{ hey, Mr. Cage man, let me get a fresh breath
cherry bomb, head strong
i could  F A K E  my own death }
 
Апноэ.
Движутся латунные битые шестерни захеревшего механизма, с равнодушным монотонным скрипом обломанных деталей перемалывая остаточную черную пыль и битое стекло в ледяное мелкое крошево, правосудие бессмертного греха, затопленное белесой водой с прокисшей вонью застойного воздуха, вымоченное, вываренное, выпаренное до белой соли и до горечи высоленной сукровицы.
Постоянная череда пробуждений.
Методичная и дребезжащая, как каверна в мертвом зубе.
Закрытые под бурой водой глаза с сухими веками, липкий льющийся свет по желобам в основание шеи, где витает неразличимый запах прокушенной насквозь ампулы с цианистым калием, по ту сторону стоит изломанная фигура обнаженной женщины, рассеченная глубокой сизой раной от паха до груди и бьет багровым гаечным ключом по водопроводной трубе с облупившейся краской, кончик красного языка трогает [float=right][/float]гнилую отметину на шатающейся мнимости реальности, влажным быстрым червем показываешь между белым потрескавшихся в кровь губ со следами дешевой помады и табачными терпкими перьями, бередит, изнывает до стылой судороги под расплавленным железным крестом на впалой до ребер груди, до въедающегося в пергаментную кожу последнего клейма под запахом паленой плоти, и на черной от расплывающейся с каждым вдохом гематомы щепе расцветает вырезанными лепестками запекшейся крови не то неровная свастика, не то изничтоженный крест, и удар за ударом выбивает из трубы синий едкий дым с придухом копоти, и раскрывается кукольный сведенный спазмом рот, выстланный изнутри горелым болотным мхом: куда ты спешишь? - пока ледяная вода не захлестывает под горло, обрезая по границе, выбивает воздух из легких, напоминая о том, что и здесь по прежнему нужно дышать, дышать хотя бы до того времени, как белесая мутная жижа не хлынет в горло и нос, останавливая на износ скрипящее время не только снаружи, но и изнутри, растворяя, разъедая, обращая белизну в ослепительно черный цвет под набатом неустанно повторяющийся отзвук железного соприкосновения и хруста хлопьями опадающего неба в цвет потрескавшейся старой краски.
Остановка дыхания во сне без возможности что-то исправить.
Остановка дыхания во сне.
Остановка дыхания.
В мертвую кровь содранные с мясом ногти падают на залитый дрожащей водой бетонный пол в сколах и трещинах, собираясь окровавленной нелепой чешуей по иллюзорным насмешливым помехам, зеленоватой, мерцающей от плесени и коррозии ржавчины, которой в этом мире больше, чем в банальном достатке, и замирают пущенными по весне бумажными кораблями в обрывках размокшей бумаги на ровной, спокойной глади бензиновых щербатых луж; куски мяса, сгустки крови, остатки сморщившейся серой кожи - их утаскивают сны с мазутными мордами крыс и крохотные их глаза беспокойно блестят в полумраке шариками пропахших насквозь старым ладаном четок, намотанных на горло под проволочный тугой трос; мелькнула по грани затихающего сознания серая плешивая спина, растаскивая по сторонам света дымный воздух, порождая болезнь в набухающей гнили и сочащемся внутрь гное.
Остановка пульса, сердцебиения, работы мозга.
Плеск воды и звонкое многоголосье капели.
Стоит закрыть глаза и начинает казаться, что так и нужно.
Стоит закрыть глаза и позволить себе заснуть.
Заснуть и оказаться там, где еще не был.
Где-то в месте, которое не помнишь.
Где-то там, куда всегда приходил.
И ты замираешь.
Где-то здесь, по эту сторону, на неловко приоткрытых губах словно в попытке что-то произнести замерли, убегая неряшливой струйкой к затылку, крупные тающие хлопья розоватой пены, и закатившиеся глаза отблескивают влажно из-под неплотно закрытых век по-мертвенному бледно, бесцветно.
Ты замираешь.
Нельзя без опаски ухватиться за прозрачные изломанные светом края, чтобы не разрезать собственную руку.
Замираешь.
Пока останавливается дыхание.
Где-то нестерпимо глубоко на самой пульсирующей поверхности в алмазном искрящемся сердце зимней прокаженной стужи в истоптанном излетном дне лета, оглушительно тихо распахнувшей свои трепещущие на ветру крылья посреди сизой осени с первыми паводками, камнями по дорогам, кострами за городом и кривыми, сморщенными листьями по дну гнилостных ручьев в оранжевой глине с белой плесенной опушкой по отворотам скатывающейся под чьи-то ноги земли. Шаг за шагом. Под монотонный звук ударов.
Ты не чувствуешь ничего, кроме колкого, мелкого, звенящего как битое по обочине далеких дорог бутылочное цветное стекло, странного нестерпимого тепла, расходящегося изнутри, распирающего до судорожной истеричной боли тонко воющие от натуги вены, заполненные мерцающим крошевом с вязкой солонцой безуспешно ищущей выхода лимфы, порождающей ритмичное немое сплетение автоматических телесных процессов.
Нарколепсия.
Из глубины груди, из камнем сжавшегося сердца, в вязкой багровой крови с трудом делающего удар за ударом, и западая все дальше в белые с прожелтью трескающиеся кости, в истончающиеся мышцы, в сетку звенящих от натяжения серебристых нервов, тянущихся до невидимого, до бесследного расщепления.
Жарко.
Горячий плавящийся мут тянется за побелевшей рукой, скользят в дрожащем склизком полумраке пальцы с посиневшими ногтями, судорожно сжимаясь, когда раскрываются обескровленные, в серой неприятной корке губы, и изо рта на мелкую плитку мерзкого коричневого цвета в лаковое дерево стекает, не касаясь алеющего свежей ссадиной заострившегося подбородка, белая пузыристая пена, поглощающая собой ледяную слюну, капает, собирается, как ртутью, с пылью и нанесенным обувью песком, с пылью, кошачьей драной шерстью, выпотрошенными сигаретами с разломанными фильтрами, а затем застывает неподвижно, не колеблясь от поверхностного, сухого дыхания. Погруженные в вязкую толщу, в черные волнующиеся смолы, наполнившие иссохшее тело изнутри до краев, легкие погибают, чернея, трескаясь выброшенным на солнце рыбьим пузырем. Затопленные, скованные, они не расправляют напряженную грудную клетку, не могут ни одним усилием преодолеть сетку противящихся всем своим существованием воздуху кровеносных сосудов. По влажному яблоку открывшегося глаза медленно проплывает зрачок, но ничего не ловит в фокус. Искрящиеся помехи. Это - только черный провал, в который нестерпимо хочется ткнуть острой длинной иглой, чтобы достигнуть дна, пошарить по нему в поисках ценного, кишащего, ледяного, как снег, или раскаленного, как лава, и загрести оттуда полным глотком на судорожном мелком вдохе. Ткнуть острой иглой. Поднести поближе, держа между пальцев за неровное основание с оборванной красной ниткой. Поглубже. Глубже. 
Недостаток кислорода вызывает в мозгу серию коротких замыканий и перед глазами, вместо пола, вместо уходящей далеко в черную неизвестность бетонной лестницы с вьющимися, как голодные змеи, перекрестиями перил, вместо виниловых обивок дверей и деревянных вставок в косяки, только темнота с яркими кислыми вспышками, оставляющими после себя горчащее ощущение на корне языка и онемевшие десны, из которых скоро начнут сыпаться истлевшие зубы, перетираясь друг об друга. Вместо линялого обоссаного ковра - месиво с липкими голодными мухами, в котором лишь изредка показывается мраморно-белое тело новой личинки, извивающейся в желании добраться до новой пищи.
Холод предельного существования, внезапно подкатывающий к горлу посреди обычного скудного дня, наступающий страшно, как чудовищным обвалом, бурей бесконтрольной стихии, это как смерть, не выбирающая времени и не ждущая нужного часа, но готовая грянуть натиском разрушения в любое мгновение, что сочтет подходящим, и которое никогда не станет ожидаемым. Никогда не будет принято.
Рот медленно и тяжко раскрывается, едва удерживаемый на месте ниточными остатками разрывающихся мышц, ломающейся в пепельную пыль кожи, связывающих между собой осколки разделенных костей.
Сломалось.
Оборвалось.
Рассыпалось.
Я чувствую каждой клеткой своего тела, как в стремительности лесного пожара разлагается что-то, гораздо глубже внутренних органов, внутри костей, внутри кровеносных сосудов.
Щемящая бездна.
У меня всегда был вариант, как избавиться от одиночества.
Я всегда знал, что мне делать, чтобы избавиться от страха.
Что говорить. О чем думать. Как держаться.
Никогда не бежать. Ни к кому не обращаться.
Принимать решения наспех и без оглядки.
Убей, уничтожь, - говорило, бередя голову, поселившееся внутри.
Голос между опаленными висками искусно смешался со стоном.
Странный запах, витающий в воздухе, чуть горьковатый, но тонкий, призрачный, неуловимый. Разложение. Гниение.
Белые сны.
Запах хлорки.
   
{ It's NOT a picture perfect life
not what I had in  m i n d
let me write my own line }
   
Мне хотелось добраться до дома сестры и плотно закрыть за собой дверь.
Упасть на продавленный и сбитый комьями набивки матрас, зарываясь с головой в тощие потрепанные одеяла с палеными дырами от сигаретных окурков и неловко сорвавшегося пепла, разгребая пыль, обрывки оберток, бесконечные бутылочные останки, выпавшие из разорванного мусорного пакета, наплевав на мелкое крошево зачерствевших ошметков оброненной еды, забиваясь с сумеречную прохладу к сквозящей стене под криво зашитые подушки, под покрывала, [float=left][/float]часть из которых всегда была там от основания времен и стен маленькой квартиры с обшарпанной дверью, а часть из которых сам притащил волоком, раздобыв то в тех местах, куда не суют носа приличные люди, то в других квартирах, менявшихся беспокойной чередой без права на долгую остановку, то с распродажи без цента в оплату, то с уличного летнего кафе без присмотра охраны и разморенных солнцем официантов, забраться, закрыться, и остаться без времени, схоронившись от всего ебанного мира, от мутного взгляда голубых глаз и неприязненно поджатых тонких губ, от душного запаха и ноющих располосованных хирургами шрамов от пуль, от тяжелого вздоха над плечом и прикосновения к сгорбленной в усталости спине, под которым погружаешься в отвращение, рассыпаясь на части, убраться от затхлого неба насквозь больных городских кварталов и от собственной головы, от самого сея, чтобы не слышать даже в шепот надсадных голосов, вырождающихся где-то в камнем сдавленном затылке, грызущих напряженную шею до самых хрящей со смаком голодной плешивой псины, да так, что хочется дотянуться, разодрать ногтями, дать выход куда угодно, кроме собственной головы.
Ничто не способно длиться вечно.
Рано или поздно жизнь вскрывает даже самые старые и тщательно скрываемые нарывы тайн. И в тот миг, когда это произойдет, никому не по силам будет остановить поток смрада, хлынувшего на раздраженную плоть.
Мне не хотелось никаких разговоров. Никакого понимания. Никакого гребанного сочувствия.
Заливая из себя дешевое бухло из бутылки, я иду в сторону хорошо знакомого дома с упорством пущенного под откос поезда и не обращаю внимания на то, в каком месте перехожу дорогу, ступая на полотно ровно под колеса с визгом врубающего тормоза автомобиля - я напиваюсь на ходу, не тратя времени на остановки и паузы, и за первой бутылкой следует вторая без оглядки на законы о распитии алкоголя в общественных местах.
Мне похуй.
Закуривая дешевую сигарету из раздербаненной пачки, я забавляюсь своими попытками подсчитать промилле в своей крови. Теперь я знаю свою группу - четвертая, мать ее, отрицательная. Теперь я охренеть сколько знаю. Мне можно садиться за руль? Пальцы не слушаются, криво загибаясь вокруг бутылочного горла, но я не придаю этому никакого значения и только продолжаю мусолить зубами фильтр, с трудом вспоминая о том, что четыре грамма этанола могут с чарующей легкостью отправить меня обратно в ебанную кому и оставить в ней вплоть до того, как рука задолбавшегося санитара дернется в сторону аппарата искусственного жизнеобеспечения и «случайно» вырвет предохранители. С трудом перебирая в голове мысли, я добираюсь до 0,5% и усмехаюсь сам себе.
Меня одолевает чудовищное желание ускориться.
Сейчас же.
Может, уже 0,7%? Сколько это? Счет поддается с трудом. Пальцы неприятно немеют.
С левой рукой в последнее время постоянно такая хуйня. Говорят, это пройдет. Говорят, все вернется в норму.
Их разговоры нахуй мне не сдались.
Может быть, Нарцисса поняла бы. Может быть сказала бы что-то в помощь, поддержала с абсурдной заботой о пропащих - не знаю, я так и не вышел на нужной станции, а после специально прошел несколько улиц стороной, чтобы в конце-концов остаться максимально далеко от притихшего лофта, только-только приведенного женской рукой в жилой вид, и не иметь даже призрачной возможности прибиться к ее плечу - и втянуть ее в свои проблемы.
Может быть, поняла бы Лили. Может быть, Зи. Может быть.
Мне нахрен не уперлось их понимание.
Мне и без этого хватало бардака в голове и напряженного гула внутри черепной коробки, чтобы слышать еще что-то извне.
Мне бы попросту не хватило терпения на то, чтобы выслушивать советы и сопереживания.
Меня был слишком мало для этого дерьма.
Под ребрами у меня соленая пустота. Тянет блевать.
Как помехи на старом телевизоре, иллюзорная рябь подменяющих друг друга тел возникала на том месте, где несколькими минутами назад стояли уныло осунувшиеся прохожие - отметил краем глаза, набирая sms-сообщение, путаясь в словах, в буквах, в символах: «мне нужно ускориться» - и отправляя его на номер Тэссы. Кажется, на правильный.
Местному бомжу за один двор от нужного дома глубоко насрать на то, что от дерьмового алкоголя меня выворачивает наизнанку: он обходит стороной, пока я самозабвенно блюю, опершись одной рукой об стену и другой об колено. Бормочет что-то себе под нос, пока я сплевываю ледяную кислую слюну с привкусом желчи, потому что в желудке нихрена не осталось от еды, заброшенной в него наспех сутки назад. Я не спал больше двух суток и держался на одном алкоголе вперемешку со стремительно заканчивающимися наркотиками. Я не вышел по-пьяни или жесткой накурке в окно только потому, что меня отказывали ноги. Вытерев губы тыльной стороной ладони, я прополоскал рот остатками пойла, сплюнул и оставил бутылку рядом с лужей блевоты.
Можно сказать, что я не представлял, куда мне приткнуться в огромном городе с десятком открытых дверей, и занимался только саморазрушением, не отвлекаясь на побочные жизненные функции. Но уйти от дебильных мыслей оказалось гораздо проще, чем занять себя чем-то.
Я столько же не ел и практически не пил ничего, кроме разбавленного бухла.
Я не пытался покончить с собой или выдрать из этого мира ответы на вселенские вопросы.
Я просто хотел пропустить эту часть своей жизни.
Нажать на перемотку.
Ускориться.
Мне не нужна ничья помощь, но есть человек, который может оказаться полезным, поэтому я отправляю сестре еще несколько сообщений и не жду ответа, открытой настежь двери, понимания, разговоров - меня полностью устраивает ее спокойное безразличие, потому что только этого я сейчас и хочу, только к этому я сейчас стремлюсь, переходя перешеек переулка в сторону многоэтажки и поднимаясь на нужный этаж пешком по лестнице.
   
{ that I've filled with empty space
oh, I'm trying not to face what I've done }
 
И действительно - после второй бутылки практически всегда становится легче.
Это оказывается обманом не сразу, нет, только когда подходит конец у третьей. Срок годности уже пару недель как перевалил за красную отметку и грозил серьезным отравлением, которого я, большими глотками роняя в пустой желудок кислое пойло, не боялся, о котором не думал ни единой секунды, потому что каждый миг, каждый дюйм во мне был занят запахом крови и сырости, кажущейся мне чудовищным мазутным пятном, к которому только подступись - затянет на раз.
Пистолет остался в лофте.
Тот самый пистолет, который я забрал из притона.
Который оставил сквозную дыру в руке Каспера.
Сейчас мне кажется - жаль, что не в голове.
Тогда мне казалось - черт, как остроумно.
Перед лицом неминуемой смерти, нормальная реакция - не лезть.
Либо бей, либо слей, как говорят умные люди
Когда мы успели изговнить отношения с Куртом? Почему я не пошел к нему? Приваливаясь плечом к исписанной маркерами стене, я задумываюсь на несколько минут, жестко загружаясь этими вопросами, но сами они интересуют меня гораздо сильнее вероятных ответов.
Короткий обмен приветствиями в практически полном молчании, надломанная музыка из старого, еще кассетного магнитофона, прокуренные комнаты с пружинящим скрипящим полом, никаких вопросов, никаких претензий, тощий набор любезностей в нашем обиходе как никогда играл на руку, потому что не требовал каких-то предварительных расшаркиваний, откровений, диалогов из вежливости о погоде или прошедшем вчера футбольном матче, никакого интереса про общих знакомых, о причинах, о следствиях, я просто перешагнул порог квартиры, в которой начиналась моя новая жизнь и просто коротко обнял Тэссу за плечи. Когда ты хочешь убраться как можно дальше от самого себя - все,[float=right][/float] кроме этого желания, становится до одурения просто.
С того момента, когда я последний раз отдавал себе полный отчет в мыслях и действиях, прошло как минимум три дня. Может быть, больше. Точно не меньше. Но, захлебываясь пивом из банки просроченного пива на засранной лестнице, я не чувствовал, что в моей жизни прошло все это время: мне казалось, что все произошло только сегодня, только несколько часов назад, и вот мне заклеивают руку белым пластырем, чтобы остановить кровь после вытащенного из вены катетера, вот я получаю вытребованную раньше срока выписку, вот выхожу на парковку перед больницей, ежась от прохладного и до нереальности свежего воздуха, вот не работающая зажигалка прыжками укатывается под ноги стоящей возле машины Нарциссы, а сообщение «все в порядке» улетает на номера Тэссы и Зи. Вот я подношу револьвер к своему виску и несколько раз выжимаю курок, чтобы спустя мгновение оглохнуть от грохнувшего над ухом выстрела. Кажется, что от моей одежды все еще пахнет дымом и гарью от сожженной галереи, а руки жжет от растворителя, которым я стираю граффити со стены подземного перехода, стоя в потемневшем от пыли и грязи оранжевом костюме подопечного центра по исправительным работам. События последнего времени - сжатые до предела, концетрированные, помещающиеся в час. В несколько минут короткого изложения. Статья в интернете, бита в руках, сумбурная свалка наслаивающихся один на другой фактов. Поразмыслить над беспорядком в своей голове. Вот, что мне стоило сделать.
С другой стороны мне казалось, что прошла уже чертова вечность и все эти дни, все демоны, все призраки, все дьяволы сбежались по мою душу и готовы разодрать на части, стоит мне отлепить губы от холодной алюминиевой банки. Поэтому я пил и забивал очередной косяк, пока не пришел в дом Тэссы и не протянул руку для рукопожатия с Шоном.
Пространство и время разбивались на куски, схлестываясь друг с другом.
Расслаивались.
Расходились.
Они тасовались между собой, как карты в ловких руках уличного мошенника, и складывались по-новому в прошедшие и настоящие дни наедине с шипением внутри батарей отопления, густо выкрашенных потекшей краской в коробке подъезда многоквартирного дома, и с медленным угасанием серого света над головой, специально притушенного для удобства возвращающихся поздно вечером жильцов. Сквозь трескающий на каждую третью секунду шум в ушах и закручивающийся винтом гул в голове просачивались, поплавком всплывали то вспухающие надутым мыльным пузырем, то чудовищно искривленные помехами устаревших радиостанций, зажеванные на магнитофонной пленке звуки: чьи-то шаги, движение лифта, скрежет тяжелых механизмов в шахте, до которой, кажется, осталось всего несколько этажей.
Я слабо представлял, где находился. У меня не было никакого желания.
Не понимал, сидел ли я, лежал, и только собственная рука перед глазами покачивалась, оставаясь неподвижной, и зрение дробило уводящий в молочный туман коридор.
Как я выглядел со стороны?
На кого был похож?
Вытянувший ноги в изгвазданных джинсах и потрепанных кедах, практически лежащий возле облизанной сквозняками стены, под окном или под мутной лампой разжиженного желтого света, и смотрящий в исступлении на посиневшее запястье, мерно качающееся биением пульса на подставленном согнутом колене. Насколько отвратительно смотрелась эта рука, перетянутая повыше локтя пластиковым жгутом, срезанным когда-то с капельницы, которую можно сейчас купить в каждом втором аптечном киоске без лишних вопросов со стороны продавца? Я был похож на мертвого или только на того, кто лишь близок к этому состоянию?
Привычная схема нарушилась.
Движение, будто сомнамбула: вложить деньги в ладонь при ложном рукопожатии, забрать дозу. Сегодня дилер обнаружился не под маской мальчишки, распространяющего листовки около метро - вышел из поезда, спустился по ступеням. Взял листовку. Прошел дальше. Не уверенный, что решение было правильным. Сегодня я просто постучался в знакомую дверь и зашел в квартиру. Сделал глубокий вдох.
Если героин помогал кому-то от одиночества, то почему бы мне не попросить его помочь в бегстве?
Даже если это бегство от самого себя.
Как я говорю себе - «взять тайм-аут».
Как я говорю себе - «это новый способ избавиться от скуки».
«Новый способ избавиться от памяти».
От ненависти, сжирающей изнутри до дрожи в пальцах и ломоты между ребрами.
В пустом желудке горький дешевый алкоголь с трудом устраивается, неприятно отдает привкусом и дурным дыханием, но по пути - хотя я и не ставлю конечной цели шаркающим медленным шагам - не встречается ни одного человека, чтобы можно было перехватить жевательную резинку. Я забиваю привкус рвоты сигаретами, закуривая одну за другой. 
Столько вариантов, столько возможностей я успеваю рассмотреть и отмести, прежде чем одна из надежных подъездных дверей вдруг поддается на резкий рывок и открывает мне притихший к вечеру подъезд. Я слоняюсь от стены к стене по темной комнате, хочу сесть на подоконник и разболтать там содержимое шприца, но вместо этого в какой-то момент просто падаю на пол и задыхаюсь от подступающего к горлу кашля. Мысль о том, что за последние полгода я умирал уже слишком много раз, ни разу не появлялась в моей голове.
Тогда я тоже не замечал, как превысил порог выносливости своего тела. Также, как и сейчас.
Сердцебиение становится тише.
Те, кто были рядом, исчезают, словно не было вовсе. Голос сестры, звучащий словно из-под толщи воды, голос Шона, дребезжащий на самой границе восприятия, голоса из-за стены, сирены дежурных машин за окном, все теряется в шуме, будто назревает шторм, и вместе с тем гибнет в глубокой тишине, давящей под собой все отзвуки, отголоски, эхо.
Посиневшая из-за не снятого вовремя жгута рука кажется безжизненной, чужой, словно реквизит из студенческой постановки к приближающемуся празднику Хэллуина. Хорошо, что я не вижу себя со стороны. Хорошо, что я чувствую только тишину и тепло, проникающее между суставами, заполняющее собой полости: никакого счастья, никакого восторга, только тишина.
Сегодня он забирает шанс дожить до утра.
Достигнута точка невозврата. Прекращается, пытаясь из последних сил заработать вновь спазматическими рывками, дыхательная и сердечная деятельность, погружаясь в глубинное марево перестает реагировать на всякие раздражители мозг, обращающийся в мясистое вещество, скопившееся в своем панцире, вибрирует, предчувствуя скорую гибель - предчувствие, что счет идет уже на секунды, и вскоре нельзя будет ничего исправить, ничего изменить.
Ничего не будет. Пустой эфир. Вот, уже.
Какие-то затухающие обмены веществ еще происходят, но это больше напоминает пляску повешенного с неплотно захлестнувшей петлей на шее, чем серьезную попытку статься реанимированным.

{ I won't soothe your pain
I won't ease your  strain }
 
Такие моменты никогда не откладываются в памяти.
Они исчезают под пепельно-грязными тяжелыми веками, замирая на мгновение дерьмовым отпечатком старой пленки с ярким отсветом фиксированного ожога с почерневшими кривыми краями, бьет в иссеченные полопавшимися капиллярами ноздри удушливой гарью с отзвуком сырой собачьей шерсти, прокрадываются под кожей белесыми венами, червиными телами, не оставляя после себя ничего, сквозь плотность, глубину, сопротивление тянется без острия, безлико, равнодушно, сквозь скрип затянутой на горле веревки с масляным следом.
Такие моменты - безысходные вспышки.
На краю зрения в багровом и сизом тоне.
Мелькающее лицо лунным пятном сквозь серую беспробудную поволоку, белое, острое, словно высветленное до предела, с выкрученной до крайней точки яркостью, четкостью, резкостью, дрожащее по краям двоящимися контурами, оплетенное черным полотном мелкой пыли чудовищного шума, дребезжащее на грани слышимости навзрыд со всех сторон.
Остановка дыхания?
Такие моменты навсегда и бесповоротно стираются, безоглядно бросая после себя плевком под ноги только тяжелое, по странному саднящее чувство с левой стороны груди, и только в болезненных белых снах под голос лучевой болезни с горячей испариной на ссохшихся висках могут еще повториться неловким гротеском, протянув в тонкий лед надорванные нити из самой глубины усталого, вымотавшегося, выжатого сознания, стремящегося до самой призрачной возможности отбросить все это, до самого неправдоподобного шанса избавиться, как от жгущего овода, [float=right][/float] от чумной привязавшейся под руку собаки, от черной собственной теми, каждую ночь душно становящейся чугунными облезлыми лапами на с оглушительным треском прогибающуюся, ломающуюся от гнилостного напора под жаркое дыхание из раскрытой пасти грудь, тени, что прядает на фоне облупившегося белого потолка острыми стальными ушами и скалит на вой желтые в трещинах зубы с кровавым налетом, падая душной слюной, разъедающей остывающую кожу, от волка ли с поджатым голодным брюхом, полным копошащихся в себе беспокойных внутренностей, от добермана с раскроенной до кости леской шеей, от лисьей черепной морды с посиневшим и разбухшим от талой воды языком за плечом не скрыться и не сбежать, придавливает сквозь тонкий матрас к полу, не дает вдохнуть, не дает пошевелиться, никакого равенства между левым и правым, верхом и низом, западает внутрь проглоченный выкриком воздух с вибрирующей паникой, по миле в секунду идущей в неостановимый рост и слышно сквозь мут и трепет, как по виску снизу вверх поднимается капля пота, а сердце перестает биться на втором толчке, не оставляя ничего, кроме кровавого ореола по контуру зрачка, и никакой огонь, никакой пожар до последних этажей бетонных домовых печей ее не остановит, никакой преградой не удержать ее равнодушного натиска, ничем не отгородиться, когда начнется с первого подножного хруста в ледяном стылом крошеве иссушающая песчаная буря, и не поглотит под собой, погребая не мертвым, не живым, давая отдушину в том, что наконец-то наступит тишина.
Это обман.
Которому хочется верить.
Такие моменты бесконечно долго обитают внутри тебя смертью, поднимая неряшливую голову всякий раз, когда ты становишься к ней ближе еще на шаг, зная, что остановиться тебе уже не по силам. Необходимость, как смысл существования. Обитания в этом мире. По эту сторону.
Ты - холодное тело в черном мешке.
Липкое ощущение плотного пластика на коже. 
Неаккуратные швы царапают кожу где-то под коленом.
Запах сожженного старого матраса.
Стук.
Твоя собственная тюрьма, в которой ты - всего лишь чья-то иссушенная, выжатая без остатка оболочка со стянувшей скелет пожелтевшей кожей, лопающейся, расходящейся трещинами и сколами от легчайшего прикосновения.
Нестерпимый жар окутывает со всех сторон в одно бесконечно короткое мгновение.
И от него становится безумно холодно.
От этого холода сводит зубы в ноющую боль, сковывает скрюченные озимые конечности, парализует на половине выдоха, фрагменте жеста.
Стучит.
В затылке.
Глубоко изнутри.
И чье-то лицо.
Неуместно. Случайно. Вне.
Огромные, распахнутые в ужасе и захлестывающей под самый край панике глаза.
Растрепанные черные волосы, окружающие траурным покровом белое лицо в неровных штрихах, смазанных следах кисти, отпечатках засвеченных фотографий из одного искажения в другое.
Поджатые с напряжением губы. Яркий росчерк помады.
Такие моменты невозможно запомнить.
Такие моменты невозможно забыть. 
Они будут повторяться раз за разом с упорством зацикленной пластинки, методично выдавая одни и те же помехи, вызверяя трещину за трещиной, скол за сколом, и новое повторение ничем не отличится от предыдущего.
И ты ничего не сможешь с этим сделать.
Ты никогда и ничего не можешь сделать.
Ты не можешь даже умереть.
Так ты думаешь в эти моменты.
— ...скорая!
Тебе кажется, что ты думаешь.
Как ты выглядишь со стороны? Что ты делаешь? Что с тобой?
Посмотри на себя.
Или ты не можешь сделать даже этого?
Стеклянные глаза медленно поворачиваются под отекшими веками и открываются с огромным трудом - и мне кажется, что дыхание замирает в воздухе притихшей комнаты светлым облачком пара, искрящемся в насмешке инеем на собственных ресницах без цвета и форму, слепленных скопившимися в углах глаз вязкими слезами, дыхание не подчиняется никому и мне не принадлежит, мне ничто не принадлежит на этом пути, ни сиплый вдох без выдоха, ни нитевидный затихающий пульс, который не прощупать уже по запястью, ни движение, ни даже пальцы меня не слушаются, - но руку вдруг заливает нестерпимо горячим и мне хочется заорать во все горла, чтобы это прекратить, нырнуть в него, чтобы привлечь внимание, но и голоса у меня нет, но и голос мне не принадлежит, пронзительная горечь сводит под языком. Не человек, обнаженный нерв. Провод с вычищенными контактами. Сломанный коренной зуб в раскуроченной десне. Принимающий все, что поможет отделиться от окружающего мира, все, что может изолировать, подарить издевательски неуверенное чувство обманчивой защищенности, безопасности, сопряженной с замкнутым бессилием, ищущий одиночества, скорлупы, которая вдруг пошла глубокими трещинами и обернулась гулким каменным мешком, чей бетонный шов, как влажная рана, сочится молочно-белой жидкостью.
— по...ал...ста! ...скорее!
Так сипло, неуверенно зарождается в горле и оседает вновь.
Мне до одури хочется спать.
Усталость закрывает собой, как широкой спиной.
И я снова закрываю глаза, чтобы не видеть этого мельтешения, не испытывать передающегося вибрациями волнения, не ощущать дрожания, и под веками в ту же секунду доверительно наступает тихая тупая чернота. Вязкая, как болотная топь поздней весной. Душная. Но хотя бы спокойная. В ней хочется остаться. Ей хочется доверить всего себя до последней жилы в расслабленном до онемения и напряженном до струнного звона теле. 
То ли смех вокруг.
То ли слезы.
То ли праздновать несут.
То ли хоронить.
Скажи: да. Я нахожу это смешным. Очень смешным. По правде сказать, более смешного и жалкого зрелища я еще не видел в своей жизни.
Кем-то затоптанная пачка «Lucky Strike» мигает в тени фирменным алым кругом на белой пачке, сдвинутая в сторону остервенело отброшенным кем-то жгутом, снятым с посиневшей руки. Оплетенной колючей проволокой изнутри. С пущенным током. С повышенной мощностью.
Мне кажется, что я сам себе задаю вопросы один за другим, навскидку, наотмашь, и зачем-то хочу получить на них ответы, не задумываясь всерьез на тем, что я ведь и так знаю, как меня зовут, сколько мне лет, где я нахожусь, что происходит - мне кажется, что я говорю, и нет никакого дела до того, что там, снаружи, по эту сторону не меняется ничего, кроме хрипа в судорожно сжатых легких, ничего не образуется, ничего не теряется, в волнении теней удивительно изящно покачивается опаленная по нижнему краю штора из куска неровно обрезанной ткани, со звонким хлопушечным щелчком выпрямляется пластиковый край смятой бутылки с открученной крышкой и прожженным боком на два сантиметра выше щербатого днища, за стенами переговариваются люди, в стенах бьется жила электрического тока, от которого моргает свет по старым закоптившимся лампам под беззвучные овации десятка стоящих в молчании наблюдателей. Сбивающее с ног раздражение не находит своей формы - мне кажется, что я давно уже потерял даже малейшую возможность испытывать острые эмоции. С первых секунд, как по моим усталым венам побежала вихрящаяся волна героина. Но в том раздражении я дергаю головой, хмурюсь может быть, фыркаю насмешливо, потому что очередной вопрос с попыткой услышать очевидный ответ кажется мне таким бестолковым, что не заслуживает другой реакции.
Моя голова едва движется, падая щекой на плечо.
Я не вижу этого. Мне кажется, что все нормально.
Все под контролем.
Я снова медленно с натяжкой открываю глаза. Зачем это все?
Я ничего не вижу перед собой.
Чьи-то прикосновения замирают под кожей.
Проступают на костях темными отметинами, неровными отпечатками с неповторимым рисунком, оборванными фрагментами.
Мне кажется, что я говорю - очень громко, практически на крик, практически на вой из глубины, и я морщусь от того, насколько оглушительно мой голос может звучать в звенящей тишине, подступившей со всех сторон, как долго может ударяться от одной стены к другой, сколько его слышат, скольким столь же неприятно, столь же больно, что я поджимаю губы, надеясь, будто это поможет собраться с разбросанными внутри головами ошметками разлагающихся мыслей, разваливающихся после первой же попытки собрать их, сформулировать в речь, обернуть в произношение.
Во рту сухо. Трескается кожа.
Я ведь не могу говорить. Наверное, я не могу кричать.
Сильное, холщовое, одномоментное ощущение чьей-то слабости.
Может быть, своей.
Замкнутая бесконечность, в которой я делаю характерный жест человека, просящего воды.
Иллюзорная стагнация, в которой моя рука едва поднимается от пола, загребая скрюченными пальцами уличную грязь и пыль, набившуюся в мелкий ворс старого, местами протертого ковра со следами от еды и выпивки.
Хочется посмотреть.
На себя, со стороны.
На фигуру, которая со мной разговаривает.
На того, кто что-то на самом деле говорит.
Но у меня зрачки в точку.
Ткнуть иглой в самый центр...
Я с трудом различаю голос и все еще не соображаю до конца, что происходит: я помню только то, что взял бумажный яркий флаер из рук смутно знакомого кудрявого парня и, как обычно, использовал его в качестве воронки, и этот флаер до сих пор валяется где-то здесь или, смятый, лежит у меня в кармане, и надо бы обшарить их, найти, куда делась глянцевая бумажка.
Мне кажется, что я никогда не видел человека с таким голосом.
Не слышал человека с таким лицом.
Девушку, которая со мной разговаривает, я знал так долго, что отчаянно не мог ее узнать теперь.
Мне холодно.
И очень жарко.
Кажется, что я горю, плавлюсь изнутри, что стена за моей спиной превращается в раскаленную топь, в черную от копоти решетку со следами обгорелого жира и лоскутами сходящего мяса, поглощающую меня сантиметр за сантиметром, монотонно и без вкуса переваривающую меня живым отвратительным организмом, и хочется отстраниться от него, оторваться, пока не случилось необратимого, и я стараюсь это сделать, подняться на ноги, отряхнуться.
Всего лишь неуверенное движение. Вскользь, по стене. Чьи-то руки, проступающие из темноты.
Мне так интересно посмотреть на девушку, у которой такой приятный и знакомый голос, но что-то мешает мне открыть глаза. Не дает. Не пускает. Такого никогда не было. Что-то новое. Странное. Хочется увидеть, узнать, почувствовать. Постигнуть? Мне всегда было тошно от этой черты. У меня никогда не хватало сил, чтобы с ней бороться.
Я замерз.
Но мне слишком хочется спать. Закрыть глаза.
Дай мне закрыть глаза.
Я прошу тебя. Я умоляю. Дай мне закрыть глаза, иначе я сойду с ума.
Я делаю шумный вдох и голова кружится от кислорода, в котором мозг нуждался в последние несколько минут с неистовой силой - я не знаю о том, что началось голодание, я чувствую только то, что у меня кружится голова, а кровь приливает к щекам, и именно от этого мне так ослепительно жарко изнутри и так глубоко холодно снаружи, что губы и пальцы синеют, обескровливаясь.
Перед моими глазами светлое, приятное лицо.
Смутно знакомое.
Широко распахнутые глаза смотрят так взволнованно, но я не понимаю, почему.
Наверное, что-то произошло.
Что-то случилось.
Плохое?
Я помню только яркий флаер от пиццерии в своих руках и голос сестры.
Вздрагиваю.
Мне кажется, что она держала этот флаер.
Несколько ярких вспышек бьют по глазам и я стараюсь отмахнуться от них, с трудом двигая руками.
На самом деле.
Дробятся отголоски эха, дробятся тени, все так мутно и муторно, тихо, пусто, холодно. Жарко.
       
{ I have made the big decision
I'm gonna try to nullify my life }
 
Врачи «скорой помощи» закрывают двери служебного автомобиля.
Выносят складную каталку из подъезда.
Распахивают двери.
Поднимают с пола.
Проверяют пульс.
Остановка дыхания.
И очень горячее прикосновение к щеке.
Как слезы.
Как лава.
Как белый свет.
Разговоры, напоминающие бормотание старого телевизора за стеной, ничего не значат, ничего не приносят, ничего не дают, в сумбурном ворохе помех и белого шума не удается разобрать ни слов, ни интонаций, и только монотонное равнодушное движение звука болтается из стороны в сторону по воздуху светом на дне расколотого стакана, перетекая с одной стороны на другую, от черных фигур до красных и в кислую дрожь синих отзвуков, отблесков, высверков, и чья-то невидимая рука медленно и неумолимо выкручивает громкость секунда за секундой, пока не становится оглушительно громко, пока не звучит ослепительно больно, пока не сжимает стальными челюстями по обе стороны, вырывая безмолвный крик - там, надсадный хрип - здесь.
Врачи «скорой помощи» передают с рук на руки реанимационной бригаде.
Промывание. Прогон по аппаратам. Искусственное дыхание. Нужно очистить кровь. Нужно привести в сознание.
— ...сюд... а, см...тр... с...да, смотри сюда! — зрение с трудом фиксируется на черной точке и веки опускаются быстрее, чем точка превращается в яркое пятно карманного фонарика наклонившегося над койкой медика, — эй, сюда, — и только ритмичные, раздражающие щелчки над левым ухом заставляют снова приподнять тяжелые веки и попытаться сфокусироваться еще раз, — давай, молодец.
Это длится так долго, что кажется, не закончится никогда.
Тянущая, свербящая боль в руке выше локтя.
Голос, доносящийся со всех сторон.
Я закрываю глаза, слушая стук сердца внутри головы.
Кажется, это действительно я.
Под тяжелым одеялом, не дающим больше замерзать, под системой из капельниц с прихваченным пластырем катетером в вене, с пустым желудком и с датчиком пульса и давления на пальце - это все я, не способный ни пошевелиться, ни открыть глаза, не испытывающий ничего даже после адреналиносодержащих препаратов, обязанных вернуть активность подавленному опиоидной передозировкой организму. Все, что я могу - пытаться. Пытаться дышать. Пытаться слышать. Но в мой бесцветный темный мир проникает только разжиженный дрожащий свет и голос, в котором слез больше, чем знакомых интонаций, и распухшая от сковывающей усталости голова не может выхватить ставшее родным имя.
   
{ 'Cause when the blood begins to flow
When it shoots up the dropper's neck
When I'm closing in on  d e a t h
I guess that I just don't know }
Наркоман.
Это теперь как клеймо.
Сидя на больничной койке, подтянув ближе к себе согнутые колени, я бестолково смотрю окно, за которым ничего не происходит, кроме ленивого движения рваных серых облаков за спинами черных высотных зданий - цвета перед глазами словно поблекли, полиняли, как от машинной стирки, и мне кажется, что чем дольше я смотрю на все это, тем меньше различаю, где красный, где синий, где желтый, и весь мир неряшливо смазывается в единое серое полотно с резкими границами светлого и темного, но если моргнуть, то ничего не меняется, если зажмурится, то ничего не происходит. Знобить практически перестало, но неприятное зябкое ощущение не отпускало и то и дело хотелось провести по плечам ладонями, но руки по-прежнему были заняты. По трубке капельницы неспешно стекало до вены, отзываясь в памяти ударами подтекающего крана.
«С вами приехала жена» - сказала вчера молодая медсестра, собирающая ампулы.
«Она переживала» - дополнила с утра санитарка, прибирающая утки.
У меня нет жены, поэтому вместо ответа я только криво улыбаюсь с трудом слушающимися мускулами лица и не вдаюсь ни в расспросы, ни в подробности, словно бы все правильно, словно бы нет ничего необычного в том, что на пальце нет даже следа от кольца, а любое воспоминание о прикосновениях отзывается в глубине, под ребрами, отвратительным ощущением, не справиться, не совладать. Я просто любил ее целовать. Это было чем-то большим, чем совместный стол, кровать, быт, дом. Чем правда. Чем сожжение.
Капельница и руки в тонких перчатках.
Скоро начнутся разговоры.
«Где вы взяли наркотики?»
Мне ссудил их ебырь сестры.
Не помню.
«Вы были одни?»
Кажется, они оба куда-то съебались.
Не помню.
«Что вы делали в той квартире?»
Не нашел гадюшника получше.
Раньше жил там.
Но пока меня спрашивают только о самочувствии, а единственный укор читается только в печальных глазах проходящих через палату людей, да брошюры государственной наркологической клинике, в которой, по словам Зи, не ставят на учет, если это не методично повторяющиеся происшествия. Вроде бы, намек такой. Заверение в абсолютной безопасности. Необходимость, которую я прекрасно понимаю и без ее советов, черт возьми.
Дверь в палату медленно открывается, впуская шум коридора в притихшие стены - счетчик страховки крутился на полную, потому что кто-то решил за меня, что никакой лишней огласки не должно случиться. Мол, ее и без этого слишком много. Мол, мое имя и так слишком часто мелькает в печатных изданиях. Мол, дальше только некролог. Медленно оборачиваясь от окна в сторону двери, я без интереса замечаю край белого халата и собираюсь было отвернуться обратно, как слышу обрывок разговора. Узнаю этот голос.
Я слышал, как звучит крик и стон.
Я слышал, как звучит обвинение и благодарность.
Я слышал. Я знаю.
Но я не знаю, что сказать ей. Как повести себя. Какие подобрать слова, чтобы попытаться произнести их осипшим голосом из горла, в котором по-прежнему до безумия постоянно сухо, на выдохе из легких, в которых до сих под до одури больно. Я не знаю, что сказать, и потому молчу, сжимая пальцами край одеяла.
А она медленно и неловко заходит в палату. И ее огромные взволнованные глаза...
Дернув краем губ, я отворачиваюсь к окну и несколько секунд хмуро молчу, уставившись в серый мир с исступлением зомбированного мудака. Несколько долгих секунд, по исходу которых я поворачиваюсь обратно к Трише, но смотрю куда угодно, только не ей в глаза. Кажется, что я слышу, с каким скрежетом качнулся вниз-вверх кадык по пересохшей гортани.
— Валар моргулис, — звучит в палате холостая шутка, но никому и в голову не придет улыбнуться: как попытка утопающего схватиться даже за самую тонкую ветку, первая пришедшая в голову фраза звучит настолько же жалко, насколько выгляжу сейчас я в больничной робе с трубками из руки и отекшим лицом. Чуть более жалко, чем, должно быть, я выглядел пару дней назад на полу в старой квартире.
Жалость. Отвратительное мелочное чувство, в ощущении которого я поджимаю нижнюю губу и опускаю глаза.
Я смотрю на ее обувь. На колени. На худые запястья.
На какой-то аппарат, придвинутый к стене возле выхода. На тумбу. На стойку капельницы.
На пол. На стены.
Больше вниз. На свои руки. Вздутые вены, больничный браслет, мелкий тремор.
Потому что я не знаю, что сказать.
Извиниться - но я не чувствую вины. Или не верю ей.
Поздороваться - но я не помню слов. Или не хочу помнить.
Спросить - но мне не о чем. Или я не задумываюсь.