Общество воняло, застопорилось. Оно ничего толкового не производило, только плодило себе подобных, высокомерно делило одинаковых людей и наполняло их злобой. Потребностью потреблять. Ненавидеть других, выделять, и всё равно ненавидеть тех, кто близок по крови. Ты сын, отец, мать, сестра или брат - тебе нужно любить своих, но и ненавидеть их, потому что они есть ноша. Но ноша лучшая, чем другие, не родные тебе люди. Выделять и проявлять высокомерие. Тщеславные и разделённые. Апостол всё это видел. С самого детства наблюдал, понимал, когда подрос, и имел возможность убеждаться. Мамаша и папаша, полные любви и денег - выделяли его, подчёркивали значимость, а на деле просто боялись и крутились вокруг своей маленькой жизни, игнорируя мир и не меняя его. Все игнорировали, никто не менял. Не хотел сделать лучше.
Общество боялось. Общество тряслось. Общество придумывало себе врагов, всё более и более мнимых, чтобы огородиться от проблем, которые не желало решать. Однажды Апостол уже сыграл на их страхе тогда, в школе, поубивав малолетних ублюдков, вместе с Богом. Он, Бог, вышел из таких - из тех слоёв, от которых огораживались; и потому не был пропитан чистотой и наростами эгоистичных капиталистов. Он творил, и вкладывал в это истинный смысл.
Общество остерегается, осуждает заключённых. А Апостол благодарен тюрьме. Он ведь был там не один. Он, Бог. А ещё те, кто такие же, как и он - выпадающие из шаблонов, из стандартов, из смешной картинки тех детей, кому родители в школу каждый день давали столько еды, что те толстели и становились жирнее свиней. Там Апостол узнал, познал, уточнил жизнь, окончательно понял, что есть Истина. Он отсидел там, он вернулся оттуда, но ему не стыдно, как когда он говорит об этом на собраниях и на камеру - ему не стыдно, нет - он гордится, он благодарен этому опыту. Этот опыт подарил ему себя, братьев и сестёр. Подарил возможность.
Сначала Апостолу было печально, что его бросили. Оставили. Кинули. Сначала (совсем недолго) он сетовал и обижался, но потом понял, зачем это. Бог - он везде и повсюду, его задача в этом и есть. Показать, быть.  Апостол, последователи - они делают остальное, они то, что послано на землю для того, что действовать, знали о воплощении, о проекции Его на Земле. Тогда же юноша понял, что да: он оставлен Богом для того, чтобы собрать Семью и начать действовать; братьев и сестер, детей и взрослых, чёрных и белых - не делить, не разделять, а дать идею. Да, огородиться от остального мира, но и в этом была бы наглядность - демонстрация того вреда, что делали они все столетиями. Потому Апостол не следовал, не преследовал Бога. Он лишь однажды нашёл его, чтобы убедиться - Бог не отрёкся от Истины, как показалась в какой-то момент; он продолжал таить в себе страсти, желания и память; если Апостол решил сделать смертоносный шум снова, то Он одобрит.
Небольшой домишка в окрестностях города. Как там говорят: неблагополучное соседство? Ничего подобного. Все на этой улице - это семья, такие же как он. Да, не рождённые богатыми, но всё равно такие же, как и он; тогда, сейчас. Домишко двухэтажный, типично американский, почти картонный, но уже потрепанный и изнутри обвешенный тканями. Так, как и принято здесь.
Тут они пили, молились, говорили о будущем, планировали, обсуждали связи со своими родными, расширение влияния, курили, нюхали, кто-то даже кололся - их поддерживали, следили, чтобы всё было хорошо. В этом всём имелся смысл, Семья не осуждала никого, если он был Семьей.
Вот и сейчас: Апостол сидел на лестнице (их всего три ступеньки) у входа в домишко и курил. Дом не ограждён, потому что они ни от кого не скрывались здесь. Враги в другом месте. Его длинные светлые волосы падали на плечи и спину, борода как у Иисуса выделялась на светлом, немного шероховатом и местами покрытом еле заметными пятнами лице. Светлые глаза ни о чём смотрели то туда, то сюда, просматривая преимущественно цветное соседство. Здесь, здесь жизнь, а не там, в благополучных апартаментах с бытием как у белок в колёсах. Курил, выпуская в воздух дым. Всё неторопливо.
А потом взгляд замер. Он. Апостол поднялся на ноги.

продолжение поста

I'll try and help you with the things that can't be justified
I need to warn you that there is no way to rationalize

[indent]Высокопарно патриотичное, увешанное флагами и блестящее полированными дважды в день окнами, прекрасно выстроенное с архитектурной точки зрения, расположенное в самом удачным для этого месте города, окруженное заборами, выверенными по линейке парковочными местами, вечнозелеными деревьями и клумбами, чтобы поддерживать иллюзию благополучия и основательности, здание суда – вне зависимости от того, какая на дворе погода, светит ли солнце или пытается ураганом пронестись нетипичный для этого штата ливень со снегом – оказывает гнетущее воздействие на всех, кто оказывается возле него или проходит через тяжелые двери в ярко освещенные коридоры, подтверждая расхожее мнение об общей атмосфере места, в котором решается судьба и выстраиваются планы на ближайшие несколько лет. Полы в коридорах влажно блестят после утренней уборки. Картины и выдержки из законов висят на стенах, идеально выровненные по верхнему краю. Полированные двери закрыты. Зал суда – прямо по коридору. Первый этаж. Двери с двумя створками. Работники, посетители, сотрудники вплоть до последнего уборщика – неопровержимое ощущение, связанное с сотней рядовых и десятком знаковых событий, без сомнения, кладет свой нестираемый отпечаток на эти стены что изнутри, что снаружи. Ты чувствуешь это, даже проходя мимо по другой стороне улице, и долго еще не можешь избавиться от навязчивого возвращения мыслей в сторону этих флагов, окон, блестящей таблички. Поэтому ты привыкаешь не замечать. В какой-то момент для тебя, живущего в городе с рождения, это помпезное здание со строгими вертикалями псевдо-колонн – просто серая коробка из камня и стекла. Если не присматриваться, похоже на продуктовый магазин. На автомастерскую. На гостиницу с двумя чахлыми звездами.
[indent]Мне всегда казалось, что находиться внутри будет нестерпимо трудно. Что стены, сырые после влажной уборки, начнут давить, надвигаясь во всех сторон, потолочные и напольные плиты будут медленно сдвигаться, грозя перемолоть кости в пыль, коридоры покажутся непроходимо узкими с блеклым водянистым светом и люди начнут просачиваться мимо друг друга с трудом, требующим от них поднятых вверх рук и скошенных ног, втянутые животы, выпученные глаза, костюм-тройка трещит по швам, отутюженный галстук цепляется за чьи-то серьги, не пройти, не продохнуть, минута-другая и все схлопнется к чертовой матери, как тяжелый пресс на автомобильной свалке.
[indent]Слава всем богам, здесь еще курят.
[indent]Несмотря на антиникотиновую истерию, протянувшую свои корни из больших городов в каждое захолустье, возле здания судя стояли и смолили люди. Кто-то из них еще помнит ковбоя Мальборо, умершего от рака легких. Кому-то нет до этого дела. Щелчок зажигалки, сигарета между зубов, первая жадная затяжка. Полированная мусорка утыкана бычками и ровным слоем покрыта следами затушенных об крышку сигарет. В то время я еще не курил. Но уже искренне радовался тому, что эта общенациональная привычка никогда не исчезнет.
[indent]Я никогда не думал, каким на самом деле окажется впечатление, которое производит внутренне наполнение величественного и одновременно с тем по-своему гротескного строения, в котором вершится справедливость и принимаются полновесные взятки, приятно отяжеляющие карман занимающих положение «повыше» людей. Насколько оно окажется мерзким. Насколько быстро захочется сплюнуть на чистый пол или разбить первое подвернувшееся под руку стекло – матовое, отгораживающее переговорное помещение.
[indent]Гуманное правосудие для тех, кто собрал взятку побогаче.
[indent]Рискнуть штрафом, увольнением, уголовной ответственностью – пустяки, когда перед носом маячит не одна, не две купюры, а несколько условных пачек, условно перетянутых бельевой резинкой, условно спрятанная в условный конверт, условно переданная в условленном месте в условном пакете с условными подарками. «Это вам на Рождество», говорят они и пожимают друг другу руки. «Это вашей малышке», улыбаются они, пряча деньги в самые дешевые детские подгузники. Лучшее спиртное, урванное с аукционов Италии и Франции, изысканный шоколад с красным перцем и солью, игра – поштучная – от виноградных улиток, стопка билетов на матч высшей лиги, приглашения на закрытый концерт, выставку, презентацию, куда входные билеты разобрали за год вперед, отдав за них баснословные суммы. Всегда можно научиться понимать тех, кто берет. Еще проще понять, чем руководствуются те, кто дает. В конечном счете, ничто не может стоит так же дорого, как собственная свобода. Ничто не может показаться для тебя настолько же ценным, стоит войти в эти стены под конвоем двух полицейских и с руками, закованными в наручники. Можно продать машину. Дом. Все планы на будущее – лишь бы остаться по эту сторону. Перед твоими глазами предстает твой самый безумный страх, поднимаясь в полный рост [заключение за электронными дверями тюрьмы карцерного типа] между тобой и оглашением приговора [расслабься], мотивируя тебя к действию. Такому же противозаконному. Такому же безрассудному. Но, возможно, это тебе поможет – и ты не захочешь отказываться от этого шанса. Рано или поздно, всякий, у кого в голове работает подобная система ценностей, логичным образом начинает испытывать нестерпимое отторжение к зданиям суда. К мантиям судьи. К безучастным лицам присяжных. И, в особенности, к конвою, который получает свою зарплату исключительно за умение строить изуверское выражение лица и быстро, пускай и не всегда верно, реагировать на самую непредсказуемую ситуацию – и тебя раздражает этот парень, который пристрелит тебя, стоит попытаться убить прокурора шариковой ручкой. И он будет прав. А ты – тебе стоило заранее обеспечить себя финансовым благополучием, если уж ты собирался попадать с эти стены.
[indent]Я сижу на невысоком стуле и держу руки перед собой на столе.
[indent]Если этот парень решит пристрелить меня [рука на кобуре], то ему придется сильно постараться, чтобы придумать причину.
[indent]Хокли закрывает лицо обеими ладонями и присяжным кажется, что он раскаивается.
[indent]Присяжные подаются вперед, чтобы увидеть его слезы.
[indent]Присяжные затаили дыхание.
[indent]Я прыскаю со смеху, мгновенно заражаясь настроением Хокли, и секунду спустя мы в голос смеемся уже оба. Нам это кажется забавным. Мы ничего не понимаем – но абсолютно ясно осознаем все, что происходит. Гуманное правосудие! Правосудие! Мы были чертовски убедительными, сидя за одним столом, с выделенным городом адвокатом, пытающимся сбежать как можно скорее из зала суда, мы были слишком убедительными – чтобы присяжные сами почувствовали себя детьми.
[indent]Большая часть заключенных, которых отправляют за решетку в несовершеннолетнем возрасте, быстро забывают о том, как выглядело их детство. Как должна идти нормальная человеческая жизнь. Как это было раньше, как это должно выглядеть сейчас. Я выхожу на прогулочный двор своего исправительного учреждения, в то время как мои одноклассники сбегают с последнего урока и бегут в ближайшее кафе или спешат на сеанс в кинотеатр, чтобы не пропустить премьеру. Я вижу каждый день свою остающуюся неизменной, статичную, навсегда зафиксированную во времени камеру, в то время как мои сверстники делают ремонт в своей комнате и покупают новую акустическую систему с кредитной карты своих родителей. Я захожу в столовую, слыша возле уха щелчок механического счетчика, зажатого в руке надзирателя, в то время как мои бывшие знакомые заказывают себе очередную пиццу с доставкой в тридцать минут. Я вижу надсмотрщиков, они – заводят отношения. Я встречаю в коридоре только других таких же заключенных, пока где-то там, в другом, параллельном мире, идет жизнь. Другая жизнь. По другому сценарию. Здесь, в этих светлых стенах, она не стоит на паузе, но имеет совершенно иной вектор. Слоганы рекламы недельной давности, раскинувшейся яркими полотнами билбордов над маленькими улицами Литл-Рока, местная радиоволна с непрекращающимся потоком плоских шуток от диджеев, работающих по большей части на голом энтузиазме и неистребимой любви к своему делу, спам на электронной почте, попытка добавиться в друзья через блокировку мессенджера, заедающие в голове припевы попсовых песен, один раз услышанных в магазине и с тех пор не желающих покидать подсознание, нелепые каламбуры на телепередачах, которые лень переключать на что-то толковое, налепленные на лобовое стекло жвачки, девчонка с зеленым цветом волос, быстрый перепихон на заднем сиденье автомобиля,
[indent]Мне тринадцать лет.
[indent]Я смеюсь, когда Хокли выдает очередную хохму.
[indent]То, что окружает нас – не продлится вечно. Но для многих срок, который вынес им суд, растянется в лучшем случае на половину отмеренной им жизни. В ином – на всю.
[indent]Хосе Валле тоже было тринадцать лет, когда он получил срок в 65 лет за изнасилование – в таком возрасте дети должны посещать кружки и побеждать на школьных олимпиадах, а не трахать несовершеннолетний под дулом пистолета. Так они говорят. Так они считаю – посещать кружки и побеждать на олимпиадах. Заниматься спортом и стыдливо целоваться на заднем дворе школы.
[indent]Но Валле говорит: «в том возрасте я не отличал добро от зла».
[indent]Валле, который выйдет из тюрьмы еще не скоро, говорит: «я руководствовался инстинктами».
[indent]О нем пишут в газетах и социальных сетях, но ему от этого внимания общественности ни тепло, ни холодно, он просто будет сидеть в тюрьме за то, что совершил, и не важно, осознавал ли он это или действовал интуитивно. Никакого состояния аффекта. Возможно, будь он в тот день угашен наркотой – обошелся бы меньшей кровью. Но он – насильник. Он – чудовище.
[indent]Я лежу на койке Хокли, пока он прохлаждается в местном медпункте, и лениво перелистываю страницы потрепанной Библии, в которой нет ни слова про то, что нельзя насиловать девиц под дулом пистолета, хоть двух, хоть трех. Нельзя желать чужой жены – девицы не были ничьими женами. Нельзя убивать – девицы остались живы и целы. Нельзя завидовать – никто до него так еще не успел сделать. Так в чем же проблема? Я загибаю уголок одной из страниц и захлопываю бесполезную книгу с чужим мыслительным поносом.
[indent]Что сейчас в голове у Хосе Валле из Флориды?
[indent]О чем он думает?
[indent]Куда деваются его мысли, запертые внутри черепной коробки, запертой внутри бетонной клетки?
[indent]Они растворяются в пропахшем потом воздухе, теряются среди тюремной еды, распыляются за высокими заборами, не находя выхода. За хорошее поведение тебе дают доступ к библиотеке. За очень хорошее – к ограниченной части интернета, в которой можно прочитать пару познавательных статей про проблематику детской и подростковой преступности. Местечко, где останавливаются и медленно разлагаются наши никому не нужные мысли, прерывистые слова, переживания, метания без цели и смысла. Наша жизнь – кольцо, которого нет. Кольцо, ограничивающее передвижения и купирующее идеи.
[indent]«Смилостивься, Бог!» - молятся, стоя на коленях, в маленькой церкви с расчетом на все конфессии. Работает по сменам. В воскресенье заседают католики. В субботу – протестанты. Утро субботы – для тех, про исповедует ислам. Постарайтесь не столкнуться друг с другом в коридоре, когда будете уступать свое место.
[indent]«Смилостивься, Бог!» - кричат в сердцах с надрывной мольбой, сложив руки перед лицом в зале суда. Кто-то пребывает в истерике еще до оглашения приговора. Кто-то падает на пол в приступе неудержимых рыданий. Кто-то стойко и молча выслушивает обращение судьи и так же стойко выпадает из сознания.
[indent]Я сижу на нижней койке в чужой камере и стараюсь не шевелиться.
[indent]«Смилостивься, Бог!» - тянут руки к потолку, за которым после четыре этажей вверх может быть появится небо. Просят денег, который помогут им выбраться из этой передряги. Просят сочувствия, которое повлияет на мнение присяжных, прокурора, СМИ. Их Господь закрывает свои глаза, отворачивается, растворяется. Куда потом деваются эти слова? К кому уходят эти обращения? Вдохи, выдохи, всхлипы, вскрики, окрики, которые никто не услышит, потому что там, за потолком, за четырьмя этажами, за крышей, антенной телевещания, низкими облаками, стратосферой, космосом, нет никого и ничего, что могло бы их воспринять? Кому они адресуются? Чем им поможет позолоченный крест на маленькой церквушке?
[indent]Я говорю Джейкобу: «М».
[indent]Все эти прилично одетые, неплохо выглядящие люди, хорошо причесанные и приятно пахнущие дорогим одеколоном, имеют полное право отдохнуть в баре, в стрип-клубе, борделе, заглянуть на обратном пути в казино со ставкой в чью-то зарплату за три месяца непрерывного труда без обедов и выходных, присмотреть в автосалоне новую тачку, потому что у старой не понравился цвет, а перекрашивать слишком лениво, муторно, долго, давайте прямо сейчас вместе со страховкой и дизайнерскими ковриками под ноги – во что превращаются эти люди, сидя на скамье подсудимых? Они вольны проводить свою жизнь так, как сами того захотят – и это правильно. И это – то, с чем может быть не согласно все остальное общество.
[indent]Я говорю Джейкобу, размешивающему в пластиковой крышке от газировки краску: «G».
[indent]Есть вещи, сродни прыжку с заведомо неисправным парашютом, который раскроется с шаткой вероятность в пятьдесят процентов, или попытке ударить ладонью по нёбному своду голодного крокодила в попытке выдернуть руку быстрее, чем он сомкнет в капкане острые зубы и крутанется во всей дури всем телом, выламывая суставы и раскалывая кости оказавшейся в зоне поражения добычи. Ты хочешь что-то сделать, но перед этим должен остановиться и взвесить все риски. Вспомнить все законы, которые ты можешь нарушить, всех людей, которых ты можешь оскорбить, всех верующих, которым твои действия нанесут глубокую душевную травму, излечить которую можно только немедленным и объемистым вливанием денег, ты должен быть осторожен, будто вокруг тебя раскинулось минное поле, а под рукой как на зло не оказалось миноискателя.
[indent]Я говорю Джейкобу, набравшему на иглу чернила: «K».
[indent]И мне кажется, что Хокли по достоинству оценит мою идею.
[indent]Пытаясь учесть все обстоятельства, ты сбиваешься с ног, путаешься в собственных мыслях, но все равно остаешься в зоне риска с крокодилом и парашютом – может, ты о чем-то забыл? Может, ты что-то упустил? А может быть и так, что за все то время, что ты искал, вынюхивал, изменялся, лишь бы не задеть никого в толпе постоянно обиженных и оскорбленных, успело появиться что-то новое и тебе об этом никто не сказал. Как тебе такой расклад? Ты все еще хочешь рисковать и действовать или предпочтешь спрятаться с темном углу, лишь бы не стать чьей-то проблемой? Никто не хочет быть проблемой для идиотов с тонкой душевной организацией. Никто не хочет садиться из-за чужой глупости на скамью перед залом суда. И все же.
[indent]«Merciful God Kills» - аббревиатурами выводит Джейкоб на моей спине.
[indent]Вот, к чему приводят просьбы и молитвы о милосердии.
[indent]За действия, которые мы совершаем, не следует просить прощения у Бога.
[indent]«Смилостивься, Бог!» - это звучит как фраза из восторженной, экзальтированной переписки прошедшего века.
[indent]В то время, пока кто-то думает о деньгах, а кто-то ломает голову над тем, что нужно скорее налаживать отношения с семьей, пока не стало слишком поздно, кто-то – подтасовывает результаты психологической экспертизы, выносит смертельный приговор, переводит ребенка через дорогу на красный свет, замаливает грехи в церкви, бьет изящной туфлей тридцать шестого размера под брюхо беременной собаке, кто-то совершает ошибки одна за другой и бежит со всех ног в церковь, чтобы припасть губами к руке священника и покаяться, потому что знает – только в этом месте он не сможет понести наказания. Тайна исповеди. Расскажи этому человеку все, что придет тебе в голову, и это навсегда останется между вами. Он не позвонит в полицию, а тебя не разразят удары молний. Все останется на том же месте и ты волен снова и снова осознанно совершать свои ошибки. Наслаждайся. Растягивай этот момент. Любое принятое решение, каким бы правильным оно не казалось тебе в тот момент, приводит к печальным последствиям. Ты идешь к начальнику тюрьмы и рассказываешь о том, что планируется бунт – и умираешь с заточкой из зубной щетки в печени, захлебываясь кровью, рвотой и водой из тюремного сортира. Вот результат своих намерений. Вот эти последствия, которые ты тоже должен просчитать, прежде чем доставать из-за шкафа дробовик и идти с ним на улицы тихого, провинциального городка. Но знаешь, что я тебе скажу?
[indent]Я смотрю на солнце, сидя в центре тюремного двора на ослепительно зеленой траве.
[indent]Я скажу тебе: «каждый имеет право на ошибку».
[indent]Люди – всего лишь кристаллизация молекул в задачке по органической химии, где бы они не находились, где бы ни жили, на что бы ни смотрели, люди в тюрьме и улицы в офисе с новеньким кондиционером, люди на партой и люди на паперти, каждый представляет из себя стандартизированный набор клеток, к хаосу которых пока что не способна приблизиться ни одна программа. Молекулы общаются с другими молекулами, производя какие-то звуки. Молекулы втыкают в другие молекулы зажатые в молекулярном кулаке молекулы – человек вонзает в спину своему обидчику зажатый в кулаке нож. Одно и то же действие, выглядящее так странно, стоит только немного изменить угол, под которым приходится его наблюдать. Ошибка внутри молекулярной сетки приводит к краху всей системы, но погрешность допустима – я слушал уроки биологии и химии в половину уха, но даже этих остаточных знаний достаточно для понимания всей простоты картины. Этот негласный закон звучит так: «Человеческий фактор».
[indent]Поклонникам Эрика Харриса и Дилана Клиболда помешала проходящая мимо женщина, которая случайно подслушала их разговор о печально известном событии в старшей школе и незамедлительно сообщила в полицию. Человеческий фактор. Греховно не учитывать эту величину.
[indent]Медсестра Кристен Гилберт за время работы в медицинском центре отправила на тот свет 350 пациентов.
[indent]В пистолете не было пули.
[indent]Кенийские врачи по ошибке прооперировали не того пациента.
[indent]Но пистолет оказался заряжен.
[indent]Медсестра из Эстонии перепутала пакеты с кровью и перелила ее не тому пациенту, в результате чего скончалась 55-летняя женщина, уже начинавшая идти на поправку.
[indent]Любой может ошибиться.
[indent]Это может быть Хосе Валле, который насилует двух девиц в комнате мотеля.
[indent]Это может быть Амелия Бут, которая выходит в коридор из своего класса.
[indent]Это может быть Джоан Никс, которая хвастается не идеальным маникюром.

G u n n i n g for you, and all mankind, I've lost my mind
Psychotic - rabid dementia, I won't be fine

[indent]Джоан Никс закидывает ногу на ногу, закуривает третью сигарету и продолжает говорить с того момента, на котором остановилась несколько секунд назад [достать из пачки сигарету, прикурить, затянуться, отложить пачку на край стола], чтобы поправить выбившуюся из прически прядь. Нарушение общественного порядка. Я еще не знаю всех деталей, но догадываюсь, что это развлечение может растянуться надолго: на минуты, часы, может, дни или недели, пока она наконец-то не выпишет мне несколько препаратов, которые я не стану принимать, потому что мне на это наплевать, потому что моей матери на это наплевать, потому что отчему наплевать вдвойне, а то и втройне – она выпишет их и успокоится, преисполненная чувства выполненного долга.
[indent]Сирена пожарной тревоги продолжает надрываться.
[indent]Я сижу в очереди на профессиональное промывание мозгов – бесплатный all inclusive, все это включено в вашу школьную программу, принимайте регулярно и не забывайте вовремя обедать. В соседнем кабинете с ажиотажным пылом, раскрасневшимся лицом, кулаками, бьющими по столу, директор школы пытается доказать что-то лениво гоняющему по рту жвачку Тайлеру и предсказуемо терпит поражение, насколько бы запалистыми ни были его возгласы – я знаю об этом, потому что вчера сидел на месте Тайлера и видел все это своими глазами. Возможно, набор фраз поменялся. Возможно, немного изменилась их последовательность. Но общее настроение определенно сохранилось на том же уровне и, признаться, это представление мне нравилось гораздо больше неутомимой болтовни Джоан Никс, каждая минута наедине с которой волей-неволей заставляла задуматься над тем, а не больна ли эта женщина какой-нибудь особенно редкой разновидностью синдрома Турретта, при котором человек начинает сорить именами, событиями, фактами и угрозами административных взысканий. Я жду, когда она начнет зачитывать колонки Уолтера Уинчелла [источник бесполезной информации] и пытаться применить их на «этот вопиющий случай», как она любит выражаться в духе осиротевших офисных работников, лишившихся уютненького кресла на колесиках под плоской задницей. Маниакальное бормотание заливается в мои уши, потому что Джоан Никс на самом деле не имеет ни малейшего представления, как следует себя вести. Как стоит поступить, чтобы все снова стало тихо, спокойно и благополучно. Я пинаю указательным пальцем ластик с изображением Барта Симпсона и давлю улыбку.
[indent]Добро пожаловать на планету обезьян.
[indent]В нашей солнечной системе восемь известных планет и классифицирующийся как карликовая планета вместе с Церерой и какой-нибудь там пыльной Эридой.
[indent]«Это совершенно возмутительное поведение…» - вот, что говорит Джоан Никс, пока я гоняю из стороны в сторону дешевый ластик. «Это разлагающее влияние, которому поддаются слабохарактерные…» - я ощущаю, как мое лицо пытается предательски скорчить чудовищную гримасу отвращения к тому, что она проповедует в этой комнате. Было бы не так плохо, открой она окно у себя за спиной: по крайней мере перестало бы вонять ее духами. Вместо этого мне приходится изображать хотя бы равнодушие. Улыбнешься ей – не отвертишься и за год. «Я вынуждена…» - «гав, хррр, хшшш». «Вместе с записью в личное де…» - «мяу, скрип, чирик».
[indent]Запертая в чулане вместе с чистящими веществами и швабрами [у нее теперь аллергия на химию], Стейси сидит на полу, обхватив рукам колени [это похоже на сыпь, не может же кислота попасть с головы на ноги] и беззвучно причитает, едва заметно шевеля обкусанными губами.
[indent]От воя пожарной тревоги раскалывается голова и грозят лопнуть барабанные перепонки.
[indent]Когда мисс Никс снова раскрывает свой очерченный ядовито-розовой помадой рот, с первых же слов ее прерванной речи вспоминается фоновый шум к сериалу «Тарзан» - невразумительный щебет тропических птиц, вопли обезьян-ревунов и Джонни Вайсмюллера.
[indent]Увенчанная перстнями рука теребит шесть жемчужных ниток, прикрывающих дряблую кожу на шее – мать Стейси смотрит по телевизору увлекательную телепрограмму, в которой рассказывают о вреде наркотиков и несчастных детишках, которые принимают их тайком от родителей, но она-то идеальная мать, она бы сразу заметила, будь с ее драгоценной доченькой что-то не то, она бы никогда не упустила из виду ничего дурного. Пока она делает громкость выше, Стейси сидит в подсобке и закидывает в рот одну маленькую голубую таблетку. Потом – вторую.
[indent]Стомиллиграммовые таблетки демерола, дарвоцета и дарвона.
[indent]Маленькие круглые таблетки.
[indent]Я лежу на спине посередине камеры и смотрю в потолок, слушая неторопливые рассказы Хокли, чей голос меняется из года в год, становится все более хриплым, словно на той неделе ему исполнилось не шестнадцать, а все сорок лет. В нашем потрепанном плеере, который ловит только две радиоволны и достался по наследству от бывшего клиента этого очаровательного заведениями со всегда заправленными постелями, в очередной раз начинает играть кантри и под эту музыку хочется закурить, но ближайшая возможность затянуться сигаретой представиться только когда я пойду на «работу» - на часах только четыре часа утра, но сна у нас обоих ни в одной глазу, поэтому время до побудки мы коротаем за ленивыми разговорами ни о чем и обо всем одновременно. Я медленно протягиваю руку к засаленному и крест-накрест заклеенному скотчем плееру, громкость которого выкручена до предела. Старые наушники не выдерживают такого напряжения, камера, вместо музыки, наполнена шумом, в котором с трудом прослеживается некая ритмичность. [indent]Переключаю на другую радиостанцию. Пусть и с чудовищными помехами, но это уже хоть что-то, в лучшую сторону отличающееся от жизнерадостных, но от этого не менее заунывных гитарных переборов с подвываниями музыканта, кажущихся неуместными в окружающей обстановке. Я не люблю кантри. Хокли не отказался бы от ковбойской шляпы. Он рассказывает о том, что те, кто сидят в одиночных камерах, тоже слушают паршивое кантри, которое включают надзиратели, и под него упоенно бьются головами об стены, пока их под конвоем не уводят в белый медицинский кабинет с желобами вдоль стен и не усаживают в не знакомое с комфортом, но все же белое кресло. Вымыть, обрить, отправить к психам, предварительно аккуратно замотав разбитую голову. Здесь сидят подростки. У каждого второго – в голове обстановка хуже, чем в самом жестком приходе. 
[indent]Третий день идет безнадежный дождь.
[indent]Порывистый ветер, словно не весна в самом разгаре, а поганая зима со всеми ее грозами и холодами, от которых нигде, кроме собственного дома, толком не укрыться.
[indent]Этот дождь вымывает все настроение.
[indent]Спускает под землю желание что-либо делать.
[indent]Желание существовать.
[indent]Какого сейчас приходится тем, кто сидит в одиночных камерах и случаешь дерьмовое кантри?
[indent]Сами собой переводятся стрелки часов под железной сеткой, все городские собаки оказываются на крыше домов, соседка из примыкающего к улице имени Бенджамина-Хрен-Знает-Как-Его-Фамилия проводит кисточкой для туши по ресницам и выносит себе мозги [прекрасный макияж] выстрелом в лоб из пистолета 22-го калибра, принадлежащего ее мужу и до нужного момента хранившегося [замечательное платье] в семейном сейфе на втором этаже, и происходит это во время ее ежегодной генеральной уборки, начало которой в этом году [в каждом году] пришлось на начало июня [скопилось много пыли], пока дети были в школе, а соседская собака еще не устала лаять на проезжающие мимо дома автомобили, и с этого момента в ее маленький уютный дом начинают один за другим [муравьиная дорожка за хлебными крошками] наведываться полицейские, пишутся протоколы, липнет к рукам ярко-желтая лента оцепления с громоздкими черными буквами, появляется на пороге огромный коп-афроамериканец [форменная рубашка натянулась на груди] с азиатским разрезом глаз, теперь там модно, их можно встретить на каждом шагу со здоровенным болтом, пистолетом и пончиком из облюбованной полицейскими забегаловки, толерантность хлещет [красные туфли соседки] изо всех щелей приторным потоком уважения ко всякой ничего не представляющей из себя твари [красная дырка во лбу], этот коп на пороге аккуратного домика в окружении зеленых деревьев заведомо выглядит как первый кандидат в покойники от обширного инфаркта, инсульта [запах свежих пирожков] или предсказуемо оторвавшейся холестериновой бляшки, всего пара дней до пятидесятилетия и вся пенсия уходит жене, никогда не забывающей про фитнес, этот коп возникает на пороге со значком наперевес [по телевизору крутят мультфильмы про кота и мышь] и упаковкой своевременных советов: «обратитесь в охранную фирму», которая никогда не будет присылать своих сотрудников своевременно, «установите сигнализацию», которая всегда будет сбоить, потому что они всегда сбоят [фильм-триллер про оставшихся в одиночестве на ночь], словно нельзя взять и раз и на ближайший год поставить надежную систему, от которой будет зависеть жизнь тебя [просто стоило закрывать дверь] и твоих близких. А потом вместо копа на пороге появится священник и скажет, что дом битком набит чертями, демонами и зловредными духами, под завязку, так, что уже вываливаются из крохотного окна на чердаке, наполнен душами не упокоенных и не отмоленных людей, здесь душа предыдущего хозяина мечется от одного зеркала к другому, здесь девочка, которая пропала три года назад в лучших традициях произведений классика американских ужасов с королевской фамилией, и чумная собака самой соседки в красных туфлях, которая буквально вчера выстрелила себе в голову из пистолета главы семейства, своего горячо любимого, пьющего, бьющего и гулящего по бабам мужа, и конечно же старина Пеннивайз, танцующий клоун к клочками красных волос по бокам головы, и Бугимэн с пригоршней маленьких детских кошмаров, и дама в черном, и кровавая Мэри, и мистер Свиная Башка, и какая-нибудь восточная экзотика вроде злого духа времен Вавилона, любящего елозить пальцами по гортани маленьких девочек, выбираясь изнутри, и еврейский Диббук, творящий невообразимые вещи со своими подопечными, и Легион имени Эмили Роуз [самое время обратиться к правообладателям], и нужно чистить каждую комнату, чтобы избавиться от непрошенных гостей, и обязательно нужно стоять молебны, и стоить это будет именно столько и не долларом меньше, а все вырученные деньги пойдут исключительно на помощь несчастным жертвам кустарного [это хуже чем аборт скрученной вешалкой для одежды] экзорцизма, которые несмотря на прогрессы двадцать первого века проводят направо и налево все, кому не лень.
[indent]Мне было одиннадцать лет, когда соседка выстрелила себе в голову, решив проблему ежегодной генеральной уборки самым изящным и простым способом. Честь ей и хвала. Я наблюдал из окна, как ее тело, запакованное в черный непрозрачный мешок из блестящего пластика, выкатывают на носилках из дома, который выглядит словно с картинки. Дом-для-Барби. Дом-для-Барби-которая-хочет-вынести-себе-мозги.
[indent]Хокли рассказывает о том, что психам в тюрьме приходится отнюдь не так сладко, как кажется со стороны тем, кто собирается вот-вот закосить под одного из них. Хокли говорит, что свет в их камерах никогда не гаснет. Хокли смеется, говоря, что их не оставляют в тюрьме и это все глупости – их переводят в другие заведения. Отправляют вместе с конвоем в психушку. «А из психушки у тебя всего два выхода», говорит он, пока я снова переключаю радиостанцию, проверяя, не перестало ли играть проклятое кантри на первой волне, «если ты пойдешь на поправку и тебя признают адекватным, то засадят обратно за решетку», но кантри продолжает играть, дождь продолжает идти, поэтому я возвращаю вещание к ставшим уже привычным шумам, «а если не пойдешь, то останешься там до окончания срока и, возможно, даже не сойдешь с ума окончательно».
[indent]Эти люди, так боящиеся услышать свой приговор, на самом деле не догадываются, что есть на свете места похуже среднестатистической американской тюрьмы с кормежкой и возможностью работать.
[indent]Есть места, из которых нет возврата.
[indent]Они находятся прямо здесь, в твоей голове.
[indent]Постучи пальцем по виску, чтобы услышать.
[indent]Да.
[indent]Там темно.
[indent]Обычно во сне тебе не удается заметить, какое сейчас время суток, день или ночь.
[indent]Но в этот раз ты отчетливо понимаешь, что света нет.
[indent]Не солнце – оно на месте.
[indent]Нет.
[indent]Света.
[indent]Я закрываю глаза.

I see you're a king who's been dethroned
Cast out in a world you've never known

[indent]В тюрьмах редко удается встретить хотя бы одну женщину – если, конечно, это не специализированое учреждение длительного ограничения свободы, про одно из которых в 2013 году снимут быстро обросший популярностью сериал, и если они не относятся к числу посетителей, проходящих через досмотр, хватающихся за трубки телефонов в тюрьмах с плохой охраной или садящихся за столик в небольшом зале в тюрьмах, где охрана не зря получает свое жалование. Приходят чьи-то матери, сестры, подруги – мы сидим в тюрьме, где конечная точка отмерена цифрой «21» в паспорте, поэтому вероятность того, что к кому-то придет жена или ребенок значительно снижается. Хотя, мне кажется, я видел и такое. Кому-то и в тринадцать лет удается завести семью и обзавестись детьми. Но что касается женщин в форме – их мало. Никто не идет работать в эту систему от хорошей жизни, поэтому шанс встретить женщину в белом халате [белые ногти отстукивают ритм, разбиваясь о лужицу дождевой воды поверх пластиковой папки] с бейджем медицинского сотрудника значительно выше, чем столкнуться лицом к лицу с женщиной-надзирателем. Редкий вид. Вид, занесенный в красную книгу нашей планеты обезьян, которая даже в страшном сне не могла присниться Пьеру Булю. Иногда они приходят после армейской службы, когда не видят для себя другого варианта постоянно носить при себе оружие и затягивать волосы в тугой пучок на голове. Иногда им просто не к чему приложить руки, они не знают, как устроиться. Совсем как мы – те, кто не помнит, как должна выглядеть нормальная жизнь.
[indent]Кроме них здесь есть только сестры милосердия.
[indent]Хокли рассказывает о том, что в медицинской части работает молодая женщина-врач и у нее прекрасные рыжие [иссиня-черные] волосы в аккуратной прическе [стрижке с челкой], то ли пучок, то ли высокий хвост, а большие и ясные глаза голубовато-серого [жженной корицы] цвета смотрят всегда так участливо [с ужасом] и внимательно, словно она действительно видит в каждом из них [убийцу] оступившегося ребенка. Как будто они украли конфетку, а не забили своего отчима битой. Как будто отобрали деревянный паровозик, а не подожгли комнату со спящей тетушкой.
[indent]Белый халат.
[indent]Приятный голос.
[indent]Она дает Хокли таблетки, которые он сблевывает в стоящий в камере унитаз.
[indent]Где-то там Джоан Никс тушит сигарету в стеклянной пепельнице и берет возвышенную театральную паузу.
[indent]Медсестры в тюрьмах тоже склонны совершать ошибки.
[indent]Сестры милосердия в тюрьмах не склонны верить в Бога.
[indent]Этим она и запала Хокли в душу.
[indent]Я сижу в нашей камере и слышу гробовую тишину, разбивающуюся тихим позвякиванием игл одноразовых шприцов о металл медицинских, дважды стерилизованный лоханок, ощущаю во всем этом тяжелое, с сиплым присвистом, дыхание умирающего человека. Тусклый взгляд теряющих жизнь глаз в сетке кровяных сосудов, под которыми практически не видно белков. Тяжело поднимающаяся и опускающаяся грудная клетка. Ему лет двадцать. Ему скоро предстоит дорога в следующую тюрьму, но мы знаем – все до последнего – что он не доживет до этого момента. Тимоти «Тим» Роквелл умрет под ритмы поп-джаза, звучащие из наушников-капелек в ушах медсестры. Так бывает, что ты умираешь в двадцать лет и не попадаешь в клуб 27, даже если с детства играешь на гитаре, пишешь песни, бьешь в барабаны. Так бывает, что в последний путь тебя провожает Молли Фрост в слегка неровно надетой на лицо маске диснеевской Белоснежки, а последними звуками в твоей жизни становятся мелодии Куинси Джонса и собственное сиплое дыхание.
По тюрьме пробегает слушок – Тима обнаружили на полу в душевых с признаками серьезного отравления лекарственными препаратами. Он умер спустя двадцать три минуты после того, как в душевые вошли медицинские сотрудники, сестры милосердия с теплым распятьем в одной руке и мокрым холодным полотенцем в другой, и тюремные надзиратели. Вот и все.
[indent]В тюрьме нет ничего невозможного – у некоторых жизнь здесь кипит погуще, чем у тебя в твоем мнимом благополучии.
[indent]Но все-таки, насколько нужно быть слабым, чтобы самостоятельно уйти из жизни?
[indent]Или, наоборот, сколько сил нужно для того, чтобы совершить самоубийство?
[indent]Тимоти Роквелл приложил немало усилий, раз смог совершить это за решеткой.
[indent]Значит, это действительно было ему нужно.
[indent]Я жую хлеб, сидя в [школьной] столовой.
[indent]Безразличие.
[indent]Не жаль никого.
[indent]Истерически завыла городская сирена на здании муниципалитета.
[indent]С полуусмешкой можно вспомнить, как раньше, в детстве, будучи совсем еще маленьким, ты мог всерьез страдать из-за случайно раздавленного жука – красивого, рогатого, с блестящей хитиновой спинкой. Тебе было его жаль, ты, может быть, понимал всю тоскливость случившегося, осознавал некую непоправимость ситуации, но надолго этого не хватало.
[indent]Я заявляю: «американские дети всю свою жизнь подвергаются насилию».
[indent]И вот я здесь.
[indent]Поджав под себя ноги, Хокли сидит, привалившись спиной к шершавой стене, и рассказывает о том, как медсестра рассказала ему о том, что ей рассказали про заключенного со второго этажа, который кажется ей очень милым и очень очаровательным, возможно, он смог бы стать успешным адвокатом или начать показывать магические фокусы на каком-нибудь собственном, да, именно так, на собственном шоу, но вместо этого каждый день приходит к ней в кабинет вместе с конвойным, чтобы померять уровень сахара в крови и сделать укол в плечо. Или в бедро – в зависимости от того, в каком настроении сегодня пребывает эта монашка в медицинском халате. Хокли раскладывает все по полкам, выводя каждую пересказанную кем-то другим фразу, и делает замысловатые пассы руками. Его личная Библия распухла от закладок, сделанных из туалетной бумаги, и пестрит пометками, сделанными жестким, плохо заточенным карандашом.
[indent]Я закладываю обе руки за голову.
[indent]Наша жизнь – одно сплошное растянутое на годы самоубийство, в которое были вовлечены все находящиеся рядом. Осознанное или неосознанное действие. Мы прилагаем усилия, но в конечном счете все равно рискуем оказаться на месте Тимоти Роквелла и услышать свою последнюю композицию поп-джаза.
[indent]Хокли рассказывает историю про то, как одна школьная медсестра, полячка по происхождению, женщина пышных форм и широкой души, искренне думала, что один из этих глупых и постоянно придуривающихся старшеклассников просто шутит, и вывалившийся изо рта синий язык просто испачкан в одной из этих их популярных конфет, от которых моча становится любого цвета радуги. Хокли давит смешок в кулаке, вспоминая, что та медсестра просто на минутку вышла из своего кабинета и оставила старшеклассника там немного подождать. Ее звали Эва Бергсет и она была слишком простой женщиной, чтобы суметь заподозрить хоть что-то неладное. Она вышла из кабинета, прикрыла за собой дверь, и легко двинулась в своих ортопедических туфлях в сторону буфета, чтобы успеть перехватить свежую булочку, не полагающуюся ученикам, и запить ее вкусным кофе из недавно купленной школьным советом кофеварки, которой с легкостью удалось превратить долгие педагогические собрания в увлекательную и результативную беседу за столом в окружении запахов свежей арабики и кокосового молока. Она не сделала ничего плохого – взяла свою булочку и свой стаканчик с кофе, села за столик, зная, нутром чувствуя, что с этим старшеклассником все в полном порядке. У него же просто болит голова. Это даже не болезнь. И температура у него в полном порядке, поэтому миссис Бергсет никуда не торопилась и спокойно попивала свой кофе, пока в ее кабинете медленно умирал несовершеннолетний парень, не способный ни позвать на помощь, ни оказать ее себе самостоятельно. Она доела булочку. Облизала пальцы, чтобы затем вытереть их салфеткой. Допила кофе и выбросила стаканчик в мусорный бак. Оправила свой медицинский халат, который никогда не застегивался на обширной груди – Хокли знает все подробности и говорит о них так уверенно, словно сам был живым свидетелем происходящего и неотрывно следовал за плечом Эвы Бергсет на протяжении всего ее пути. Она вышла из буфета, прошла по коридору, обмолвилась парой фраз с пожилым преподавателем, к своим сорока годам начавшим стремительно заплывать жиром, но по-прежнему пытающимся подкатывать яйца к тем, кто помоложе и носит юбку короче колена. По пути в свой рабочий кабинет она успела зайти в туалет. Забыла помыть руки. Вернулась обратно, выдавила из дозатора немного розового мыла, тщательно растерла между пальцами, смыла образовавшуюся пену. Кусочком туалетной бумаги протерла забрызганную раковину. Эва Бергсет – женщина неторопливая и педантичная. Все в ее кабинете расставлено в строго определенном порядке. Она ничего и никогда не упускает из виду. Хокли не торопится – ему нравится описывать каждую мелочь. Рассказывать о том, что в тот день в ушах Эва Бергсет – он с особенным смаком раз за разом повторяет ее фамилию и я каждый раз закатываю глаза, когда оно звучит в стенах закрытой на ночь камеры – носила золотые сережки-гвоздики с маленькими красными камнями. Они совершенно ей не подходили, но достались в подарок на Рождество от сестры, поэтому миссис Бергсет носила их часто, если не сказать всегда. На выходе из уборной она сошлась в приятной беседе с преподавательницей математики, была вся обсыпана комплиментами – в том числе и в адрес замечательных сережек – и в ответ не забыла расшаркаться в добрых словах. В ее кабинете было тихо, точно так же, как было, когда она выходила. Все четко и точно. Все вещи на положенных им местах, старшеклассник – сидит на стуле, слегка запрокинув голову. Она все еще думает о том, что парень шутит. Он издевается над ней. Хокли подносит ко рту три сложенных горстью пальца, касается из губами и отправляет «воздушный» поцелуй метаться по камере в неярком свете со стороны коридора, по которому время от времени прохаживаются надзиратели. Этого старшеклассника, с синим языком, сереющей кожей и закатившимися глазами, уже увозили на машине «неотложной помощи» в реанимацию, а прекрасная в своем радушии Эва Бергсет все еще не верила, что это не розыгрыш. Она не могла поверить в то, что у ее пациента может быть аллергия на безобидный метамизол натрия, славящийся умением быстро подавлять головную боль и обладающий высокой аллергенностью. Это просто парень, который научился имитировать анафилактический шок. Глупость.
[indent]«Так», говорит Хокли, «в нашей школе и появилась Джоан Никс».
[indent]Джоан Никс и ее белые ногти с красной каймой.
[indent]«Любой может ошибиться», добавляет Хокли.
[indent]Меня всегда восхищала его манера говорить.
[indent]Это может быть школьная медсестра Эва Бергсет, вышедшая из кабинета, не убедившись, что с ее несовершеннолетним пациентом все в порядке, и давшая препарат, не узнав, что по медицинским показаниям его нельзя применять в данном случае.
[indent]Это может быть Тимоти Роквелл, который просто хотел вызвать у себя расстройство желудка и несколько дней отлежаться на больничной койке подальше от тех, кто сулил ему большие неприятности, но вместо этого совершивший самоубийство, рассказы о котором еще долгое время висели в стенах тюрьмы.
[indent]Каждый может допустить оплошность. Случайно или совершенно осознанно. Но никто, кроме них самих, не будет точно знать, что именно произошло в этот раз. Точно также, как никто и по сей день не знает, что именно вызвало у всегда собранной и ответственной Эве Бергсет такую медлительность и заторможенность, и где Тимоти Роквелл раздобыл такое количество таблеток, что убили его практически на месте.
[indent]В дверь постучали.
[indent]Не открывай.
[indent]Не открывай, там воды уже по пояс.

Stand down, place your weapons by your side
I t ' s   o u r   w a r ,   i n   t h e   e n d   w e ' l l   surely lose

[indent]Я открываю глаза.
[indent]Глубокий вдох отзывается стонущей болью, на которую при желании еще удается не обращать внимания.
[indent]Жесткие нити пластика охватывают мое запястье, когда я прикасаюсь к ее шее.
Коротко стриженные ногти [окровавленный пистолет] впиваются в тонкую нежную шею, оставляя [в руках] быстро наливающиеся [металл и пластик] темной кровью отметины, процарапывая [черное блестящее дуло] глубокие борозды, которые [которое я подношу к своему лицу] спустя несколько минут растекутся темными [навстречу которому я открываю рот] подпалинами распухших гематом, с трудом [и закрываю глаза] скрывающихся даже самым [чувствуя] толстым слоем корректирующей [как мушка] косметики, вздутые следы остаточным [царапает верхнюю губу] давлением от оставшегося незаконченным разговора.
[indent]Крепче ошейника на стертой до крови коже собаки, это будет держать.
[indent]Должно было дергать.
[indent]В стакане с дешевым американским виски болтается обломок коктейльного льда, бьется об края, погружается к толстому дну и в пузырях газировки поднимается обратно. Неровный, угловатый. Айсберг, потопивший Титаник, в миниатюре. Короткие обрывистые слова гулом оседают в пространстве – мне кажется, что я говорю очень громко, но все мои слова заглушает непрекращающийся дождь. Ливень, в котором трудно разобрать дорогу, если бы мне потребовалось куда-то идти. Но я стою на месте, чувствуя, как дождевая вода смешивается с мелкой стеклянной крошкой, делающей поток мутным, похожим на разбавленное молоко, я стою и чувствую, как это приносит за собой холод, я чувствую нестерпимый жар.
[indent]Ощущение неправильности происходящего все нарастает с каждым разом, давит изнутри, стараясь разорвать «родильную рубашку», вырваться наружу, стать осознанным, потому что каждый раз, каким бы не казался знакомым, всегда первый, всегда единственный, всегда неизбежный и всегда - так легко исправимый, если бы только была бы выбрана верная дорога.
[indent]Добро и зло были всегда. И всегда будут. Только наши истории о них вечно меняются. Вернее, даже не так: меняются слова, которыми рассказываются старые, зачастую вовсе избитые временем и пользованием сюжеты, встречающиеся в историях, написанных и напечатанных, придуманных и рассказанных, возведенных в ранг культа или встреченных на второй странице новостной газеты.
[indent]«Зачем ты это сделал?» - спрашивают отбивающие азбуку Морзе белые ногти поверх пластиковой папки.
[indent]Звучит риторически.
[indent]Ногти Джоан Никс стучат по папке с бумагами, среди которых затерялось мое личное дело за все время обучения в школе. Когда мы с Хокли подходим к дверям школы, он говорит: «сегодня мы почувствуем разницу между людьми и бумажками в папке».
[indent]Эй? Почему ты не хочешь поцеловать в засос старину Ади Гитлера?
[indent]Эй? Почему ты не любишь носить короткий топик, открывающий твой шрам на животе?
[indent]Эй? Почему ты не любишь зиму, в которой пролилось так много крови?
[indent]Какие у тебя проблемы с именем «Джордж Вашингтон»?
[indent]Мы с тобой в немом кино, где вода отсекает тело по грудь и там, внизу, уже ничего не видно, ничерта не разобрать, мы с тобой на ленте кинотеатра со следами сигаретных ожогов, в том самом кинофильме, где неизменно фигурирует счастливая [нелепое стечение обстоятельств приводит к свадьбе] семья, которая переезжает в свой новенький прекрасный домик [обшарпанный и требующий ремонта лофт] в жилом квартале и начинает его обживать [проблемы, размножающиеся со скоростью плесени в ванной с оббитой плиткой и расколотым зеркалом], пока тайминг не подсказывает режиссеру, что пора бы добавить остроты [эти имена из прошлого], пора бы устроить что-то [портреты на стенах], ради чего все собрались перед огромными экранами, перед телевизорами, за мониторами [оглушительный вой пожарной сигнализации]. Этот звук разносится по всей школе. Наверное, нам пора бежать. Наверное, нам стоит поторапливаться. Я хватаю тебя за руку [медленно поднимаю пистолет] и тяну за собой по полупустому коридору [взвожу курок], мы пригибаемся [задерживаю дыхание], чтобы не надышаться едким дымом [чтобы не промахнуться], валящим со стороны чьего-то шкафчика [улыбаюсь, как на школьных танцах], и выбегаем на улицу под опеку уже собравшихся на лужайке [нажимаю на спусковой крючок] учителей, полицейских, пожарных.
[indent]Я чувствую острую и резкую быль в затылке и обеими руками хватаюсь за голову, пытаясь вобрать в легкие побольше воздуха, как перед погружением на глубину, зажмурившись, замерев внутри, и несколько секунд сижу так на краю кровати отремонтированного и причесанного лофта, неподвижно, не дыша, не существуя для самого себя в этой комнате, в этом помещении, в этом городе – я с ужасом обнаруживаю себя в разворошенной комнате на втором этаже небольшого семейного дома на зеленой улице в Литл-Роке, в окружении следов от затертой крови, обрывках бумаги из сожженного дневника, разбросанных кассетных записей с меткими аккуратными надписям на белых наклейках, в разводах, оставшихся после использования чистящих и дезинфицирующих средств, которыми пытались избавиться от въевшейся красной краски из баллончика, в осколках, наспех сметенных ближе к стенам, чтобы никто больше не пострадал, я вижу свои ноги, обутые в дешевые кеды, я вижу свои записи, наброски, заметки, планы, скрученную газету, которая пропитана аммиачной селитрой и может долго гореть и дымить, доводя до исступления соседей, мне тринадцать лет, но передо мной на высоких каблуках стоит фигура прозрачного фарфора и тонкие темные волосы падают на ее лицо.
[indent]Я открываю глаза и снова оказываюсь в своем лофте. В моих руках – мобильный телефон, светящийся не отвеченными вызовами. Слева от меня коробка с какой-то мелочевкой, которую нужно вынести на улицу, справа – скомканная футболка, которую стоит закинуть в стирку.
[indent]Парашют не раскрывается.
[indent]Крокодил успевает захлопнуть пасть.
[indent]Рефлекторно подняв руку к голове, я намереваюсь вытащить из-за уха сигарету, но пальцы хватают только воздух. В иной день это показалось бы мне досадным, но я продолжаю движение рукой и взъерошиваю обросшие волосы на затылке. Запястье цепляется за серьгу в виде перевернутого креста. Сейчас я могу курить что угодно – и было что-то досадное в том, что на территории тюрьмы курить можно только в строго отведенных для этого местах. И только охранникам. Не заключенным. Был ли смысл заботиться о стоянии легких у тех, кто отбывает свой срок наказания в месте, где в свое время успешно и на полную катушку работала газовая камера, ежемесячно с лихвой вырабатывая норму по кассовым сборам с поклонников публичного умерщвления? Да, теперь вместо этого прекрасного места, давно уже ставшего историческим экспонатом наряду с электрическим стулом, в одном из помещений тюрьмы организован полностью стерильный медицинский кабинет, в котором специально обученные медики с пятой попыткой нет-нет, да все-таки попадут в вену очередного смертника иглой от шприца, в который заранее набран первый компонент прославленного «техасского коктейля».
[indent]Мне нужно время на передышку.
[indent]Девица в прозрачном неглиже мягко дефилирует из ванной в сторону кухни, пока я сижу на краю кровати и пытаюсь прийти в себя. У нее плоская задница и практически нет груди, но вчера мне было абсолютно на это наплевать. Я просто хотел выебать ее сзади и держа за волосы.
[indent]Секс это просто удобный инструмент.
[indent]Инструмент удовлетворения собственных желаний, проще и инстинктивней которых нет ничего на свете, инструмент, который используют не только люди, но и многие менее разумные существа, совокупляясь не только от природной необходимости ради великой цели продолжения рода и пополнения популяции, но и от банального физиологического увлечения. Удовлетворение лишь самого себя. Потакание только своим потребности. И получение от этого мало с чем сравнимого удовольствия.
[indent]Секс – инструмент для скрепления обетов, которые дают в церквях, которые произносят перед родителями, которые называют «честью», «гордостью», которые хранят до строго определенного момента и с которыми расстаются на ближайшей вечеринке. Знать временную разницу не обязательно. Другой человек вдруг становится чертовски близким – некое таинство первой ночи, которую проводят друг с другом бывшие любовники.
[indent]Я закуриваю сигарету, чувствуя, как в ноздри проникает вонь сожженного на заднем дворе матраса.
[indent]Секс – инструмент привязанности.
[indent]И инструмент истязания. Подчинения, на которое идут добровольно [этой ночью девица громко кричит и заливисто смеется, накачанная наркотиками] или в которое вовлекают насильно [меня отвращает от этой дешевой пластиковой подделки]. Это прекрасное занятие, выраженное в насилии, неуловимо легко становится отвратительным и даже опасным. Его избегают всячески, но в тайне желают о подобном эксперименте.
[indent]Я поднимаюсь с постели, направляясь в ванную.
[indent]Игра, где будет свое собственная фраза «стоп».
[indent]Труба, на которой болтались забытые наручники, спилена и закрыта декоративной панелью.
[indent]Опасность, в которой нет никакого риска.
[indent]Секс – инструмент обладания.
[indent]Сколько бы ни было в нем развращенности, садизма, откровенной похоти, от которой срывало все рычаги – это доставляло удовольствие. А пока это доставляет удовольствие, это работает.
[indent]Я надеваю белую футболку и черный пиджак, закатывая рукава.
[indent]Беру ключи.
[indent]Спускаюсь вниз.
[indent]Я держу глаза широко открытыми.
[indent]Зрачки в точку.

You're not invited,
so step aside,
I lost my…

[indent]Он сидит на ступенях небольшого дома со светлой краской на стенах, в этом месте, где можно без особо труда забыть про то, что город находится буквально в паре километров по дороге, в месте, которое кажется таким же провинциальным, как весь городок Литл-Рок, с которого когда-то все и началось: и этот дом кажется вырезанным с фотографии того времени, когда дети бегали по улице с редким движением машин, ходили друг к другу в гости, перебрасывались записками на задней парте. Время, которого никогда не было, но которое постоянно возвращается обратно и маячит перед глазами, как чертово бельмо.
[indent]Он сидит и больше не выглядит как мальчишка, которому выносят приговор в зале суда. Я замечаю его издалека – на того человека, что пришел ко мне в госпиталь, он не похож тоже.
[indent]Я сделал его таким.
[indent]Точно так же, как он, должно быть, сделал меня.
[indent]Он знает Троя.
[indent]Он не успел еще испробовать Уэса на крепость.
[indent]Промокший насквозь под этим проклятым ливнем, я медленно иду в сторону вырезанного из фотографии дома, к человеку, который перестал напоминать самого себя, и ледяная вода, смешанная с грязью, песком, пылью [кровью], стеклянным крошевом, зехлестывает меня под подбородок и отнимает возможность дышать. Спустя несколько шагов она поднимается на уровень скул и заливается в рот, в нос, закрывает глаза мутным потоком, ноги погружаются в илистое дно [тебе пора остановиться], усеянное стеклом, битым кафелем, одноразовыми шприцами, маленькими голубыми таблетками, обломанными белыми ногтями с чертовски правдоподобной красной каймой, зацикленная съемка разрывается с надсадным треском, хрустом и запахом гари, начиная яростно и болезненно наматываться на катушку вкривь и вкось, это то, что всегда будет немного впереди, немного выше, немного увереннее всего, что есть в этом мире, жжет внутри горечью карбид или сухой спирт, дрожащие пальцы в мутной воде продираются сквозь слизь и кровянистые сгустки, пустые, как яичная скорлупа, глаза смотрят ровно перед собой и ничего не видят сквозь этот поток, сносящий все на своем пути [пора прекратить], разодранная в клочья рубашка, порезы, ушибы, ссадины по всему телу, изрезанные в лоскуты руки, переломанные нос, из которого сочится тягучая кровь, растворяясь в ледяной дождевой воде с привкусом соли и тактильным ощущением махрового полотенца в руках рыжеволосой сестры милосердия, липкие от крови, грязи, черной желчи волосы, затекшее веко и левая нога, которую приходится буквально волочить за собой, поскальзываясь, шатаясь.
[indent]Я останавливаюсь напротив поднявшегося навстречу Хокли и бросаю истлевшую сигарету себе под ноги. Раздавливаю окурок ботинком, вдавливая в сухую землю, которую намело на светло-серый, выгоревший асфальт с частыми вкраплениями каменной крошки – так делают из экономии. Потому что никому не нужен вечный, надежный, идеально гладкий подъезд к дому, который прослужит всего каких-то пять лет. А потом его снесут и построят многоэтажку. Так планировалось с самого начало, но все знают, что именно так и образуется гетто – это просто дома, в которых живут люди, и которые нельзя просто так снести даже несмотря на то, что срок их эксплуатации не просто вышел, но и во много раз превышен.
[indent]Я протягиваю Хокли руку и встречаю крепкое рукопожатие.
[indent]— Не слишком долго ждешь? — мы можем посмеяться: мы оба знаем побольше многих об «ожидании»; Хокли пропускает меня вперед, в дом, и я, прежде чем войти, отбиваю каблуки ботинок об последнюю ступень. Стойкое ощущение непрекращающегося ливня все еще тянет меня в свою грязную воду, но рубашка за сотню баксов совершенно сухая, на красной коже обуви нет никакого следа влаги или грязи. Это все остается у меня в голове. Установленный на шаткую поверхность маятник, поражающий своей бесполезностью. Я прохожу внутрь коридора, с интересом оглядываясь по сторонам – что он здесь устроил? Что за дело «всей жизни»? Там, в тюрьме, у нас было бесчисленное количество планов. Здесь, на воле, я каждый день пытался не сдохнуть. Так выходило. Я встряхиваю головой – серьга в форме креста ударяется об щеку – и выбрасываю из мыслей последние воспоминания об аккуратно уложенном пластике, обрамляющих пластиковое, вульгарно накрашенное лицо, в котором все равно нет ничего, что всерьез заставило бы поверить в то, насколько прекрасен был оригинал. Я забываю.
[indent]— Вперед, — сделав приглашающий взмах рукой, я сажусь на невысокий диван, пристроившийся возле окна, и закидываю ногу на ногу в давней привычке в любом месте и при любой обстановке чувствовать себя как дома, — ты ведь хотел что-то мне рассказать? — у меня с собой никаких подарков, какие принято дарить на новоселье – а этот дом действительно выглядит жилым. Обжитым. Это кажется мне странным, но я не заостряю на этом внимания, — что-то важное, — я вытряхиваю из бумажной пачки две сигареты, но не закуриваю, — я слушаю, Тайлер.
[indent]Наш разговор – словно не было паузы.
[indent]Словно бы это все никогда не прекращалось.

will you [what would you do]
w a l k  on water
or will you [so sorry i say none]
t a k e  the boat?

Иисус, без обид: кроткие не унаследуют нихуя.
Мы — новые боги.
Все, что есть теперь и будет после — в наших руках.
Здесь и сейчас, со своими иконами и нормами жертвоприношений, программку вечера получите на входе за три доллара с человека, нотная книга о правилах проведения обрядов и ритуалов находится на последней странице и там настолько мало текста, что вы попросту не успеете устать, это все гораздо более увлекательное чтиво, чем старая, покрытая пылью и пеплом абсурдных мнений пресловутая Библия, это приложение на телефон с удобной системой заметок и будильников, чтобы точно не пропустить ни первое, ни второе, ни сотое пришествие под руку с концом света, времени и интернета, это глаз видеокамеры и вертикальное видео VHS с фильтрами snapchat, в котором Бадд Дуайер стреляет себе в голову из криво раскрашенного Smith&Wesson, мы это голос внутри головы, мы — заевшая песня, случайно услышанная по радио в такси, мы — всегда горящий желтым сигнал светофора, новое лицо Дяди Сэма, освежеванные порнозвезды, панк-мессии, секс-гуру, значки на отворотах рубашек и школьных рюкзаках, группы памяти и восхваления в facebook, рассказы про Теда Банди, Ричарда Рамиреза, Чарли Мэнсона под дробящую музыку Personal Jesus в современной металл-обработке, за выход заплатите десять баксов и прямо по дороге к миру и всеобщему благополучию, не забудьте на всякий случай купить бронежилет и скачайте уже наконец-то из онлайн библиотеки первый и второй фильмы The Purge, заприте окна и двери, откройте головы, зарядите пистолеты, зажгите свечи нового мира, грядущего поколения, мы — это все, что обращается к вам из выпусков новостей, трагедии в Китае и сошедшие с рельс поезда в Индии, взорванные башни-близнецы и хтоническое, неистребимое насилие из года в год, неизменное столетиями. Мы — это движение. Без остановки, без паузы. Мы — постоянное изменение. Без поворотов, без уступок. Развитие и разрушение. Тотальное уничтожение мутного застоя и пылающие костры до небес, сложенные из старых покрышек. Мы — черный дым и белый значок Apple, сияющий на экране загрузки. То, что может работать автономно. То, что невозможно остановить.
Иисус, прости меня за резкость: ты все проебал.
Тебе налить?
Я закидываю голову назад и прикрываю рот тыльной стороной ладони, чтобы громкий смех не стал чересчур вульгарным — как будто кому-то есть до этого дело — и, проржавшись, машу той же рукой в сторону Хокли: да, блять, помню, как забыть такое дерьмо, когда даже статья в сраной википедии переведена уже на несколько языков и чуть ли не помечена звездочкой. Вот жду, мол, со дня на день, когда кто-нибудь припрется за покупкой прав и начнет снимать полный метр по мотивам тех событий. Отличное может выйти кинцо, главное актеров подобрать поудачней, чтобы рожей красиво светили в камеру. Как тот Кевин с, мать его, композитным луком. Три актера на одну роль, просто огонь.
— Божье начало? — вокруг, по сторонам, над головой — жарящие на полную мощность софиты и рассеиватели света. Микрофоны с ветрозащитой и шумоподавителями. Внимательные взгляды камер. Бледно-серое полотно автосуфлера с заранее забитыми фразами. Добро пожаловать на наше ток-шоу, каждому пятому дозвонившемуся плюшевый Будда в подарок, — звучит охренеть как пафосно, — он продолжает говорить, пока я закуриваю, перебиваясь редкими смешками как после отличной шутки, еще долго напоминающей о себе и вылезающей в памяти в самые неудачные моменты. Например, когда стоишь перед писсуаром в торговом центре. Когда грудастая телка делает тебе минет. Когда родственникам сообщают, что та авария на магистрали в принципе не могла закончиться ничем хорошим и какой-то молодой невесте в белом платье и сеточкой-фатой осколок лобового стекла настолько глубоко вошел в глазницу, что стоит хоронить в закрытом гробу и даже не пытаться его вытащить. Неуместный смех. Ненуместная забава.
Мы — боги завтрашнего дня, душащие последние вскрики дня вчерашнего.
Мы — серебряники в ладони и все черепа под Голгофой.
Начало и конец.

you let it all be truth
[when you're not you]
then it might take me too

Эй, Иисус, ты слышал мою новую песню? Она сейчас болтается во всех чартах. Там есть пара слов про тебя.
Игнорируя кофейную чашку в руках Хокли, которую тут пристроил под пепельницу, я стряхиваю пепел на пол и вытягиваю обе ноги перед собой. Приятель всегда умел рассказывать. Этого не отнять: самые пиздецовые байки звучали в его изложении получше любой реальности, а записи с его монологами могли принести в казну любого издателя нехилые суммы за продажу аудиокниг или каких-нибудь псевдо-научных лекций — и так было всегда, не началось вчера или на той неделе, Тайлер умел говорить складно и настойчиво. Умел и никогда не забывал этим воспользоваться. В отца, должно быть, пошел. Хер его знает. Но я помню еще то время, когда Хокли удавалось заговорить зубы даже мне, при том, что большую часть его болтовни я благополучно пропускал мимо ушей, отвлекаясь на что-то не столь содержательное и информационно полезное, то чуть более увлекательное. Вроде новой стрелялки на компе. Но даже под нее Тайлер умудрялся начинать о чем-то разглагольствовать — лет в двенадцать я думал сдать его куда-нибудь на опыты. Вдруг вышло бы что-то толковое. Такие, как он, обычно становятся образцовыми продавцами супергиперполовыхтряпок и умных пылесосов с водяными фильтрами. Или проповедниками. Или апостолами, если вовремя находят себе в друзья парня в белом платье и с венком на голове.
С е к т у.
С нескрываемым удивлением я вскидываю одну бровь и смотрю на Хокли исподволь, пытаясь понять — а не очередная ли это байка с непредсказуемым концом? Насколько серьезно то, о чем он говорит? Но светлые глаза, горящие восторгом таким, что летающая пыль в воздухе всерьез рискует загореться и устроить пожар на пару кварталов в обе стороны, не оставляют сомнений в том, что старый друг говорит серьезно, уверенно и четко. Это и есть то важное дело, которое он хотел обсудить. Это и есть его долгоиграющий план, увлекательное хобби после выхода из тюрьмы — но пока кто-то собирает модельки, монетки или практикуется в вязании, Хокли собирает вокруг себя секту.
— Будете рисовать на лбу звезды или перевернутые кресты? — слегка невпопад, с усмешкой и откровенной отсылкой к одному из самых известных в мире сектантов, — или перебазируетесь в Японию? — я снова стряхиваю пепел и делаю новую затяжку. Свет софитов сосредотачивается на моем лице и ждет чего-то большего, кроме язвительных ухмылок. Камера берет фокус. Крупный план. Посмотрите, это — ваше лицо, когда оно под забористой наркотой. Я выдерживаю паузу и не жду ответов на свои вопросы. Это просто шутка, растягивающая время. Эфирное время тикает. Зажатая между двумя пальцами сигарета описывает круг. Нужно выходить на рекламу.
Я молчу, в задумчивости покусывая нижнюю губу.
Ток-шоу плавно превращается в собеседование.
Разговор двух давно не видевшихся людей — в шахматное соревнование.
— И чему? — я тушу сигарету о подошву своего ботинка и тут же прикуриваю новую, наплевав на то, что скопившийся в помещении дым уже некоторое время напоминает карикатурную курилку в каком-нибудь нервном офисе в центре города или центральную сцену из фильма Мгла, — или кому? — в тюрьме было достаточно времени для того, чтобы подсесть на какое-нибудь дерьмо. Я подсел на наркоту —ее достать было проще, чем самые обычные сигареты. Хокли подсел на кое-что покрепче и, пока я вовсеуслышанье посылал Бога на хуй во время обязательной мессы внутри одного из тюремных помещений общего пользования, он читал Его жизнеописание и постоянно делал какие-то заметки. Какие-то выводы на пустом месте и предположения, сгенерированные все еще неплохо работающими мозгами, — Трою?..
Мы — бессмертны.
Вы — ленивые мрази, которые палец о палец не ударят, чтобы хоть что-то изменить в своей жизни.
Мы — черный флаг.
Перемены и первый шаг на каменную ступень лестницы, ведущей вверх.
Ваше тщеславие. То, как вы прикидываетесь благополучными и ходите в церковь по воскресеньям.
Я — то, что живет внутри каждого из вас. Я — злость и уничтожение. Ваш гнев. Ваша ложь. Ваша ненависть. Кем вы останетесь, если убрать все это? Будете ли вы хоть на что-то еще способны? Останетесь ли собой?
Я поднимаюсь с дивана и прохожусь по комнате, останавливаясь в конце круга за спинкой кресла, на котором сидит Хокли.
— Человек должен быть готов отдать жизнь ради чего-то, — перегнувшись через спинку кресла, я дотягиваюсь руками до друга и кладу ладони ему на плечи. Пальцы сжимают кожу сквозь одежды. На среднем — массивный перстень, один из символов новой жизни, — не ради Троя. Похуй на него, — я громко усмехаюсь и движение воздуха заставляет дым колыхнуться, — но ради этого, — ладонь ложится на голову Тайлера. Несколько секунд тишины под опущенными веками.
Иисус, не парься: я знаю, как надо.
— И тогда, может быть, все будет заебись, — и тогда, может быть, эта вера поднимется. Мне все еще кажется это все забавным — отчасти ироничным, отчасти китчевым, но, в конечном счете, не лишенном смысла.
Я снимаю жилет и бросаю его на спинку кресла, вновь прохожусь по комнате, мимоходом выглядывая в окно, за которым лениво копошатся какие-то люди — издалека напоминает трогательную общину амишей, бредовый пережиток прошлого — и расправляю плечи.
— Этот мир, — двумя пальцами показываю кавычки, — застойное дерьмо, — древняя гробница, унизанная проводами и отжившими свое ламповыми мониторами, — не исправить, только сжечь к хуям, — я останавливаюсь, разводя руками в стороны и смотря на Хокли сверху вниз, — мне плевать на него. На них, — на людей, которых приходится видеть каждый день — им нужен только новый кусок свежего, сочащегося кровью мяса, и этого будет достаточно. Пока они сыты, они заинтересованы. Пока им есть, что пережевывать, они довольны. И я — тот, кто может бросить это мясо. Тайлер — тот, кто может его сервировать, — но в этом, — указательный палец утыкается в невидимую точку напротив лица Хокли, — что-то есть. Бредовое, — движение рукой заканчивается возле моего виска и я делаю короткий оборот указательным пальцем, — безумное. Но что-то все-таки есть. Мне нравится, — с размаху упав на диван, поперек, я закидываю обе ноги на подлокотник, а руки закладываю за голову, — не, реально нравится. Как ты собрал этих баранов? И че с ними дальше делать?