Yeah,
llet me take y'all back...                             
Yeah,
                                  we had it all figured out...
a l l   o f   a   s u d d e n   n o t h i n g   m a t t e r s   a n y m o r e
В скрученном моральными перегрузками в тугой ком сознании теплится тревожной пульсацией боль. Погружаясь глубже с каждой ночью, она сворачивается между ребер отвратительным черным телом в ледяной слизи сквозь перетянутые бурыми сосудами внутренности, забирается в острое крошево стеклянной измороси под прицел у самых глаз с беспокойно дрожащими веками под болезненным температурным жаром, раскаивается равнодушной истерией вслед за маятником морского буйка по талой речной воде на пересыхающем дне, и я считаю – раз, я считаю – два, я считаю – три, садится у подломанных колен с материнским теплом в мерной отчужденности палача под черным саваном, накидывая на шею чернильную петлю внахлест обрезанного обесточенного провода исходящего дня, и я считаю – четыре, считаю – пять, считаю – шесть, крысиный хвост обжимает гортань изнутри, стремясь продавить под адамово яблоко облупленной кожей, наростами под вросшими в плоть жесткими волосами, закусить им с хрустом на сколотые отжелтелые зубы в глубоких провалах смрадной гнили под звук придушенно скользящего по притихшим улицам полуночного ветра, в липкое объятье отвращения утра, начинающегося всякий раз разрывающим грудь кашлем на судорожной попытке вдоха без воздуха, но прежде я успеваю провести сухим пальцем по колесу плеера и переключить мотив нового дня, хотя это не имеет ровным счетом никакого значения в мире, поднявшем до горла молочную бледность электронного дребезга, разломанного в шум на выключенном канале, и в выпадающем время от времени наушнике с перемотанном желтым скотчем проводом звучит неизменная кривая поставленного на запись телевизора с помехами белого вещания без проблеска изменений в конвульсивном метании. Холодный язык, вяло ворочаясь в липкой, горькой слюне, раз за разом болезненно, с изощренным довольствием натыкался на острые сколы зубных остовов.
После глубокой затяжки неровно серый пепельный столб, медленно нарастающий на конце сигареты, измятой, в мелких разрывах с торчащими сквозь посеревшую от времени и сырости бумагу ошметками табака, все же обломился и, разрушившись на лету в несколько сегментов, упал на влажный после недавнего до приторности мелкого летнего дождя асфальт; прожженный табак почти полностью истлел, дойдя горением в неровных, как-то по-своему судорожных затяжках до фильтра. Наполовину пустая пачка выплюнула в подставленную руку очередную сигарету.
Трескучий прокрут кремниевого колеса зажигалки на несколько секунд заглушил тяжелое прерывистое дыхание, но, смолкнув, уступил место свистящему грудному вдоху, захлебывающемуся в скованном напряжением горле.
Мутная траектория взгляда сквозь маятные сумерки.
Каспер.
П о р а з м ы с л и   н а д    б е с п о р я д к о м   в   с в о е й   г о л о в е .
Причитающий Каспер под опиатами.
З н а е ш ь ,  я  г о т о в   п о с п о р и т ь  –  т ы   с ч и т а е ш ь ,  ч т о   у   т е б я   е с т ь   д о с т а т о ч н о   п р и ч и н   ж и т ь.
С порезами поверх раздувшихся от препаратов вен.
П о п р о б у й   с д е л а т ь   ч т о - т о   с а м .
Хлопок лопнувшего гнойного нарыва, месяцы вздувавшегося над пораженной плотью, и глаз растекается, сочась между сомкнутых пальцев волокнистым желейным соком, устилая изнутри жадную до боли агонию. Ладонь медленно сжалась в кулак, подбирая неровные, хрустящие суставами пальцы, как края обожженного на открытом пламени листа и даже черная копоть с них, ломкими фрагментами скалываясь с кожи, сошла, оставляя темные прощербины, уводящие в пульсирующее малокровное мясо. [float=left][/float]Пальцы сошлась кольцом на деревянной рукояти, выточенной под знаменитый удар Микки Мэнтла, отправляющий деревянной битой 5,25 унций с пробковым сердечником в полет со скорость в сто тридцать миль в час и с ровно тем же успехом раскраивающий человеческую голову, смачно разрывающуюся «по шву» под оглушительный хруст на грани восприятия под одурительно терпкий запах свежего, только залакированного дерева, еще без мелкой щепы от постоянных ударов. Тонкая верхняя губа приподнялась, обогнув с одной стороны выступающую сторону клыка, опала вновь, цепляясь за мигом высохшую эмаль – некая усмешка, прозвучавшая из горла вслед за жестом, чуть яснее обозначила изнутри подавляемые эмоции. Окаменевшее было лицо обрело подобие выражения: «рана, оставленная шавкой, должна быть зализана ею же».
Тогда был прекрасный шанс поставить точку своими руками, не растягивая больше ничего до многоточий, но я стою в тени погруженного в воскресную дремоту здания, облокотившись левой рукой на недавно купленную в банальном спортивном магазине биту, с отвратительным чавкающим звуком глубоко увязающую в жирной влажной земле, и ничего вокруг не происходит, и не раскрываются одна за другой старые раны новыми шрамами, и не бьет в подвздошье волнительным чувством нерешительности или желания броска, только сжаты глубоко в сознании латунные пружины на разрыв вдребезги. На этих пружинах кровь и желчь. Ссохшиеся углы губ, покрытых вскрывшейся коркой выжженной кожи, расходятся в стороны, обнаруживая темный провал рта. На этих пружинах ржавчина и рвотные массы. К ним взывают внутренние образы, протягивающие сгнившие отрубленные руки из своих ниш. На них сходится вдох после глубокой затяжки. Под опущенными веками неприятно дерущая сухость.
Я перебираю пальцами по лакированному светлому дереву.
Я отвожу ногу назад, загребая подошвой грязь и дождевую воду.
Сигаретный фильтр, сжатый зубами до плоскости, почти перестает пропускать дым.
2017 год нашей эры.
Чтобы нажить себе врага, достаточно один раз нажать на курок украденного пистолета.
17 год 3 тысячелетия.
Чтобы избавиться от прошлого, достаточно всего раз закинуться таблетками выше указанной на обороте упаковки дозы.
17 год XXI века.
Чтобы поставить под вопрос чью-то жизнь, достаточно просто оказаться рядом.
7 год 2-го десятилетия XXI века.
Мы живем в то время, когда убийство президента ничем не более примечательное событие, чем покупка зубочисток на автозаправке.
Мне это нравится.
Я испытываю неподдельное удовольствие.
Не испорченное понятиями «месть», «отмщение», «сведение счетов».
Я говорю: а как на счет смерти? — и мусолю третью сигарету из пачки, но прикурить ее не успеваю; движение обрывается об короткий замах над головой, пепел от второй обрывается под ноги в унисон с глухим тупым ударом, 9,25 дюймов «Official National League» трескается в кассетном воспоминании расслоившейся записи сопровождением звука падающего на асфальт тела. Я думаю, что это достаточно больно: получить удар бейсбольной битой по затылку. Даже если тебя не пытаются убить. Даже если твоя голова не разваливается на кровавые ошметки и костяные брызги. Даже если ты потом сможешь за каким-то хуем открыть свои ебанные глаза и посмотреть на блядский мир еще хотя бы один гарантированный раз, блять. Я с размаху бью ботинком под ребра свалившегося после удара придурка, упустившего свой единственный шанс. Ублюдка, решившего мне возразить. Мразь, раскрывшую пасть слишком широко. Бита упирается в асфальт рядом с головой, удар по которой только что лишил создания Каспера Экстрёма, когда я опускаюсь возле него на корточки и тянусь рукой к обросшим волосам, чтобы, сжав в кулаке, поднять его лицо над мелким каменным крошевом.
Для того, чтобы убить человека, не нужно прилагать никаких весомых усилий.
Но для того, чтобы оставить его в живых, приходится постараться.
Проявить настойчивость.
Хотя бы перед собой.
В багажник припаркованного неподалеку разбитого «Форда» помещается несколько мешков с битым бетоном. Поместилось и тело человека. Я помогаю себе битой, запихивая Каспера в черное чрево автомобиля: связанные без особого старания руки, ноги, на которых блестит тот же самый дешевый серебристый скотч, купленный несколько часов назад в круглосуточном магазине, которым в два слоя для прочности заклеен рот. Два бакса и можно не беспокоиться о том, что удастся освободиться без посторонней помощи — если бы это хоть сколько-нибудь меня волновало, я был бы приятно обрадован этим наблюдением. Ощутил бы спокойствие. Приятное какое-то чувство от того, что такая мелочь может давать определенные гарантии. Что такая мелочь может быть важна. Но меня не волнует. Не беспокоит. Не затрагивает. Я захлопываю крышку багажника над головой бессознательного человека с тем же эмоциональным выражением, с каким выбрасываю на ладонь очередную сигарету и закуриваю, садясь за руль автомобиля. Левая передняя фара не работает. Задние не работают обе. Поворотник заедает. Дворники застряли в прошлогодних жухлых листьях и слое пыли на резинке стоппера. Только двигатель еще работает исправно, а большего от этой машины не требуется. На автомате дернув рычагом поворотника, я прокручиваю руль в истрепанной кожаной обивке на разворот и выкатываю тачку, зацепившую напоследок бордюрный камень разболтанным днищем, на тихую ночную улицу дремотного жилого района с испещренными слепыми световыми пятнами высотками.
     
can't
point a finger cause theres                             
no one
                       to blame
f u c k   t h a t ,  w e   r e a l l y   t h i n k   s o ?
В современном мегаполисе всегда найдется достаточно мест, куда не ступает нога человека.
Местная шпана без запинки с разбегу назовет штук десять, глядишь — и двадцать припомнит на разложенной карте.
Ближе к реке? Может, в сторону от парка? Как на счет заброшенной гостиницы, неустанно привлекающей к себе туристов? Или больше интересует недостроенная пригородная станция с обрывками игрушечных рельс, поросших мелкой жухлой травой?
На крыше девятиэтажного здания слишком ветрено для погоды, укутавшей город, и я неприязненно повожу плечами, когда дверь, подбитая очередным порывом, закрывается за моей спиной. Здесь никто не живет. Когда-то — может. На стенах по щербатым выбоинам протянулись потеки краски, складывающиеся в неряшливые рисунки и кричащие надписи. Голос города. Его душа. Написаны, чтобы кто-то прочел. Остановился у обоссаного угла, растегивая ширинку, и пьяным взглядом с расширившимися зрачками прошелся по кривым буквами, складывая в слова, в смысл, в стремление, заставляющее пойти незнакомой дорогой сквозь ощерившиеся шипами гнутой арматуры хребты.
Колеса старого компьютерного кресла со вспоротой седушкой, из которой вываливаются поролоновые внутренности, почерневшие, с белым плесенным налетом, неохотно прокатываются по покрытию крыши, оставляя за собой прочерченный содранный след, но само это кресло оказывается как нельзя кстати и, раздумывая над его кандидатурой несколько ленивых секунд, я принимаю очевидное решение. Приходится подпереть одно из колес ногой, чтобы кресло не отъезжало в сторону, когда я пытаюсь устроить на нем бессознательное тело. Обесточенный лифт, гулкие безжизненные пролеты с искореженными перилами, замершие навсегда лестничные площадки с иконами обожженных дверей, все в осколках декоративной напольной плитки, хрустящей под каблуками, разбитые стекла, ввалившиеся внутрь, выдранные с обветшалыми, деревянными еще рамами. Я никуда не тороплюсь, поэтому могу себе позволить это восхождение. Мы никуда не торопимся. Никуда не опаздываем. Никто ведь не ждет, я верно говорю? Я никогда не ошибаюсь, ты ведь знаешь это? Да, теперь знаешь. Я перегоняю сигарету на другой край рта, приматывая руки сидящего в кресле Каспера прихваченным из машины скотчем. Образцовый ученик, положивший руки на подлокотники. Придвинувшийся ближе к парте. Внимающий учителю. Из опрокинутой пластиковой бутылки на голову К а с п е р а выливается холодная вода с отвратительным запахом машинного масла — не раньше, чем я докурил, небрежно затушив сигарету о пластиковую спинку кресла, которое в неторопливом настроении передвинул ближе к краю с символическим ограждением высотой по щиколотку, разломать которое можно всего парой ударов подошвой тяжелого ботинка. Обломки старого, проржавевшего под дождями насквозь железа уносятся в темноту, оставляя после себя раскуроченные дыры, зияющие черным и влажным.
— Эй!
Я выплескиваю на голову Каспера остатки воды.
Оторванный рывком скотч, скомканный в неровный шар, несколько раз пружинит от крыши и забивается под бок обломанному бутылочному горлу. Выдранные мелкие волосы. Фрагменты кожи. Остатки асфальтовой пыли, успевшие прилипнуть к губам после падения. После воды на голову: по мокрому отходит хуже, но сопротивление длиной в несколько секунд я попросту не замечаю. Во всяком случае, это ведь не так больно, как удар по затылку?
— Смотри, блять, как красиво!
Я трясу его за плечи, приводя в сознание.
— Не пропусти ебанную картину мира!
Я бью по спинке кресла кулаком.
— Я убил твою сестру!
Когда я наваливаюсь на кресло всем весом, повисая ногами в воздухе, пластик отзывается натуженным скрипом. Колеса медленно подкатываются ближе к краю, раздвигая использованные инсулиновые шприцы с тонкими иглами и осколки бутылочного стекла.
— Не забыл меня?
Конечно не забыл, — думаю я.
— Ясен хуй, не забыл, падаль! — ору я, наклоняясь ближе к его уху.
Пустая бутылка отправляется в полет вслед за обломками ограждения. Так же лениво. Скатившись с раскрытой ладони.
— Теперь я знаю, как тебя зовут.
Потому что ты, сука, влез в мою жизнь.
Ты осмелел настолько, чтобы сунуться ко мне.
Подойти на расстояние вытянутой руки.
Ты влез в   м о и  дела, думая, что я сдох.
— Я живой, Кас.
Зажигалка щелкает над его ухом, сухо выдавая несколько холостых прокатов кремниевого колеса, пока не выплевывает достаточно бензина для того, чтобы загорелся фитиль, и я снова наклоняюсь, чтобы прикурить. Мне хочется добить эту пачку за несколько часов.
— А я живой, прикинь, падаль?
Трижды.
Т р и ж д ы .
Моя рука мельтешит перед его лицом.
— Что ты на это скажешь?
Я ставлю одну ногу обратно на крышу, а другой подталкиваю кресло ближе к краю. Упираюсь подошвой, чтобы отваливающиеся колеса развернулись в нужную сторону. Придерживаю руками, оттягивая на себя скрипящую спинку.
— Голова не болит?
В моем голосе нет никакого участия. Заботы, внимательности, прочего дерьма — я оставил биту в брошенной без сигнализации тачки и только поэтому не приложил по белобрысой башке еще пару раз, отводя душу. Плащ, прежде накинутый поверх голого тела, я оставил там же.
— Ты, уебище, думал, что можешь бегать бесконечно, — щелчком безымянного пальца со следом от обручального кольца я сбиваю пепел с сигареты, — справедливость свою вершить, дело жизни двигать, — и, поднеся сигарету к губам, усмехаюсь вместо затяжки, — я здесь справедливость. Я здесь жизнь. Да, Кас? — дым замирает вокруг нас рваными облачными краями, пока его не сносит в сторону новым порывом сырого ночного ветра, — что ты теперь скажешь? Где твоя злость, а?[icon]https://i.imgur.com/42DHJye.png[/icon]