладкую поверхность, со стороны видя спину и вжатую между лопаток ладонь. Не двигайся. Не дергайся. Не ори. Вбитое в спину колено и тяжелое дыхание сверху. Не закрывай глаза. Не будь мудаком. Четыре размашистых движения тупым ножом от шеи до копчика — я напрягаюсь, голос не — ч у ж о й — знакомый и как при затяжном астигматизме, как под наркотой, под обезболивающими, из-под капельницы смотрю на чертов диван, секунда в секунду, вдох на выдох, игла в пульсирующий кровью разрез, пуля в рот, окровавленная по локоть рука упирается в пол рядом с побелевшим в мертвенную серость лицом, пальцы, стискивающие волосы, приподнимают голову, чтобы видел, чтобы ничего не упустил.  Ускользнувшая ниточка памяти. Осознание чего-то непонятного и чужого. Я смотрю со стороны и вспышками такт-не-в-такт продавленная поверхность дивана сменяется белым кафелем, тянется окровавленная рука — в голубой перчатке — упирается ладонь — колено — звучит голос — «терпи» — «не отворачивайся» — я медленно, чертовски медленно и тяжело поворачиваюсь в сторону Курта и в конце движения делаю короткий судорожный вдох. Не заметно. Показалось. Прибилось к памяти, как ветка в ливнесток, отпустило, схлынуло мелкой дрожью по позвоночнику насквозь. Не зацикливайся.
Я через силу давлю усмешку:
— Мне не нравится тир. Прямо, вот вся, — какое-то слишком сложное слово для сложившейся ситуации, — концепция, — хочешь, выбью тебе вон того плюшевого медведя? Или, может, игрушку в виде инопланетянина с огромной головой? Хочешь, пластиковое НЛО? А хочешь — резиновую шлюху? Развлечение для детей всех возрастов и любого социального положения, только плати за оловянные пульки да не сломай ружье со сбитым прицелом, — слишком предсказуемо, — я складываю пальцы в «пистолет», наставляя на Курта, — там цели даже не пытаются увернуться, — хочешь, утешительным призом брелок с киношной белкой? Хочешь, неловкий рикошет от железной утки точно в переносицу? Где-то там, за дверями, сейчас начнут выбивать зубы и ломать кости — так происходит наказание тех, кто в силу отсутствия мозгов или хоть малейшего инстинкта самосохранения, способного заступить на место серого вещества, не способен взять первому, второму, пятому предупреждению и нарывается, не понимая всю абсурдность героических прыжков под гусеницы танка — я сам действию точно так же. Я сам стреляю себе в голову из револьвера, пока барабан не успевает остановиться, и ложусь на рельсы под несущийся поезд, но я знаю, черт возьми, может быть хотя бы догадываюсь, чем это может закончиться. Только я не боюсь этого. Не злюсь, когда револьвер выплевывает пулю в воздух из-за сбитой руки и оглушает до звона в ушах. Не обижаюсь — на себя или то, что повлекли мои действия. Я просто принимаю решения. Я просто чувствую сильные пальцы, дергающие за волосы голову вверх.
— Не помешает, — легкое движение плечами.
Давай.
Дай мне возможность накуриться так, чтобы глаза остекленели.
Давай.
Я успел пожалеть о том, что наше знакомство с героином оказалось таким неудачным.
В моей голове — сумбурная подтасовка событий. Обман на обман.
Я откупориваю бутылку пива краем хрустнувшей от такого издевательства зажигалки, передаю ее Курту, достаю следующую — уже себе. Делаю несколько быстрых глотков, словно давно этого ждал и все никак не мог дотерпеть до конца представления, перехода, разговоров, условновстей. Бутылка уговаривается практически на одном дыхании. Как минералка. Как содовая.
Как чья-то рука, сжимающаяся на горле, и ледяной взгляд карих глаз.
Может, у тебя есть крэк?
Чья-то рука, вымазанная в крови, запястьем возле лица.
Может, отсыпешь молли?
Я ловлю пакет на лету и негромко хмыкаю — может, это самая простая дурь, которую я когда-либо получал, пальцы проглаживают пластиковый зажим с тонкой красной линией, сплошной сервис, такое подносят в гостинице на посеребренном подносе, такое закручивают в лучшую бумагу, но я спокойным движением законченного курильщика, которому настолько глубоко похуй на состояние собственных легких, что становится не по себе, вытряхиваю на ладонь сушку, тонкую папиросную бумагу для дешевых самокруток, и играюче забиваю плотный косяк, каждая затяжка которым неизменно превращается в соревнование по длительности задерживаемого дыхания. Почувствуй себя, как дома. Осознай себя на продавленном матрасе в коммунальной комнатушке, ноги упираются в подбородок, дрожащие пальцы пытаются свести края бумаги, во рту сухо, не склеить — и не травка, сплошное месиво трухи, и джинсы все те же с дырами, только ценник сегодня повыше, и люди рядом — я поднимаю взгляд на Курта, прежде чем щелкнуть дешевой зажигалкой. Люди — другие. Сумрачное усталое лицо с красной полосой через глаза смотрит напротив, а из памяти все не идет покрытая шрамами спина. Мне интересно дотронуться. Интересно провести вдоль ожоговых бугров и рытвин.
Я делаю первую затяжку и поверх выпитого на голодный желудок энергетика, поверх сигарет, таблеток ложиться так легко и правильно пустотой в висках.
Колено упирается в спину.
Колено вжимается в пах.
   
С т о п.
   
Я резко поднимаюсь с дивана, в два широких шага преодолевая расстояние между нами сквозь неподвижную завесу тяжелого дыма, рука с зажатым между пальцами косяком вскинута вверх, долгое, растянутое на считанные секунды движение замыкается ладонью на затылке распорядителя местных вечеров и, наклоняясь вперед, я упираюсь лбом в его лоб с тихим, игрушечным стуком — «туп». Подожженная бумага медленно тлеет, заражая тусклым огнем мелко порванную терпкую зелень, прислушайся, можно услышать треск, присмотрись, можно заметить искру, остановись и чья-то рука запустит железный мяч с верхней ступени до громкой череды равномерных ударов металла о бетон. Я смотрю, не отводя взгляда, в глаза Курта. Близко. На стыке. Ладонь нажимает на затылок.
«Туп».
Смотри.
«Туп».
Не отводи взгляд.
«Туп».
— Эй, — сизый дым оплетает запястье, — ты вытащил меня из этого дерьма, — я повторяю то, что говорил сам себе. То, что говорил каких-то пару часов назад. То, что настолько прозрачно и откровенно, что не заставляет даже задумываться лишний раз — и смотрю в эти темные глаза, погруженный в методичное повторение, повторение, повторение памяти, — и нихуя не предъявил, — тяжелые кольца цепляются за встрепанные волосы, когда я надавливаю сильнее, когда кость к кости в тягучем напряжении, — нихуя, — я качаю из стороны в сторону головой, заставляя Курта повторить то же движение, и не выпускаю его из хватки, без единой мысли — можно двинуть по ублюдской роже со следом растекшейся гематомы, как минуту назад в зале, как только что костяшками на живое, — я живу, как придется. Все эти понятия, прижимки зэков, мне насрать, — я поднимаю вторую руку, рассекая собравшийся дым. Средний палец упирается в висок Курта, — и я помню, что ты сказал, — короткий ноготь вжимается в кожу, — тебя все это тоже заебало, — я ухмыляюсь и с оглушительным звоном лопается натянутая струна, — мне нравится, — я смеюсь, не отстраняясь, и прищуриваю глаза с шальным восторгом на дне зрачков, — мне нравится твой подход. Ты — неплохой пацан, — хватка расслабляется. Трескается прочная скорлупа, хороня под собой глубинные воспоминания. Я выпрямляюсь, отступая на шаг назад и стряхивая на пол пепел с бездарно прогоревшего косяка, делаю затяжку остатками.
Наверное, это похоже на проявление уважение.
Наверное, похоже даже на благодарность.
   
Н а ч а л и.
   
— Гонках? — я вскидываю бровь.
Большая часть денег с первой же крупной получки ушла на тачки — одна опрометчиво припаркована возле этого славного места, в самой сердцевине очередного бесконечного гетто, и повезет, если не снимут колеса или не разъебут все стекла из-за ненависти или, может, слепой зависти. Вторая брошена под лофтом на парковке, которая вроде бы охраняется, вроде бы не самый ублюдский район, вроде бы можно не париться, но в тот день, когда половина подъезда оказалась залита багрово-красной краской под свиную кровь и религиозными кричащими граффити, я испытал некоторую степень спокойствия, вспомнив, что бросил ее возле квартиры очередного одноразового приятеля. Или, может, очередной одноразовой телки. Я смотрю на Курта и пытаюсь представить его за рулем — что там у тебя? Мне кажется забавным представлять на его голове обклеенный рекламой шлем пилота Формулы, мне кажутся неуместными узловатые тонкие пальцы на кожаной оплетке руля, мне кажется странным — этот человек, так правильно вписанный в интерьер небольшой комнаты в глубине наркопритона, берет и садиться за руль. Будто он вообще существует вне этих стен. Будто он катит в магазин вечером в пятницу и закупает продукты на неделю. Пальцы прокручивают руль на полицейский разворот. Я молча закусываю губу изнутри. Сумбур в голове разваливается в еще больший хаос.
— Беспонтовая хуйня, — бросаю мельком, не зная, куда пристроиться, и, не сумев определиться, машу рукой, — пойдем, — где выход я уже знаю. Теперь моя очередь пригласить хозяина каждого третьего вечера на прогулку по известному маршруту, и я еще раз повторяю в воздухе приглашающее движение рукой.
— Помнишь, в том году была прикольная игра? Все бегали, как придурки, по городу, и выполняли ебанутые задания, — я поднимаюсь по лестнице, чувствуя, как ноги становятся ватными с каждым шагом, и стараюсь не обращать на это внимание. В опущенной руке покачивается прихваченная с собой — уже вторая — бутылка пива, грозя вырваться из некрепкой хватки и разбиться в звонкие осколки и брызги пивных остатков, — это было, — непередаваемо тупо. Отголосками, я все еще слышу выстрелы, — весело. Серьезно, неплохая тема, — чтобы лишиться головы. Я рассказываю об этом отстраненно, отчужденно, словно сам наблюдал только по сети за мышиными бегами от угла к углу.
Мерс встречает блестящим, недавно вымытым боком.
Целый, невредимый. То ли не успели, то ли забили, то ли пошли за инвентарем и еще не вернулись. Поверить в то, что хоть кто-то из местной кодлы не позарился на такую тачку было сложно, но, с другой-то стороны, большая часть должно быть охренеть как увлечена новых и еще живым развлечением где-то там, с обратной стороны здания, где никто посторонний не увидит, не вмешается, не вызовет, в конце-концов, полицию.
— Айда, — я заваливаюсь на водительское кресло, ставлю бутылку куда-то в ноги, жду, пока в салон по правую руку заберется Курт, и завожу двигатель.
Мерс не рвет с места — мягко и плавно выкатывается на дорогу.
Возможно, мне не стоит сейчас садиться за руль.
Возможно, не стоит и Курту.
Но я настолько уверенно веду тачку к границе города, что сам охуеваю от такой целеустремленности.
Улица за улицей, поворот за поворотом, яркие вывески по периферии зрения, высверки фонарей и встречных фар, прокравшаяся стороной белая патрульная машина, я смотрю на дорогу, словно в ней есть что-то кроме мелькающей под брюхо автомобиля разметки, когда перестраиваюсь на обгон, и нет ничего по сторонам, впереди или позади, и молча курю, зажав зубами сигарету. Только когда мы размениваем высотки Филадельфии на трассу, я подаю голос:
— Скрути косяк, — я наклоняюсь к бардачку, придерживая руль одной рукой. Упираюсь локтем в колено Курта, еще немного — ударил бы затылком в подбородок, неуклюжая попытка достать что-то на слепую может в любой момент закончиться выездом на встречку, но, черт возьми, если бы это меня хоть как-то беспокоило. Я вытряхиваю из бардачка практически такой же пакетик, как тот, что подогнал в стенах наркопритона Курт, бросаю ему на колени и возвращаюсь к дороге, — ты ж умеешь? — как издевка. Обычно на его месте катались девки. Обычно вместо «скрути косяк», я сбрасывал скорость и кидал — «отсоси». Сейчас это, наверное, неуместно. Даже если кажется мне смешным. Даже если кажется, все-таки, уместным.
Я оттормаживаюсь перед съездом на примыкающую дорогу, останавливаюсь сразу после поворота и тянусь за пивом.
— Что прикольного в гонках? Свернуть себе шею? Разъебать тачку? — несколько раз вхолостую кручу руль на нейтрали, — типа, как в «Форсаже»? Развлекуха мажоров, — и, похлопав по мерсовской эмблеме в центре, выхожу из салона, чтобы обойти машину спереди и постучаться в окно рядом с головой Курта, — давай, за руль, — киваю, мол, пересаживайся, место стынет.
[icon]https://i.imgur.com/cMcX4JL.png[/icon]