Наверное, так должно было случиться, и Джессика не удивилась, когда Каспер пришел именно к ней. Удивилась его состоянию и пулевому ранению в руке – безусловно, болезненному и «неудобному», с которым особо не пойдешь в больницу, а помощь медицинская нужна. И она сделала так, как должна была сделать: вспомнила о том, что она спасатель, а не только журналист.
Им с Касом, конечно, предстоял тяжелый разговор, но рыжая не спешила его начинать – по крайней мере до тех пор, пока ее другу не полегчает. А чтобы ему стало легче – необходимо… Джесс сделала всё, что, с её точки зрения, необходимо, и несколько долгих часов почти не отходила от Экстрёма. Это были поистине «критические» часы для них обоих.
Работая за своим ноутом, или готовя обед внизу, принимая быстрый душ или разговаривая по телефону, ирландка постоянно «слушала» Каспера – как будто оставила рядом с ним «уши». Инстинкт, присущий любой матери, которому она научилась с рождением сына, - слышать своего ребенка, где бы тот ни находился, и «наблюдать» за ним сквозь время – стены – и пространство. Именно это умение женщина применила в отношении раненого, успокоившись только тогда, когда состояние стало более-менее стабильным, когда ей удалось его накормить, дать обезболивающее и снотворное, предварительно договорившись о том, что именно она, Джессика, сходит к нему домой за необходимыми вещами. Касперу ведь требовалось сменить одежду на что-то ещё, и прихватив ключи от его квартиры и спортивную сумку, рыжая легко доехала на такси до нужного адреса. Так было надо.
Уже стемнело, и город быстро погружался в сумерки. Чуть осмотревшись по сторонам из салона автомобиля, ирландка отпустила машину, не зная толком, сколько времени потребуется ей, чтобы отыскать и собрать вещи Каса, и уверенно поднялась на нужный этаж. В руках у нее были ключи, а в подъезде – по непонятным причинам – так же темно, как в чьей-нибудь афро-американской заднице, или даже темнее, и почему-то она вызывала тревогу.
Темноты Джессика никогда не боялась, в детстве, как и любой подросток, – так даже любила рассказывать страшные истории по ночам. Под покровом ночи было легко «выйти на охоту», однако бывают ночи, когда охотишься ты, а бывают – когда «на тебя». И по какой-то необъяснимой причине рыжая ощущала, скорее, второе.
«Быстро собираю вещи Каспера – и домой», - решила она для себя, стараясь не шуметь и тихо открыв дверь ключами, чтобы поскорее захлопнуть ее с другой стороны. «А нервишки-то у меня шаляяяят», - иронично усмехается Джессика, закрывая замок изнутри. И даже если так, у ее нервов было вполне законное основание для подобных «шалостей». В конце концов, подстрелили ее хорошего знакомого, можно сказать, друга, и она до сих пор не знала, кто это сделал и зачем. Каспер пока не распространялся о причинах, держа их при себе: насколько понимала Джесс – не хотел втягивать ее в свои дела, чтобы и ей досталось точно так же, но… к этому разговору они еще вернутся.
Девушка искренне считала, что способна за себя постоять, и всё же беспокойство по-прежнему не отпускало ее. Что ж… Всему свое время: предчувствия либо оправдаются, либо нет, однако свет в квартире Каспера – хотя бы чтобы сориентироваться – девушке включить пришлось. Риск, разумеется, велик, но это же одновременно и самый быстрый способ отыскать необходимое и побыстрее смыться. И если Джессике немного повезет – она справится с этой задачей еще до того, как «тревога» поднимется. При условии, конечно, что за этой квартирой выставлен наблюдатель…
«Посмотрим… Соберись, Джесс. Это не тот случай, когда требуется мешкать и долго думать».
Пройдя в спальню, рыжая бесцеремонно открыла шкаф с вещами, соображая, чего и сколько взять. Пару комплектов нижнего белья? Конечно, да. Несколько чистых футболок? Однозначно. Старые джинсы тоже подойдут, и первая попавшаяся обувь. Еще носки, конечно. И зубная щетка. Расческа для волос, и… вроде всё?
Сложив горку вещей сначала на кровать, Джессика окинула всё это взглядом. «Кажется, ничего не забыла», - подумалось ей. «Единственное, можно было бы жесткий диск, но слишком долго ковыряться». К тому же, при современном уровне развития технологий, хороший журналист никогда не хранит материалы в одном месте… Облачные хранилища нам в помощь. А Каспер всё же был хорошим журналистом – Джесс уже знала это, как никто другой.
Быстрый взгляд на часы возвестил о том, что она пробыла в квартире минут двадцать. Много. Безумно много в нынешних обстоятельствах, но ничего другого сделать уже нельзя. Только забрать сумку, закрыть квартиру вновь на ключ и смыться поскорей.
«В темпе. В темпе!» - мысленно подгоняя себя, рыжая быстро выключила свет, проверила, закрыты ли краны и вода, заглянула в холодильник в поисках чего-нибудь скоропортящегося, что можно было бы тоже утащить с собой, но ничего, кроме куска сыра, толком не нашла, и, прихватив ключи, вышла обратно на темную лестничную площадку. Чтобы закрыть наружную дверь, ей встать к лестнице пришлось спиной, одновременно прижимая дверь плечом. Она так и не поняла, что же ее насторожило – случайный, слишком громкий звук, похожий на сопение монстра, или же откатившаяся от чужой ноги бетонная крошка, или инстинкты – возопившие о том, что к ней подходят со спины, чего ирландка не терпела в принципе. Но в следующий момент девушка, неожиданно рыкнула и безо всякого предупреждения развернулась, встречаясь кулаком точнехонько с чьими-то крепкими зубами: последнее, что она запомнила – чей-то выбитый клык, сверкнувший на полу в полнейшей темноте, перед тем, как, почувствовав острую резкую боль, погрузиться в нее окончательно.

Невыносимо дышать.
Джесс приходит в себя оттого, что там, где она оказалась, совершенно невозможно дышать. Быть может, она даже приходила в себя несколько раз, потому что ощущения скомкали и спутались, как липкий комок паутины. Где-нибудь в глухих деревнях, особенно ирландских, до сих пор кое-где ее собирают и проглатывают, искренне веря в целебную силу такой «народной медицины» и в то, что оно способно остановить кровотечение. Глотала и Джесс вместе со всеми – и ничего неприятнее на тот момент в жизни своей не испытывала.
Ощущения сродни настоящему моменту.
Как ни пытайся, сколько ни открывай глаза, вокруг сплошь темень и кромешный ад, и она чувствует – «знает» - что ее куда-то везут. Судя по всему, в три погибели запихнув в багажник машины. Подумали, что она труп, и везут хоронить?.. Для трупа – слишком много боли в мышцах, «горит» лицо, и руки-ноги связаны. Значит, похороны отпадают. И тогда встает закономерный вопрос: кто эти люди и по какому делу?.. Конечно, из багажника свои вопросы не задать. Машину подбросило на каком-то ухабе, Джесс больно ударилась головой и отключилась снова.
Тьма послушно вливается в глаза и затыкает уши, но даже через нее приходят ощущения. Иные. Джесс слышит – не понимая, что именно слышит. И чувствует – не понимая, что именно чувствует. Звуки чужих голосов давно слились в один неразличимый гул, так похожий на шум двигателя, и сознание допускает совсем уже невозможную мысль: куда ее могут везти по воде?.. Плавающее, покачивающее, «пароходное» ощущение словно обрывается мягким ударом о жесткий диван. Пришвартовались. Ура.
Глаза, конечно, хочется открыть, но девушка словно потеряла контроль над собственным телом. Не слушаются даже веки, и поднимать их так же тяжело, как заклинившую дверь гаража в доме. Губы, рот, грудь – их что-то невыносимо стягивает… Девушка пытается вдохнуть, но дышать невыносимо тяжело.
Не получается.
Не очень.
Потом приходят прикосновения – и мир медленно обретает фокус, заставляя вещи вставать на свои места. Впрочем… в настолько хаотичном и удушливом пространстве сложно говорить о наличии именно «своих» мест.
Лицо. Касания к лицу аккуратны, если не сказать бережны. Без той варварской бесцеремонности, оставившей гематому на ее лице. Ирландка не видела ее, но ощущала горячей болью, всё ещё пульсирующей чуть-чуть сбоку, где пронзительно выли скула и щека.
Солоноватый привкус во рту явственно говорил о том, что от удара щеку Джессика еще и прокусила. И кровь копилась во рту, не находя выхода, не давая сплюнуть. Приходилось сглотнуть, морщась от прилагающихся ощущений и настойчивой возни в районе запястий. Что он там делает, в конце концов? Пилит ее, как фокусник?..
Глаза Джесс, пока еще мутные, будто со сна, открываются с явным трудом. С определением «пиздец» она готова даже согласиться.
В помещении стоит такой дым, что впору вешать топоры – они будут висеть не хуже, чем в стене. Джессика морщится – от запахов и стягивающего губы скотча. Какой козел устроил ей такую пытку? Ай, неважно, какой… много их тут разных ходит. Гораздо важнее понять, за что и по какому делу. Вот давешний вопрос к ней и вернулся.
Рыжая сосредоточенно смотрит на своего нежданного «освободителя», пытаясь проникнуть в самую суть происходящего теперь. Кто он такой? Чего он хочет? Что ему нужно, черт возьми? Сыграть в любимую игру продажных полицейских – плохой коп и хороший коп, чтобы рассказала всё – сама – из благодарности к спасению? Не дождется. Ирландка хорошо знала психологические уловки. Для этого ей даже не требовалось быть богом.
И первое, что замечает, ладони. Нож. Нож! … Но первые панические нотки быстро гаснут в глубине глаз по мере осмысления Джессикой происходящего. Что ж, в принципе логично. Ведь нужно было чем-то перерезать скотч. Хотя, учитывая обстоятельства, она употребила бы слово «распилить». Она спокойна, всё нормально. Вроде бы. Если не считать того факта, что привезли ее в форменный сарай, похожий на квартиру в каком-нибудь квартале гетто. Гетто! Вот и первая здравая мысль, если что.
Не совсем понимая, что он собирается делать, Джессика, сопя, чуть отклонила голову назад, но в ее положении выбирать особенно не приходилось. Руки свободны, но дотянуться ими и отодрать скотч собой – задача практически невыполнимая пока. Запястья покалывало, и девушка рефлекторно разминала их, силясь избавиться от замечательных и сильных ощущений. Наивная! Она забыла, какую новую порцию приготовил ей скотч на губах!
- Аф! – рыжая приглушенно вскрикнула и усиленно заморгала: от боли, сволочи, рефлекторно выступили слёзы, но зато… Зато Джесс смогла наконец полноценно выдохнуть. – Какое, на хер, пиво! – сдавленно проговорила, привыкая к новым ощущениям: горящим, будто наждачной бумагой натертым, губам. Во рту снова скапливалась кровь.
Посчитав, что окружающая обстановка хуже от этого не станет, ирландка сплюнула лишнее на пол, с трудом удерживая себя в сидячем положении за спинку того же несчастного дивана, что был ее убежищем пока.
- Мяса, - тем же сдавленным, еще не пришедшим в себя голосом, попросила для своего украшения. – Сырого мяса или же картошки.
Раз уж ей предлагали пива, то, может, не оставят и в другом? Иначе украшение на скуле еще долго придется маскировать кремами и тониками. И пока суть да дело, рыжая продолжала понемногу осматриваться кругом, пытаясь сообразить, куда (равно «к кому») конкретно в гости она всё-таки попала.
Окружающая обстановка не знакома от слова совсем, но больше напоминает декорации к хорошо поставленному фильму про маньяка, притоны или же серийного убийцу. Разбросанные вещи. Грязь. Тот самый едкий дым под потолком. Типичный «приют убогого нелегала», как окрестила для себя Джесс подобные «углы». Ничего настолько интересного или примечательного, что могло бы рассказать о владельце. Даже нож… и тот – не в крови, в чем-то другом. У крови другой запах. Спустя секунду или две Джессика даже поняла, чего именно… краска. Обыкновенная красная краска.
- Маляром, что ли, устроился? – придя в себя и кое-как отдышавшись, задала первый свой вопрос, чувствуя себя на редкость паршиво, в том числе и оттого, что все эти запахи налипнут на ее волосы и тело, и придется долго отмывать их с себя потом, когда вернется. «Когда…» - мысленное замечание порадовало, без скотча на губах значительно удобнее. И наконец, усевшись, Джессика принялась обдирать скотч со своих запястий окончательно. Скотч, к сожалению, не малярный. Тут версия не клеилась, увы. Но разводить церемонии и проявлять официоз вежливости нет никакого смысла. В гетто – это не принято. Ты либо прост и не выебываешься, либо сразу получаешь по тыкве, никакой Хэллоуин не спасет, даже если на голову ее наденешь. К слову, когда Джесс была маленькой, то сделать это она рискнула, и долго ходила с тыквой на голове по соседям, выпрашивая сладости. Их выражение лица, когда они открывали дверь, было примерно такое же, как и содержание вопросов в голове Джессики сейчас.
«Ты кто вообще? Какого хрена?» Вопросов на языке теснилось много, однако Джесс не спешила их задавать. Старательно отдирая липкий скотч, девушка, верно, ждала, что он сам что-нибудь скажет… ну, о ситуации в целом, раз был так исключительно добр, что развязал руки и предложил… ну, пива. Должно быть, лучшее, что было у него. Главное, что бы этого татуированного парня не сделали ее тюремщиком на неопределенный срок… Хотя, честно говоря, прямо сейчас Джесс не могла придумать ни одного дела, по которому кому-то в криминальном мире требовалось бы на время снять ее с дистанции официального журналистского расследования. Не колумбийские же изумруды виноваты? Тем более, что с ними-то уже как раз всё яснее ясного.
Следом напрашивалась другая версия.
Пренеприятная.
Кас.
В какое дерьмо ты влез, приятель, что теперь достается твоей «подружке»?
- Что, обязательно в багажник, как дворнягу? – проговорила хоть и бодро, но с нотками неудовольствия, для начала упирая на то, что ее можно было просто вызвать, чтоб поговорить. Она же цивилизованная журналистка. Не понимает, правда, слов, и часто всё равно копает в нужном направлении, не взирая ни на какие предупреждения на свете, но об этой черте ее характера положено знать только главному редактору, и больше никому. – Я так понимаю, что за поездочку тебе обязана?
Поездка, к слову, так себе. Комфорта никакого, но рыжая, похоже, не сердилась. В таком положении, как сегодня, она была не в первый раз и явно не в последний, а потому усвоила одно простое правило: поддашься страху или неожиданной эмоции – ты труп. Проявишь сдержанность, смекалку, ум – есть шанс на «выход» правильный, а не вперед ногами. Потому паниковать рыжая паниковала редко, а привыкнув к адреналину, сделав его частью своей жизни, в моменты подлинной опасности бросала собственные силы лишь на то, чтобы из «ямы» выбраться. И самый быстрый способ сделать это порой заключался в окружающих людях.
Скатав остатки скотча, сорванного с рук, в тугие шарики, Джесс сбросила их рядом и развернулась так, как надо, поставив ноги наконец на пол. На грязный пол, надо заметить. Слой пыли от пепла и бычков был виден даже при таком «дымном» освещении, как здесь.
- Ну, хоть представься, что ли. Потому что я тебя не знаю, - сжимая пальцами край дивана, чуть подалась вперед. – А это значит: у меня к тебе нет никаких дел, - слегка освоившись, продолжила без страха. «Пока нет. А если у меня к тебе нет дел, то это почти наверняка означает, что у тебя ко мне есть какое-то дело… Какое?» Вот то, что ей хотелось бы разгадать в первую очередь. И определиться с тем, к «ней» это дело или, может быть, всё-таки к Касу?..
На этом рыжая решила, что неплохо бы немного обнаглеть. В конце концов, раз развязали руки, почему бы не попробовать проделать того же самого с ногами? Однако пальцами, похоже, здесь она не обойдется.
- Нож - дашь? – уточнила, чихнув от того же едкого дыма. Ему прибор всё равно, вроде, без надобности. Да и… намерения этот маневр приоткроет тоже. Если не думает держать ее пленницей, значит, не боится дать в руки и образец холодного оружия, между прочим. Даже при том, что нож, судя по ощущениям «распиливания» скотча на запястьях, как минимум, никто давненько не точил. Покалечить им можно в любом случае.

«Уэс». Джесс проговаривает имя и слегка хмурится: всё потому, что это имя ей совершенно ни о чем не говорит. Кас если что и рассказывал, то в чертах самых общих, и единственные проблемы, которые он упоминал, это так называемые «террористы». Вот только не вяжется в ее представлении это грозное слово с видом человека с замашками зэка. О, да, она поняла это в тот самый момент, когда блеснула серебром понтовая накладка на зуб и средний палец явственно показал ей ее «место». У параши.
В густом дыму кумара стены комнаты сдвинулись, делая ее похожей на тюремную камеру. Окна не видно. Жарко. Душно. Вонь от бычков и самокруток зашкаливает все известные пределы. Ей хочется закрыть руками рот и нос, зарыться глубже в рукав собственной одежды, чтобы хоть чем-то перебить ужасный запах, смешивающийся с запахами чужого пота, кожи и волос, и крови, но это не исправит положения.
Ирландка по-прежнему не понимает, зачем она здесь и по каким делам, кто в этом виноват и, главное, что делать. Пока не поймет и не оценит обстановку, пока в гудящей голове не сложится единый паззл, лучшее, что она может сделать, похоже, это тихо сидеть и слушать, и не делать глупостей, выполняя указания и пытаясь распределить неожиданные роли в полном соответствии с перечнем действующих лиц, которых в данной постановке пока двое.
- Куда уж мне, - вполголоса отзывается на замечание, намекая на то, что «двигаться» со связанными ногами затруднительно, и смеха в интонации нет по одной единственной причине: после вспышки веселья – на смену ЕГО настроению пришло раздражение. Слишком очевидное, чтобы его не заметить, слишком неправильное для нее и слишком неуловимо – по грани – скользнуло это изменение эмоций, вызывая ассоциацию с Джокером.
Вздрогнув больше от резкого выкрика именем «Эстрём», Джесс продолжала смотреть во все глаза. Смотреть и слушать. И пусть светлые коротко стриженные, слегка встрепанные волосы не имеют ничего общего с героем комиксов, внутри он был тем же неуправляемым марвелловским психом. Даже боль не может заглушить спонтанных мыслей в голове, разлетающихся, словно стая птиц из-под колес.
«Значит, всё-таки, Каспер», - замирает одна, пока рыжая – взглядом потемневших, слезящихся от дыма глаз, следит за приближением к ней этой странной фигуры. Она видела перед собой ожившего Джокера из колоды карт. Джессике сильно повезло, что рядом нет его «подружки». Хватит его одного. «Он только что… признался мне… что стрелял… в Каса?!»
Мерзким звуком вклинивается в монолог хруст пластиковой ручки от ножа.
Заткнись.
Заткнись-заткнись-заткнись!
Похолодев от страха, Джесс, как завороженная, расширенными от ужаса зрачками следит за «Бэнгом» по его губам. Даже она понимает, что с таким знанием уже не уйдет просто так, если, конечно, он не полный псих и не делает то, что хочет.
Сколько длилась ее немая сцена? Минуту? Полминуты? Две?
Джесс вряд ли знает, когда почти одновременно поворачивает голову на звук. «Твою же мать», - беззвучно проговаривает губами в этот ответственный момент. В их постановке стало больше «лиц». И несмотря на то, что ее взгляд притягивает в первую очередь вода, заставив рыжую облизнуть губы, ирландка уже частично догадывалась о «своей» роли, и она ей определенно не нравилась.
Он почти задушил ее собственным страхом, этот Уэс, однако теперь «ошейник» снят, за что рыжая, конечно, вошедшему отчасти благодарна. И самое главное, она снова способна соображать и думать. Важно – не слишком с этим затянуть. Ей совсем не улыбается окончить жизнь в районе гетто по – блять – безумной и великой, но случайности. Ведь на помощь сейчас совершенно никто не придет. Как и в абсолютном большинстве случаев, Джессике придется выкручиваться самой. Такова вселенская, мать ее, несправедливость. «Думай, Джесс… ну же. Думай. Думай! У тебя есть время, пока он говорит».
Несмотря на внушительные размеры «тюремного стражника», главным в связке должен быть именно он. Белый, сплошь татуированный парень с отвратительным дыханием изо рта после всего выкуренного мусора. Парень с тюремным прошлым и оружием. Огнестрел. Ведь не из пальца же придурок стрелял в Каса!
Мгновением позже к горлу подкатывает паника, которую, прикрыв глаза, ирландка героически проглатывает вместе с кровью. Она бы тоже рада их не видеть и уйти отсюда. Приятно знать, что мысли совпадают. Всё дело портит тот, что у двери. По щелчку пальцев сердце ухает куда-то вниз, и Джесс начинает на себя сердиться. Злость. Хорошая такая «спортивная» злость. Она всегда ей помогала бороться с собственными страхами вместе с болью. Помогала привести себя в чувство и концентрироваться на нерешенных и жизненно-важных задачах.
Номер один. Выживание.
Что бы она ни сделала, она должна выжить, даже если для этого придется убить кого-то, но… пока есть возможность, хотелось бы обойтись без крови. А она есть, Джокер? Она – есть? Или тебе просто не хватает подружки сейчас? А вот и пистолет, да. Рядом с ней. Соблазнительной мыслью: а не пристрелить ли его?
«Тогда я точно труп», - решает Джесс. – «С двумя при всем желании не справлюсь. Хоть застрелись». На обращенный наконец-то к ней вопрос о копах безумно хочется ответить фразой: «Я что, по-твоему, конченая дура?» Однако рыжей вновь отведена роль мебели, и она готова почти заорать на засранца, чтобы не портил ей расклад. Какой – пока еще сама не знала, но.
Образование образованием, университет университетом, однако общение с бывшим мужем даром не прошло. И пока эти двое спорили между собой, Джессика инстинктивно мимикрировала под обстоятельства и окружающую обстановку. Это как ездить на велосипеде: сможешь один раз – запомнишь на всю жизнь. А уж что из этого получится… Где там ее способность разговаривать «на разных языках» прогнившего (как говорят) американского общества?
«Какие, на хер, баки?! Какой мешок?!! Еб вашу мать, да, я просила «мяса», но без меня конкретно в данной роли». И кто подскажет ей, какая «роль» к лицу?
- Хэ… Хэ-хэ… Хэ-хэ-хэ-хэ, - череда нервических смешков стала первым, что они услышали, что переводится на общечеловеческий примерной фразой: «Охуеть – расклад». И привлекает внимание к ее персоне куда лучше криков и истерик. – Ебать у вас приколы, я херею, - выдохнула ошарашенная, ошеломленная стремительно разворачивающимися событиями Джесс, переводя взгляд с одного и на другого, и в этом движении ее души не было ни грамма лжи. – Вы, часом, тут не охуели?
Джесс сполна ощущала себя персонажем детектива какого-нибудь современного автора, с добротной и реалистичной атмосферой, колоритными героями и «заданной» программой – по сюжету. Среди книг, которые она недавно покупала, была парочка очень достойных (как будто бы Джесс «на работе» расследований не хватает!) Вот только ей совсем не нравится, когда «рассказывают ее». Ирландка предпочитает рассказывать сама, и значит из нескольких вариантов действий, которые по умолчанию есть у ее персонажа, нужно выбрать единственно правильный. Но, блять, какой? Ах, если б это знать. Глядя на Джокера, «безумная подружка» казалась более реальной, чем все остальное. Ведь он же – балагур? Он бог, и ему нравится вершить чужие судьбы по одному «хочу». У парня явно не в порядке с головой, но Джесс будет полнейшей идиоткой, если не попробует.
- Давай вообще весь факультет тогда по бакам и мешкам - ведь они тоже знают Экстрёма, - на грани возмущения и иронии заговорила Джесс, объясняя такие простые вещи. Простые для нее – как дважды два четыре и те, которые таковыми «кажутся». – Он «паровоз» мой, блять, по практике. Недельной давности статья, - она постаралась затолкать свой страх так глубоко, чтобы его не было видно отсюда. – Или инфу совсем не удосужились проверить?
Естественно, речь не велась о «похищении». Речь шла о том, является ли она, рыжая, подружкой Каса. Наверняка, увидев вместе пару раз, все выводы сделались автоматически. И это проблема. Прежде всего, их нужно скорректировать.
Сложив ладони, Джесс зажала их между колен и чуть подалась вперед, по направлению к Уэсу. Сколько ему лет? Сколько лет находящемуся рядом с нею человеку – по виду мальчику, или даже все еще подростку, но со взглядом, который выдает тюремный срок?
- Я за свои «наколки» отвечаю, - усмехнулась, показывая отчасти, что и ей знаком язык тюремный. Не много. Вскользь. Но всё-таки знаком, и для общения с отдельными элементами в структуре криминального мира ей этого пока хватало. Надо было лишь «следить за метлой», не допуская в речи особо оскорбительных для заключенных слов – по их тюремной заданной иерархии, и «фильтровать базар» хотя бы «по понятиям». В данном случае, она сказала, что «отвечает за свои слова», и если что – действительно ответит. Вот только перспектива заканчивать свою жизнь на свалке, упакованной в разные мешки из разных баков, ей, откровенно говоря, не нравилась совсем.
Смахнув со лба прилипшую от пота прядь, вновь отклонилась назад, на спинку дивана, тем самым выигрывая несколько дополнительных мгновений на размышления для себя. Всё было бы путём, если бы дурная от удара и от дыма голова не походила на старый треснувший колокол, едва ворочающий языком. Но уж если ударит по стенке – то ударит, слышно будет и далеко и громко.
Прикрыв глаза, Джесс начала массировать пальцами виски, чтобы хотя бы ненадолго избавиться от болезненных и неприятных ощущений.
- Закончим публикацию – мне этот поебок минорный, - «прости, Кас!» - мысленно извинилась перед другом рыжая, - вообще без надобности будет, чтоб ты знал. - Однако свое представление на этом она не закончила, продолжая очередным витком искреннего возмущения и сарказма. В данном случае – в свой адрес. - Раз в жизни делаешь доброе дело, блять, - ирландка усмехнулась, не открывая глаз. – Сумку с вещами отнести до точки, так нет же. Получи и распишись.
Да, она плотно заобщалась с Касом во второй половине апреля. Да, какое-то время они жили вместе преимущественно под ее крышей. Да, у нее есть комплект ключей от его квартиры. Джесс знает, как это может выглядеть со стороны, но это еще ни о чем ни говорит. Статья, на взгляд рыжей, куда более весомый аргумент их отношений, чем домыслы того примитивно-узко мыслящего существа, которому она обязана поездкой. Кажется, его зовут Лерой?
Похоже, боли становилось меньше, но кровь во рту скопилась снова. Джесс вновь с усилием сглотнула, проглатывая ее, и опустила руки, вновь устремляя взгляд к своей аудитории… не ко всей, конечно. Ее внимание занимал лишь Уэс, и это для него она старалась так изменить одно его «хочу» на какое-нибудь другое.
- Нет, если хочешь, - привстала на диване так, чтобы сидеть стало удобнее, но какая-то глупая пружина постоянно впивалась с правой стороны. – Да что у тебя, блин, тут с диваном? – отвлекшись на мгновение, подвинулась немного в сторону, и все-таки закончила свою мысль. – Если - хочешь, - особенно выделила именно это слово, - я могу стать его телкой и даже попытаться вразумить, вот только тут, сам понимаешь, без гарантий. В особенности, если он по мальчикам.
«По плохим мальчикам, чтоб не сказать «по психам». Вроде тебя», - встречает прямой взгляд. Интересно, пройдет ли этот номер так же на ура, как шутка с маляром?
- Но, блять, простите, копы? – Джесс посмотрела на обоих, настолько выразительно, насколько могла, чтобы только донести всю нелепость данного предположения. – Мне проще с вами скорешиться на районе, чтобы ходить свободно по своим делам.
А если поискать – дела найдутся. Своя шкура – всегда своя, свой интерес – всегда ближе чужого «к телу». Такая логика должна быть им понятнее остального. Такую логику ирландка и применяла к ним, надеясь про себя, что ненависть по отношению к Касу не пересилит доводов рассудка, даже если вдруг последний приходится искать совсем на ощупь, словно кошку в комнате. Черную кошку. В черной комнате. Мастью похожую на ту, что Джесс зимой на несколько холодных дней взяла домой и приютила у себя. Немного отогреть. Немного откормить. Кошка была красивой, ласковой, не дурой. Но при безумной занятости журналистки… Когда ирландка поняла, что за животным нет возможности ухаживать, то подарила кошечку соседке. Пенсионерке подарила, помогая хотя бы так и фактически спасая пожилую женщину от одиночества.
Карма, сволочь, вспомни сейчас об этом! Поскольку саму Джесс сейчас никто не «подберет» и от мешка для расчлененки не избавит. Если поможет кто – то только бог, но до него, как до Ирландии, далеко. Или, возможно, всё-таки, он рядом?

«Ты ничего не значишь. Ты должна умереть». Бликуя, мелькает давнишнее воспоминание.
Интуиция, которая вроде бы никогда не подводила, явно дала не ту подсказку. Как же вовремя… Как же чертовски вовремя это произошло! Грубость. Резкость. Жаргон. Всё это было одной невероятной попыткой обратиться к эмоциональной памяти бывшего заключенного, которую не вытравить ничем и никогда. Так кровь всю жизнь хранит память о наркотиках у наркомана. Так формируется зависимость - и связи. У заключенных свой менталитет. Каждый из них отзывается на тюремный жаргон, как на условный сигнал, вне зависимости от того, хочет он или нет. Слова их языка как пароль… Взламывающий систему и позволяющий получить доступ к миру по ту сторону закона. Получить услугу или помощь – не бесплатно, конечно, поскольку такой пароль обеспечивает лишь возможность «говорить» и дает шанс быть услышанным и понятым. Но в этот раз – он не сработал.
«Так нам обоим на него «насрать». Что я тебе так непонятно объясняю?» Мигающий красный огонек опасности забился в голове, бездумно заметавшись в стенках черепной коробки аквариумной рыбкой. Оглохший и ослепший мир неровно мигал тревожной вывеской: «Ты никогда не была так близко к смерти, Джесс» - отразившейся в глазах напротив. Что-то пошло не так, и за это «что-то» придется платить именно ей.
«Ты никто. Ты должна умереть». Пульсом стучит по стенкам черепной коробки и хрипом вырывается изо рта вместо каких-либо членораздельных звуков.
Джесс чувствует, как сильно – слишком сильно – сжимаются на ее горле чужие пальцы и только хватает ртом воздух, не делая ни единой попытки к сопротивлению. Почему?
Руки этого парня слишком похожи на руки бывшего мужа, мертвой хваткой вцепившиеся в горло. Они снова вытаскивают на свет восемнадцатилетнюю девочку. Ту, что еще вчера смотрела на него и восхищалась. Ту, что буквально сегодня увидела то, кем он стал… Из ее глаз разом пропали и любовь, и восхищение. Остался только страх – острый, как стальная проволока, которой Шон связывал ее запястья, забавляясь. Та девочка замирала от страха и, не мигая смотрела в лицо своему мучителю, превращаясь в непокорную жертву. И из-за того, что в ее глазах по-прежнему горела непокорность, он продолжал учить ее – как мог и как умел.
«Ты ничего не значишь. Ты никто!» - чужим голосом врывались в уши те же самые слова.
Шон доходчиво объяснял ей, кто прав… В его недоразвитом мире прав тот, кто сильнее, и он учил этому свою жену, стремясь подчинить ее себе. Шон учил, как умел, и научил одному: прав тот, у кого в руке пушка. Кто дружен с ней на короткой на ноге. И даже если на самом деле это не так, если сам ты считаешь иначе, ты должен показать, что усвоил урок, иначе превратишься в труп. Труп – уже никому и никогда не сможет ничего доказать.
«Ты никто. Ты должна умереть!» - и миру насрать на твою смерть, только жизнь имеет значение. Прав тот, кто выжил… везде и всегда.
Он говорит об Экстрёме, а в его руках бьется и «трепыхается» еще живая Джессика. Выгибается, бесконечно кусая воздух. Проглатывая клочки удушающего дыма и вновь задыхаясь. И кашляя. Кашляя просто до слёз. Они оба никто – и сама Джесс, и Каспер. Голос бывшего зека оглушающе бьет по вискам. Только он и имеет значение. Только он и короткая очередь приказа «валить». Если б еще это было бы всё так легко!
«Ты никто. Вали нахрен из города, или я пристрелю тебя прямо здесь». Страшнее, чем здесь, Джессике было только в Чикаго. И не тогда, когда ирландка слушала чужое дыхание в трубке, раз за разом принимая вызов на мобильный телефон. Не тогда, когда то же самое начало твориться в дешевом отеле, где юная журналистка жила. Не тогда, когда на нее давили и всеми силами выдавливали из Чикаго… Страшнее, чем здесь, было только в тот раз, когда прозвучали слова: «Твой ребенок у нас. Ты будешь делать то, что тебе скажут».
Рыжая упустила трубку в больничную раковину, и несколько долгих минут стояла над ней, как привидение. Не шевелясь. Джессика даже не дышала. Бросив случайный взгляд в зеркало, испугалась себя, и рефлекторно врезав по нему кулаком, под звон осыпающегося стекла – вылетела за своими вещами. Вернувшись в палату, Джессика собралась и просто сбежала от всех. От врачей. От полиции тоже. Ирландка ушла возвращать своего ребенка, готовая на любую сделку и любые условия.
Дадут ли уйти ей сейчас?
«Ты никто. И ты уйдешь, если не хочешь умереть. Если не хочешь, чтобы твой сын умер. И больше никогда не вернешься сюда, девочка. Всё поняла?» Да. Джесс всё поняла. Такой аргумент она поняла с полуслова, прижимая к себе своего ребенка и глядя на дуло пистолета, направленное в ее сторону.
Такое уже было.
Она всё ещё жива.
И сейчас у нее нет ребенка.
Впервые за долгое время Джессика радовалась тому, что ее сына нет рядом с ней. Что он в безопасности. Дома. С родными.
«Ты никто. Ты сегодня умрешь».
Он взводит курок, а ей все еще нечем дышать. Ватные ноги по-прежнему связаны скотчем. И сейчас она больше похожа на бьющуюся в конвульсиях жалкую псину, чем сама на себя.
- Прости… - все еще задыхаясь, сипит, по-прежнему давясь собственной скапливающейся во рту кровью. – Прости, - громким шепотом. - Мой муж сидит, и я подумала, что если мы… что если я… нам будет проще понимать друг друга.
Тюремный жаргон – отнюдь не то, что Джесс любила. Но воспользоваться в своих интересах ей никто не запретит. Правда… не в этот раз. Не тогда, когда знания почти подвели ее под монастырь, оставляя лишь чистые чувства.
Страх.
И понимание того, что человек с оружием в руках в эту минуту сродни богу.
Джесс видит, как его палец плавно и завораживающе ложится на спусковой крючок. Всего одно движение отделяет ее от смерти. Всего одно…
И ей неожиданно становится спокойно. Ирландка она или нет? Все люди смертны. Абсолютно все. Даже тот, кто держит пистолет в своих руках – его тоже найдет когда-нибудь чья-то злая пуля. Семи смертям не бывать, а одной – не миновать. Ей, правда, немного жаль, что оставляет сына…
Но родители справятся. Родители вырастят из него хорошего человека, в этом Джессика не сомневалась. «Прости меня, Джекки». Мысленно попрощавшись с сыном, ирландка обрела какую-то странную, необъяснимую ясность и легкость души. И принимая смерть – могла смотреть в ее глаза теперь без страха.
«Я никто. Я сегодня умру, если ты так решишь».
- Ты прав. Ты, конечно, прав, - Джесс так и не повысила голоса, разговаривая звучным шепотом, то и дело отражающимся от стен. – В этой комнате только один Бог. - Журналистка даже назвала бы его имя, если бы ее спросили. Это Смерть. – Решаешь, кому умереть, только ты, и меня ты, наверное, тоже уже приговорил.
Пауза тяжело звякнула где-то в липком дыму и рассыпалась по низу мусором, вперемешку с таблетками, и бычками, и лезвием ножа с раскрошенной пластиковой ручкой. Зачем бежать? Куда бежать? Какой в этом смысл? «Побегу – он пристрелит. И не побегу – он пристрелит». Только эта мысль и бьется в ее голове. Не дает усомниться своем решении, как в единственно верном исходе. Ирландка подняла лицо и поймала взгляд.
– У меня только одна просьба. – Еще мгновение она смотрела глаза в глаза, ожидая, что он спустит курок. – Если мне есть, из чего выбирать – я хотела бы встретить смерть своим лицом, а не своей жопой.
Немного помедлив, Джессика плавно вытягивает свои все еще перемотанные скотчем ноги вперед, в его сторону, чтобы увидел. Увидел? А теперь пускай представит, что будет, если она сорвется с места и попытается бежать. Любое препятствие – и рыжая летит на пол, подставляя под пулю задницу вместо головы. Мучительная смерть. Но он же хочет пристрелить, а не мучить, верно? Так пусть хотя бы сделает это лицом к лицу. Может ли она рассчитывать хотя бы на такую милость.

«Сучий ты гребанный потрох!!!» На фоне сухих щелчков ругательства звенят в голове Джесс, наслаиваясь друг на друга, словно стремясь переорать друг друга, как голоса людей в толпе. «Придурок! Бычий член тебе в глотку!!!»  Да, ей по-прежнему страшно, ей дико страшно, когда Джесс ощущает себя под прицелом, но ведь всё равно же убьет. Убьет, если решил. А вот что он решил на самом деле?..
«Решил сыграться в русскую рулетку, еб твою мать?!!!» Джесс задыхается от собственных эмоций, понимая, что никогда больше в своей жизни не хочет встречаться с этим человеком. Потому что нет ничего в мире страшнее, чем человек, поведение которого не возможно ни предсказать, ни прогнозировать. Он как молния. Как шаровая молния. Постоянно меняет форму и траекторию полета, и хрен узнаешь, в какую сторону в итоге полетит. Еще меньше знаешь о том, куда долетит и как ударит. Заденет ли краем и походя, всего лишь оставив след ожога, или долбанет со всей силы вплоть до летального исхода.
«Убью Каса за эту встречу! Если выживу!» По меньшей мере – пристанет к нему с ножом у горла и заставит выложить всё, что он знает. Всё, что связывает студента журфака с этим чудовищем, поставившем себя на место бога. И они вместе будут решать, что делать. Потом. Когда ирландка хотя бы отчасти узнает всю историю, предпринимая все усилия к тому, чтобы держать себя в руках здесь и сейчас, почти в конвульсиях, отчаянно пытаясь понять, ЧТО ПРОИСХОДИТ.
А между тем, кажется, происходило то же, что происходит всегда.
Джессика сунула свой нос, куда не следует, как и всегда.
Джессика просто решила помочь, как и всегда.
И теперь Джессика расплачивалась за всё это, как и всегда.
Расплачивалась самой собой. Не понимая, что не дает дышать ей больше – чертов дым из крепких самокруток, перемешанный с алкоголем. Или зрелище того, как пустой барабан револьвера, быстро вращаясь в руке, сухими щелчками возвещает о том, что он пуст, как сама Джессика в эту минуту.
Эмоции вечера словно бы выжгли ее, и безумный накал привычно принес следом за собой ощущение опустошенности и конца… или начала. «Нуля» как новой точки отсчета, в пределах которой что-то закончилось и в пределах которой же что-то началось. Как уже НЕ РАЗ бывало в ее жизни.
Это выматывает.
Это необходимо.
Иначе Джессику просто «замкнет».
Почти отчаявшееся за проведенное здесь время обоняние распознало новую нотку запаха. «Оружейное масло». Джессика прикрывает глаза и обессиленно откидывается назад в ожидании дальнейшего развития событий. Молчит. Ведь только это ей и остается, чтобы сохранить барабан револьвера пустым.
Он стрелял в Каса – в этом нет сомнений. Осталось выяснить, зачем и почему, однако всё это потеряет смысл, если ирландка так никогда и не сможет покинуть пределов этой комнаты. Да что там. Она всё ещё может остаться и на этом диване – в виде трупа. «Который легко расчленить и распихнуть по мусорным мешкам, а потом развести их по разным частям города на тачке того же Лероя».
Мысленно усмехнувшись на этот счет, рыжая рефлекторно повернула голову вправо, имея возможность наблюдать за тем, как странное, непонятное ей «существо» некоего «высшего порядка» в теле субтильного неопрятного белого парня снова закуривает что-то там... желания выяснять, что именно, нет никакого.
«Хватит уже. Если хочешь – давай. Пристрели уже или задуши меня, и покончим с этим». Хорошо, что во рту слишком много скопившейся крови, чтобы это сказать. Джессика с усилием сглатывает и отворачивается от слишком едкого, слишком сильно и густо пахнущего. Кажется, этот запах пропитает всю ее нынешнюю одежду целиком – и после этой встречи её разумнее всего будет просто сжечь.
Девушка продолжает молчать, потому что сказать ей, по большому счету, больше и нечего. Она использовала весь запас слов, аргументов и хитростей, которые были при ней. Она даже не знает, стоит ли говорить что-то в принципе, чтоб не нарушить хрупкого баланса его нестабильных эмоций. Твою мать!
Джессике и стыдно за испытанный перед ним страх. И горько от привкуса дыма с железом - во рту. И неловко за то, что пошла на поводу у собственных сильных эмоций (более, чем естественных, для критической ситуации), совершенно не думая о том, к чему это может привести, хотя на тот момент – ей всё-таки казалось, что использовать в речи тюремный жаргон – весьма здравая идея.
«Но даже самая «здравая» идея – в больной голове – способна приобретать любые формы… Запомни это, Джесс. И запомни на всю жизнь, если она у тебя еще останется». Несмотря на вроде бы пройденную точку невозврата, ирландка всё ещё не верит в то, что окажется в состоянии покинуть помещение живой. Она уже даже не думает о себе «целой и невредимой». Пусть хотя бы только живой… с переломанными ногами, может быть, или в инвалидном кресле – но живой.
«Поверь, есть и такие… конченые уебаны. Моя ошибка в том, что я не поняла…насколько «кто-то» отличаешься от них». Потому что внешне – Уэс почти ничем от них не отличался. Встреть Джесс его на улице – она бы и вовсе прошла мимо, не обращая на него внимания. А оказалось… Вот.
Мысль, и без того ползущую слишком медленно, как улитку вверх по склону Фудзи, останавливает резкий звук вскрываемой жестяной банки, ставя жирную точку во всем, что творится в стенах этой комнаты. Или такую же жирную запятую. Еще один пробел, отделяющий пустой строкой всю предыдущую часть от следующего абзаца, в котором будет… что? Акт «вандализма» острой болью отдается в голове, превращая и без того беспокойную муть в непонятный коктейль. Джесс провела бы аналогию с энергетиком, будь в ней самой сейчас побольше сил. Но встряска… встряска для нервов оказалась нешуточной.
- Что ты решил? - ирландка делает еще одну попытку заговорить, как только затяжка сжигает сигарету почти что до пальцев. До ЕГО пальцев, еще несколько минут назад сжимающих горло и теперь сделавших паузу на «покурить». Жизнь Джессики не дороже нее, и она это знает. Что хотела сказать - то уже сказано. Что могла сказать – то осыплется пеплом на этом вот самом диване, нелепом и диком, как, собственно, и весь сегодняшний вечер. – Уэс?..
Находиться в неведении дальше – нет сил, хочется просто взять и закончить всё здесь и сейчас. Джессика будто готова к любому исходу, но в него явно не входит начавшийся вдруг разговор «по душам». Ирландке, конечно же, не разгадать этот ребус, поэтому рыжая вновь замолкает. Плотно сжимает губы после первого же пожелания «не трещать», потому что везение, на сегодня, как кажется, всё же закончилось. Еще одна промашка – и Святой Патрик больше не будет ее спасать отсутствием пуль в револьвере. Только теперь… пока он говорит, закрадывается сомнение в том, а не проверка ли всё это?.. Не попытка ли взять нахрапом или подобраться к Касу, которая «сорвалась»? Потому что она не его тёлка, а всего лишь такая же студентка-журналистка, как он, курсом младше. Не начнут ли после присматривать «и за ней тоже», и как долго это продлится, если начнут?..
«Не палач, отсидевший при этом свой срок и стрелявший в человека из оружия?» - Джессика снова смотрит в его сторону, продолжая хранить молчание, и как оказалось, не зря. Как журналистка ни пыталась понять, что происходит, и разобраться во всей этой чехарде, чем дальше – тем больше она увязала в ней, но сознавала одно: кому-то нужна защита. И ей нужно срочно придумать хоть что-нибудь, чтобы больше подобного не повторялось. Лучше всего, конечно, телохранителя с пушкой завести. При первой возможности.
Она не верит ни единому слову, но продолжает молчать, скрывая свое недоверие.
«Выебываться – как раз по твоей части», - отметила про себя, и вслед за этим мысль, как ни странно, озвучил тот темнокожий громила из своего угла. Хотя, казалось бы, чуть ранее – он был за расчлененку. Что до самой Джесс… «Я только пытаюсь выжить».
И. кажется, ее молчание в данный конкретный момент – самый верный способ это сделать. Хотя промолчи она в самом начале нежданно-негаданной встречи – уже путешествовала бы в Лероевском багажнике по последнему в своей жизни маршруту с остановками около мусорных баков. Картинка этого встала перед глазами слишком четко, особенно, когда ее неожиданно сдергивает вниз, и бок больно царапает поганая пружина. Этим ребятам явно пора задуматься о смене мебели, иначе когда-нибудь пострадает и чья-нибудь сраная задница. А пока что… на это плевать.
Как и на нее, видимо, не взирая на то, что Джесс трудно в такое поверить.
- Вкурила, - от обилия дыма голос осип, и реплика вышла такой же короткой и хриплой, как воронье карканье. Ее что, действительно отпускают и позволяют уйти?..
Уговаривать себя Джесс не заставила. С трудом приподнявшись, несмотря на то, что тело почти не слушалось, рывком заставила себе подняться, споткнувшись обо что-то и едва не загремев на грязный пол - так занесло. С трудом удержав равновесие, рыжая сфокусировалась на смутных очертаниях проема двери, после чего перевела взгляд на Уэса, отчего-то в этот момент ожидая найти в его руке заряженный револьвер. И не слишком твердым шагом двинулась к выходу, почти уверенная в том, что не дойдет, ведь всегда можно передумать и так же легко выстрелить в спину.
И всё-таки Джессика шла.
Безумная надежда выбраться – почти осязаемо подталкивала в спину, разливаясь целым букетом болезненных ощущений. И Джессика продолжала идти, стремясь на свет, к выходу из преисподней, и стараясь не слушать, что они там могут обсуждать или о чем говорить - за спиной.
И чем ближе оказывался выход, тем сильнее натягивалась напряженная струна внутри нее, всё ещё ожидая подспудно того самого выстрела в спину. Остался всего один шаг. И еще один. Ирландка перешагивает порог, удаляется от него еще на несколько шагов, доходит до лестницы, крутыми ступенями убегающей вниз, и… Ничего не происходит. Всё ещё совершенно ничего не происходит кроме того, что у рыжей подкашиваются ноги и она садится прямо на ступеньки лестницы, не в силах бороться с подступившими к горлу слезами. По щекам от зашкаливших сильных эмоций – побежали невольные слёзы, мешая идти и давая выход накопленному адреналину. Джессика яростно закрывает руками лицо, лишь бы никто не разглядел этих неожиданных слёз.
Но всё это ничего. «Ничего».
Всхлипнув несколько раз, Джесс стирает их к чертовой матери и делает несколько вдохов. Вдох – выдох. Выдох – и снова вдох. Чем медленнее, тем лучше, чтобы немного успокоиться. Дыхательная гимнастика продолжается до тех пор, пока рыжая, не перестает судорожно сглатывать воздух, возвращая контроль над собой. «Надо идти».
Ирландка уже поднялась, и даже прошла еще несколько ступеней вниз, когда простая мысль неожиданно останавливает ее прямо на лестнице. А куда, собственно, идти? И как она собирается покидать гетто?
Шататься по улицам одной, скорее всего, будет означать лишь утреннюю находку в одном из мусорных баков или труп на улицах гетто, которых и так много с наступлением темноты. Даже наличие мобильного, чудом уцелевшего в ее кармане, не исправит ситуации, потому что ни один здравомыслящий таксист не поедет в этот район в такое время из-за риска лишиться машины. Ни один. Звонить копам, чтобы забрал патруль?.. И можно сразу рыть себе могилку. Джесс, конечно, не собирается прерывать свое сотрудничество с полицией из-за этого инцидента, но звонить им сейчас – означает получить пулю в затылок. На этот раз он не забудет зарядить пистолет. А дома ждет Кас… которому необходимы его вещи, между прочим. И что – делать?
Кажется, у нее остается только один выход на самом деле. Уэс уже отпустил ее. Уже доказал ей наглядно, что люди чуточку сложнее сценариев, прописанных в их головах. И тогда может, он не будет против?..
Не давая себе возможности передумать, рука Джесс буквально впивается в грязные и растрескавшиеся перила. Журналистка заставляет себя развернуться и снова толкает себя наверх, к черной норе «преисподней», где уже много пепла, дыма и безумия творилось этим вечером. Так почему бы не случиться еще одному.
Джессика всё ещё колеблется перед тем, как снова открыть старую дверь с облупившейся краской, но в конце концов, терять ей уже нечего, кроме собственной жизни. А с ней, вроде бы, уже всё решили.
- Уэс? – снова оказавшись внутри, Джессика подслеповато щурится, заставляет себя шагнуть и прислоняется к дверному косяку, пряча за спиной руки. – Извини, я хотела узнать. – Дыхание задерживается на секунду, и журналистка в очередной раз задается вопросом, а не очередная ли это ошибка с ее стороны? Впрочем… даже ошибаться нужно до конца, и она старается держать голос максимально ровно, чтобы не дрожал. Остается надеяться, что покрасневшие глаза – легко спишут на дым, а не на слёзы. И никаких выебываний. Простая человеческая просьба. – Может быть, кто-нибудь сможет меня подвезти? До границы из гетто.
В идеале, конечно, и до одного из кварталов по соседству со съемной квартиркой Каса, в темноте лестничного пролета перед которой – должна была остаться и сумка с вещами, которые Джесс собрала, и ключи… Самое главное – ключи в двери, если они еще не конфискованы Лероем. Впрочем, мозгов у последнего вроде не много, он мог и не принять все это внимание, имея в виду выбитый Джессикой в темноте кому-то зуб.