{h o w   d i d   i t   c o m e
       to this?
w h y   d o   I   f a n t a s i z e
to kill you
w h e n   y o u ' r e    s l e e p i n g ?}
- - - - - - - - - - - - - - - - - - -
[20.05.2017]
Мне слышно, как за сырыми окнами по тихой улице с шорохом старых шин по мелкому щебню прокрадывается автомобиль и фары на несколько секунд разрезают темноту замершего в опаске помещения, погруженного в собственное мерное вещание в мерзлявом стрекоте перегорающей лампы в разболтанном плафоне, равнодушном бормотании криво стоящего холодильника с пустыми полками, по-своему мерных ударах тяжелых капель с привкусом ржавчины в расколотую раковину из неплотно закрученного крана.
Мне слышно, как со скрежетом закрывается покосившаяся дверь в железном коробе, неохотно соприкасаясь с магнитным доводчиком, и старое здание неуловимо вздрагивает, как от удара, прогоняя недовольную волну по гладким спинам темных окон, усеянных маревом капель занимающегося дождя, склоняющего устало вздыхающий город в серые тона, красных, по-блядскому пурпурных капель в отсветах бесконечных вывесок, баннеров монотонно прокручивающихся одна за другой реклам, белых в цвет раннего снега, раскрошенного стекла, засохшей спермы, смазанного на обрывке кадра движения, по-едкому желтых в протухшем кислом цвете фонарей, затраханные сучьи дети по теням бесконечных граффити, широко раскинувших по каждой стене потекшие лица, меняющие форму, как плавящееся в лесном пожаре жухлое чугунное мелкотравье, поросль над сухой землей, песок, смешанный с суглинком, комья земли и затесавшаяся между слоями солома, город за ночным окном — мусорное ведро на отшибе, куда валят ватные окаменелые тампоны, плодный пузырь, одноразовые шприцы и смотровые перчатки, ссыпают пыль от крематория вместе с отвалившейся от скособоченных стен известкой, зубные коронки, растертые в кулаке ампулы,  соленый кровянистый туман с чавкающим звуком поглощающий истошно верещащие рекламными лозунгами и сигналами машин улицы, перманентная тревога в отголосках инфарктного нарыва вдоль Маркет-стрит, прошел человек, сплюнул на грязный асфальт осколок дальнего зуба, побрел дальше, спотыкаясь через раз.
Мне слышно, как кто-то говорит в соседнем доме, прижав к плечу трубку стационарного телефона, и сухие губы касаются холодного на сквозняке из открытого окна и настежь распахнутой двери пластика в сантиметре над динамиком, как отзываются вибрацией забившиеся в мелкие отверстия приемника комки пыли, скатанная кошачья шерсть, высохший табак с серыми обрывками папиросной бумаги, сигарета чуть покачивается во рту, кривящемся хищной улыбкой, а на лице отражаются тяжелые, угрюмые мысли, заставляя прорезать по бледной коже глубокие борозды мимических морщин, прокладывающих след без устали бродящих по сознанию домыслов, бередящих не то болезненные воспоминания, как нарыв или содранная язва, не то от ожидания таящегося в собеседнике подвоха, или, может быть, от горчащего на языке глотком разведенного спирта сожаления, покалывающего с неохотой в напряженное подреберье — на той стороне неразличимо на слова и предложения говорит, говорит, говорит женским голосом кто-то, кому нет никакого дела, никакой печали, ни цента беспокойства и интереса, и от того в голосе сквозит ответственное внимание с жесткими щелчками старых клавиатурных клавиш на далеком фоне, кто-то там делает взмах аккуратно накрашенными ресницами и опускает взгляд на тонкий исчерканный блокнот, испещренный убористым мелким почерком, и смотрит слепо на имена мертвых людей, пронумерованных, как в ежедневнике, список дел на грядущую неделю, заведенный в телефоне будильник.
10:00 p.m. — Корделия Уоттс.
11:00 p.m. — Бен Хорвуд.
12:00 a.m. — Николь Стэнтон.
До физического отвращения спокойный и приятный голос приторными словами сообщает надиктованные инструкцией фразы, словно кто-то беззвучно включает в трубку диктофонную запись, вопросы, не требующие участия, ответы, нуждающиеся в дешифровке, нежелательная беременность, разводы, семейные неурядицы, алкоголь, наркотики, триппер, сифилис, СПИД, разбившаяся бутылка свежевыжатого апельсинового сока, ровный порез на щеке от опасной бритвы за полчаса до громкого увольнения, приговор без права обжалования, ветер, бьющий в лицо на двадцать первом этаже заброшенной гостиницы с гигантским портретом Мартина Лютера Кинга на несущей наружной стене, и закуренная сигарета, прилипающая к нижней губе, повисающая на коже на прослойке натянувшейся слизистой, чтобы слышать, слушать, не быть услышанным, с беспокойством бьющимся сердцем в унисон автомобильной сирене, с дуру включившейся на парковке там, далеко внизу, болезненное сипение вместо дыхания сквозь судорожно побелевшие ноздри и выдох чрез рот, в стеклянной бутылке под расслабленными пальцами пузырится пиво, заглушая то, что кажется безопасным, но раздается из задушенного пластикового аппарата в десяти метров от автозаправки на границе с северным гетто, жертвы изнасилования, краж, вооруженных нападений, [float=right][/float] зажеваные автоматом кредитные карты, спущенные в канализацию вместе с жидким дерьмом деньги и белые пакеты, протолкнутые рукой с по локоть закатанным рукавом, отпечатки пальцев, медицинские карты, лихорадочно трещащий на щиколотке браслет домашнего ареста, исправительные работы, пошатнувшаяся репутация, рухнувшее социальное положение, череда размеренных ответов по списку от наиболее удачным к самым редко используемым, как в заведенной детской игрушке пункт первый, пункт второй, «как вы сейчас себя чувствуете», «есть ли сейчас кто-то рядом с вами», набранный тонким пальцем с идеальным маникюром ублюдского цвета фуксии внутренний номер, щелчок, переключение вызова, щелчок, прикуренная сигарета, щелчок, «говорите со мной», щелчок, патрульная машина разворачивается на перекрестке в обратном направлении, щелчок, расправляется сустав в пазе, вставая на место.
Мне слышно, как за прожженными занавесками с годичным налетом пыли в гулкой тишине пустой квартиры прогибается старый деревянный пол, натужено встречающий неловкий шаг никуда не спешащего человека, прижимающего к плечу телефонную трубку и слушающий приятный женский голос на той стороне провода с тем же интересом, с каким секунду спустя опускает руку в заплесневевший аквариум, затянутый зелеными водорослями, делающими воду густой и вязкой, как начинающая свертываться свиная кровь, сцеженная в медный таз после забоя, и с тем же энтузиазмом в глухо прозвучавшем ответе на очередной вопрос, с каким пытается выловить в изморось избитыми пальцами разбухший от гниения труп золотой рыбки, раз за разом выскальзывающий обратно в мутную воду, с отчетливым запахом тухлятины бьющуюся от одного стеклянного края до другого. Тычутся в запястье пластиковые кораллы. 
1:00 a.m. — Мисс Желтое Брюшко.
Склизкие рвущиеся плавники проскальзывают между пальцами, без всплеска погружаясь в вяло колыхнувшуюся воду.
Дождь льет сильнее.
В пустой комнате свежо, но пахнет сыростью.
Мужская рука ложится на придушенно скрипнувший стол, на котором уродливыми пятнами блестит от случайного уличного света разлившаяся из аквариума вода с ошметками зацветших водорослей и бездушно бьется, подскакивая над потрескавшимся лаком, желтая пластиковая рыбка.
Мужчина стоит у аквариума, думая, поместится ли в него его голова, и односложно отвечает в трубку телефона, не слыша больше ни голоса, ни интонаций, и только щелчки механической клавиатуры лопающимися кукурузными зернами еще привлекают его внимание, время от времени переключающееся на пытающуюся перевернуться на другой бок детскую игрушку в виде золотой рыбки, с пластиковыми плавниками, нарисованными глазами, мертво смотрящими в протекший потолок, бессильно распахнутым ртом, вокруг которого плотно наросла муть подводной плесени, приклеилась детская звезда-конфетти, блестящая, как чешуя. К запаху сырости и гнили добавляется кислый пивной душок, протянувшийся вслед за тонкой нитью слюны изо рта в новое пятно на столе.
Мужчина перекладывает трубку на другое плечо.
Давит кашель в ссаженный кулак.
Дождь льет сильнее и за его шумом уже практически ничего не слышно. Капли разбиваются об подоконник, повисают над карнизом, шумят по водосточным трубам, смывая паучьи сетки прошедшего солнечного дня, пенятся на асфальте ближе к земле.
Мужская рука ложится на трубку, придерживая нижний край, и растянувшийся на всю комнату телефонный провод дрожит натянутой струной, грозя оборваться и рассечь медленную медовую речь собеседницы на середине слова.
«Где вы находи...»
«Пожалуйста, говорите со мн...»
На том конце линии по кипенно-белой бумаге разлинованного блокнота скрипит остро заточенный карандаш, модная туфля цвета ультрамарин встает на тонкий каблук «рюмкой», покачивается в такт движению запястья мысок и непрочно закрепленный микрофон на больших наушниках, помада цвета «спелая вишня» стерлась до неаккуратных краев и из-под нее видны бледные губы блеклого вытравленного цвета. Если не закрыть воду в кране, то начнется потоп, потому что слив забит. Если положить трубку, то раздастся взрыв. Она спасет десятки людей в месяц от медленной и мучительной смерти. Она спасает сотни людей в год от быстрой и безболезненной смерти.
2:00 a.m. — Мистер Она Умерла Вы Слышите Меня Или Нет.
Это похоже на медленное убийство.
Мне слышно, как включается вентилятор. Открывается еще одно окно. Пододвигается стул.
Мне слышно, как плещется на дне бутылки пиво, когда мужчина поднимает его, чтобы на просвет посмотреть, сколько еще осталось.
Глоток, может два.
Вздутое рыбье брюхо разрывается и по мутной воде во все стороны разливается его перегнившее содержимое, роятся, сбиваясь в клубки, расплываются во все стороны тонкие белые черви, наполняя аквариум новой жизнью, бьются слепыми головами в грязные стеклянные стенки, сцепляются друг с другом с бесконтрольной сваре, движимые одними только инстинктами, побеспокоенные, возбужденные, тонут, истратив силы, в окружении мелких ртутных пузырей, неохотно поднимающихся к поверхности.
Прижимаясь спиной к прохладной стене, я медленно поднимая руку, опуская ее на выставленное колено. В упертую об пол стопу впивается осколок стекла. Блестящий. Зеркальный. Как рыбья чешуя или детская звезда-конфетти. Запястье расслабленно провисает, опускаясь вниз.
Мужчина поправляет воротник пропахшей многодневным потом рубашки и снова перекладывает трубку на другое плечо, как под гипнозом слушая непрекращающееся бормотание с той стороны, давно слившееся в одну тягучую ноту.
Я взвожу курок пистолета, потянувшись большим пальцем.
Мужчина снова кашляет в кулак, пахнущий водорослями и гнилью, не замечая, как с руки ссыпаются белые нитяные черви.
Я напрягаю руку, поднимая прицел на уровень взгляда.
Мужчина бережно кладет в нагрудный карман пластиковую золотую рыбку с китайской маркировкой на брюхе.
Я прищуриваю левый глаз.
Мужчина делает шаг со старого стула.
3:00 a.m. — Мистер Пластиковая Рыбка.
3:10 a.m. — Мисс Червивое Брюхо.
3:11 a.m. — Мисс Вы Меня Слышите Ответьте.
Отдача пистолета бьет в сустав.
Ножки деревянного стула скрипят по полу.
За окном посреди ночной Филадельфии уныло воет оставленная хозяевами псина и гремят кузовами мусоровозки, нелепо крадущиеся по притихшим улицам, страшая и нервируя болезненно побледневшего человека в его крепости размокших коробок в компании пира из оставленного кем-то куска пиццы с ананасами и рыбой, виски на несколько мгновений сдавило железной тяжестью, громыхнул где-то вдалеке звук сгребаемого ковшом экскаватора асфальта, недавно снятого с дороги, подготавливаемой под укладку нового, пискнула приветливо отключенная невидимой рукой сигнализация охрипшей тачки, разбилось стекло в выброшенном целлофановом пакете из круглосуточного супермаркета, по мокрому тротуару ветром прогнало пустую пивную банку, задорно перепрыгивающую с бока на бок и грозящую свалиться в ливнесток до первых утренних дворников.
Мне слышно, как в молчаливом доме раскачивается на веревке за три бакса дешевое тело в старой рубашке.
Пуля с дребезгом разбивается об стену, брызгами разнося встретившуюся на пути рамку с черно-белой фотографией.
Мне слышно, как в пустой комнате женский голос продолжает что-то говорить в трубку.
Деревянная рамка разваливается на части, падая на пол.
Мне слышно, как бьется об остывающее тело заведенная пластиковая рыбка.
В центре фотографии ожогом остается пулевое отверстие.
По безвольно повисшей ноге покойника медленно стекает моча, собираясь в лужу под телом.
3:12 a.m. — Мистер Открытая Нараспашку Дверь И Проветренная Комната.
Bizarre.
Doubtfully.
Curst.
Гильза закатывается куда-то под кресло.
В мутном аквариуме лениво плавают из стороны в сторону белые черви. Жрут разлившиеся сизые рыбьи внутренности. Тычутся в пластиковые водоросли. По раскрытом в приступе удушья рту сквозь недельную щетину медленно сползает к загнувшемуся под веревкой вороту рубашки струйка ледяной слюны с запахом выдохшегося пива, бутылка из-под которого медленно катится по скошенному полу в сторону открытого окна и забивается под опаленную рваную штору, закрывающую слепой оконный взгляд на притихший город.
Я закуриваю.
Фирменная зажигалка «Zippo» освещает пространство вокруг сублимированным светом.
Самым обычным.
Бесплатным.
Взгляд фокусируется с трудом, перескакивая чумным зверем с предмета на предмет, от света к тени, от яркого до бесцветного, дрожит, пока не останавливается на замершей в полушаге от двери фигуре. Она стоит и тонкие руки распятием раскрыты в проеме. Пальцы, может быть, дрожат. Нижняя губа, должно быть, закушена аккуратными белыми зубами. Неловко зацепился клык, сохранив отпечаток яркой красной помады. Волосы, всегда идеально уложенные, растрепались и несколько прядей налипло на лицо. Тонкий росчерк на светлой скуле. Бесконечные узоры татуировок, вьющиеся по шее, плечам, груди, бедрам. Запыхавшаяся не от бега. Стремящаяся к молчанию. Из-под легшей на глаза тени блеснет пронзительный взгляд, полный слез. Поднимется над тонкой шелковой накидкой вдох возбуждения. Она что-то говорит, потому что ее губы шевелятся. Она ждет на что-то ответа, потому что тонкая бровь мягко изгибается в вопросительном жесте. Она стоит прямо, но ее колени подгибаются. Ей может быть страшно, но скорее — азартно. Она вскидывает голову, подставляя горло. Всякая пойманная в силок птица до болезненной страсти любит, когда ее разделывают на живую, и отзывается страстно к ножу белой кожей, распоротой плотью, тонкими костями, чтобы кровь еще горячая, бьющаяся, с жирной пеной в отжелть. Когда легкие перья еще топорщатся над распластанной под ладонью тушкой, а в пустой голове с тонким звонким клювом стучится еще неугасающая кутерьма беспокойных мыслей, простых, как медный пятак, о червях, гнезде, ветре, ветках, перьях, пыли, солнце, червях, червях, червях, и окровавленные перья забиваются в аккуратные срезы, и маленькое сердце еще бьется под килем, и крохотные лапы скрючивает судорогой так, что загнутые когти впиваются в кожу, в складки которых еще видна забившаяся земля, мелкие оборванцы свежей зеленой травы, случайно содранные фрагменты древесной коры, и перья топорщатся между пальцами накрывающей сверху ладони, под которой вращается воспаленный испуганный глаз, пытающийся усмотреть хоть что-то знакомое, движется крыло с перерезанным сухожилием, вяло ходит из стороны в сторону, вываливается тонкий язык из раскрытого клюва, закрывается пленкой века глаз, и по новой, пальцы погружаются в мягкий разрез, доставая горстью скруты сизых внутренностей, вываливая на разделочную доску, но еще не отрывая от сжимающейся пульсирующей плоти, скользкие красные свалы свернувшейся по слизи крови, птица дернется, затихая, закатится круглые бестолковый глаз, щелкнет без звука клюв створками. Я снова поднимаю руку с пистолетом, упираясь локтем в колено, и с усилием выжимаю курок, не прицеливаясь. Пуля со свистом проходит сквозь очерченный линялым светом силуэт, врезаясь в коридорную стену. Не встретив препятствия, глубоко застревает, раскурочив обои «под гранж», высекая бетонную крошку и мелкую искру без запала, для вида. Какие-то плакаты, повешенные в угоду интерьеру. Какая-то лампа, вкрученная без плафона. Какие-то провода. Мобильный телефон, валяющийся в паре шагов от входной двери. Комок кошачьей рыжей шерсти покачивается от сквозняка.
Сегодня телефон — это проводник. Почему бы и не на тот свет.
Мимо дома проносится с мигалками патрульный автомобиль, с отрывом в несколько секунд — машина неотложной помощи под визг сирены, заставляющий редких прохожих неприязненно поморщиться и вновь погрузиться в свои мысли, из которых их только что так беззастенчиво выдернули чужим несчастьем, чужими какими-то проблемами, неприятностями, им не важно, сколько человек умрет, кого задушат выглаженным гостиничным полотенцем, кто повесится на веревке за три бакса с черной распродажной пятницы, кто поймает головой пулю, в последний раз перед смертью увидев ослепительно яркую белую вспышку, кто опустит голову в аквариум, полный сотни белых червей и одной взорвавшейся изнутри тухлой рыбешки с золотым отливом на чешуе. По неплотно задернутым шторам — на заказ, черный с белым, рваный край для антуражности сделан настолько аккуратно и качественно, что не приебаться — мелькает опостылевший отсвет от красной и синей мигалки, теряясь в каплях на грязном оконном стекле, и уносится вдогонку за уносящимися вверх по улице колесами. Антиреклама благополучного района на всех телеканалах следующим утром. Прямое включение. Заметка в газете.
Я смотрю в сторону коридора через прицел револьвера и пытаюсь понять, насколько мне сейчас дерьмово.
Хочу ли я выйти на улицу и подышать свежим ночным воздухом или то, что я сижу на полу в затхлой квартире, меня абсолютно устраивает.
Более чем.
Более чем можно пожелать.
Все имена в аккуратном блокноте с изящным женским почерком старательно перечеркнуты яркой сиреневой линией, потому что не нашлось красного маркера. Не было желания искать в письменном столе ластик, чтобы избавиться от карандашных записей. Теперь они остались под широкой линией навсегда, пока кому-нибудь в голову не придет мысль выдернуть страницу с корнем.
«Подождите, не вешайте трубку, сейчас вам ответят».
Держать себя «по струнке» было немыслимо тяжело, но все-таки он справился с этой самоубийственной задачей и выдержал первую пытку из череды бесконечного бега. Затянул петлю на шее. Поднялся на стул, скрипнувший под его весом. Пригрел ладонью пластиковую рыбку.
Я смеюсь, прикуривая криво скрученную самокрутку от паяльной лампы.
Щерятся откуда-то из дверного проема сахарные зубки в окантовке ярко-красных губ.
Может быть, я окончательно обдолбался и засохшая кровь под коротко стриженными ногтями мне только кажется.
Она идет по городу, сжимая тонкими пальцами чью-то ладонь, как всегда окруженная терпким маревом ментоловых сигарет, в запахе ежевики, с игривым хрустом черных шипов под каблуками, на запястье вместо красной нитки оборванный браслет от наручников и свежая татуировка, мертвые цветы узоров на щиколотках, край юбки траурным крылом отсекает линию тонких ног. Несчастная, печальная, тоскливая. Она улыбается и смеется, наклоняя голову к чьему-то плечу. Прижимается щекой. Закрывает глаза. Жестко зафиксированный в одну острую точку штык маятника неудовлетворенности гвоздем свербит на черепе и вглубь, внутрь.
Я прокручиваю барабан револьвера, запрокидывая голову наверх и упираясь затылком в стену, не заметив, как сорвавшийся с самокрутки пепел неловко скатывается на лицо, обжигая щеку и, распадаясь на сегменты, сваливается за воротник растянутой футболки с логотипом «Misfits» семьдесят седьмого года выпуска. Дергаю рукой в сторону, словно прошу кого-то уйти.
Почти звенящий, хрусткий воздух.
Я не замечаю, когда начинают скрипеть зубы.
В круглосуточном магазине через дорогу продавщица лениво слюнявит палец и переворачивает страницу «глянцевого» журнала, напечатанного на газетной бумаге, и бегло зачитывает про себя очередную хуйню, которую редактора запихивают под заголовок «Гороскоп» всегда исключительно в правый нижний угол на пятой страницы, а в голове ее в этот момент настолько же пусто, насколько может быть в размороженном холодильнике с потеками на полу. Покусывая облупившийся ноготь, она водит взглядом по строчкам, набранным прыгающим дерьмовым шрифтом, и ищет знакомое изображение своего знака зодиака, чтобы получить концентрированный прогноз на следующую неделю и больше ни о чем не беспокоиться в промежутке с понедельника по пятницу, пока не получит в свои руки новый выпуск с новым гороскопом, в котором какие-то незнакомые ей люди, не представляющие для нее ни малейшего интереса, ловко перетасуют все те же самые слова и подадут под эгидой нового блюда. Традесканции на третьей страницы отмечены загнутым уголком, потому что там красуется реклама нового косметического салона, предлагающего одурительные скидки в честь открытия. Фальшивые узоры ар-нуво ютятся вдоль тощей колонки с интервью местных жителей, о которых кому-то, по предположению автора, будет не слишком лениво читать. Безвкусная выжимка информации для тех, кто не может себе позволить смотреть на работе популярные телеканалы с продажами телемагазинов в прайм-тайм.
Я прохаживаюсь вдоль полок, бесцельно собирая в охапку ненужные продукты и хаотично расставляя их по другим местам.
Я просто вышел из подъезда, перешел дорогу наискосок и развернулся в ту сторону, где привычным призывом мигала сбоящая подсвеченная вывеска местного магазина, предлагающего в любое время дня и ночи купить воды и еды, если в холодильнике совсем пусто и голодно. Оплата картой или наличными. Покажите ваш паспорт или водительское удостоверение. В таких местах никогда не спрашивают, сколько тебе осталось выпить кофе до неотвратимого наступления клинической смерти с сахарной пеной у рта и кислородным голоданием на аппаратах или сколько еще пачек сигарет нужно для того, чтобы загнать тебя в кому от передозировки никотином под капельницы и аппарат искусственного дыхания, зато время от времени напоминают о том, что тебе придется доказывать продавцу свое совершеннолетие. Не то, чтобы ему это было нужно. Не то, чтобы это тебя хоть как-то напрягало. Это просто формальность. Такая же, как муляжи [float=left][/float]камер, на всякий случай все равно заклеенные жвачкой так, чтобы ничего не разглядеть с той стороны, если бы кому-то в голову пришло смотреть в картонную коробку, выкрашенную в черный и серебряный из баллончика. Я беру с полки упаковку кукурузных хлопьев, чтобы затем поставить ее в отделе с замороженной рыбой. Глазурь блестит на холодном электрическом свету. Я беру упаковку пива, чтобы потом забыть его в отделе с закусками. Может быть, я вышел за сигаретами? За каким чертом я сюда приперся? Во мне говорят навязчивые воспоминания и ничего больше. Повтори сам себе: НИЧЕГО больше.
Я собираю пачки сигарет как паззл, выбирая только те, которые никогда еще не пробовал — дешевле, дороже, с длинным фильтром, с коротким фильтром, ссыпать в карманы, расплатиться скомканными деньгами, неспешно выгребаемыми из кармана джинсов, в довесок газировки, какие-то раздутые от содержимого упаковки, пакет не нужен, я все могу донести в руках, мне идти до машины метров десять, я возьму такси, чтобы доехать до дома через дорогу, мне нужна тележка из вашего магазина и я даже готов за нее заплатить или попросту укатить через главный выход, можно воспользоваться вашим туалетом, сколько стоит эта зажигалка, сколько стоит вся коробка, мне нужны спички в нетронутой заводской пленке, зубочистки можно ссыпать в карман рубашки, которую я оставил на последнем сидении городской электрички, у меня в портупее нет пистолета и туда можно засунуть десяток леденцов, если хорошо их утрамбовать, я сгребаю все набранное в охапку и медленно иду в обратном направлении, провожаемый совершенно лишенным интереса взглядом протяженностью в несколько секунд, пока с тихим характерным звуком не закрываются автоматические двери. 
Пачка каких-то закусок падает на асфальт ровно в свежую лужу, когда я пытаюсь на ходу открыть банку газировки.
Меня колотит не то смехом, не то ненавистью. Не то кашлем. Не то ломкой.
Внутренности словно превратились в копошающийся ком беспокойных червей, ищущих новое пристанище взамен изрядно сдавшему старому, а легкие все никак не могут набрать достаточное количество воздуха для того, чтобы крикнуть в темные сонные окна, чтобы открыли дверь, чтобы включили свет, чтобы помогли перенести через порог подъезда тяжесть неподъемного тела, не желающего сдаваться в своем сопротивлении.
Я спускаю воду в унитазе.
Я медленно шагаю вперед, обняв обеими руками все купленное в супермаркете и пытаясь считать шаги, чтобы внутренняя болтанка не ударила в висок потерей равновесия. Переставляю банки фасоли на место банок с кошачьим кормом. Переставляю кошачий наполнитель к косметике. Позолоченные тюбики помады и яркие коробочки. Ряд женских духов, в которые затесалось средство для мытья посуды. Я думаю о том, что меня бесит тот одеколон, который притащила Зи в качестве подарка на триумфальное возвращение с того света.
Черные пятна, мельтешащие перед глазами, я замечаю только когда спотыкаюсь на ровном месте.
Я держу сигарету в зубах и щурюсь на дым.
Сидящая под кондиционером продавщица медленно покручивает ручку, прибавляя мощности, и переворачивает страницы до подборки «кричащих» новостей в середине выпуска, щедро сдобренных фотографиями паршивого качества, снятых наспех, на бегу одним из доморощенных папарацци на мобильный телефон и сразу же запущенных в тираж.
Заставляя ноги подниматься и опускаться по ступеням, я постоянно сбиваюсь в попытке сосчитать свои шаги, гулким эхом отзывающиеся в голове, в районе затылка, и задумываюсь о том, что в городских супермаркетах в первом часу ночи всем глубоко насрать на то, что под футболкой за пояс джинсов заправлен револьвер, не стоящий на предохранителе. Я должен был кому-то позвонить о чем-то договориться, но совершенно забыл об этом. Кому-то, кто будет ждать, когда раздастся привлекающий внимания сигнал входящего вызова. Договориться о чем-то важном, но в моей голове нет ни одной мысли, которая могла бы хоть как-то относиться к сумбурному блеклому воспоминанию, на последней ступеньке перед нужной лестничной площадкой стукнувшейся в висок. Я что-то говорил сам себе, пока эти слова не утратили всякий смысл, но теперь с трудом мог вспомнить, что именно. Зачем.
Я замираю посреди лофта, держа в левой руке пульт от телевизора.
Желание переломить шею.
Размозжить череп.
Продавить ребра.
Спокойно, без жестокого и сладострастного упоения ощущениями, без отголоска эмоционального всплеска, с немым спокойствием, окружающим необходимое действие — раздавить пробегающего по столу таракана, с хрустом разламывая тонкий хитиновый панцирь и вдавливая внутренности в старую скатерть, наступить ботинком на голову змее, норовящей впиться зубами в обнаженную щиколотку, не упиваясь беспомощностью, но функционально верно выполняя поставленную задачу для исключительно собственного комфорта. Прихлопнуть надоевшую муху, последние несколько минут настойчиво вьющуюся вокруг или упрямо бьющуюся в окно в попытке вылететь. Переломить хребет забравшемуся в мусорный бак бездомному коту. Разорвать пасть пытающейся ухватить за руку псину, привязавшуюся в переулке.
Щелчок пульта.
Я сажусь на пол перед креслом и делаю глоток газировки.
«...и съемочная группа «Смертельный улова» отправляется вместе со смелыми моряками в это путешествие, чтобы показать зрителям все подробности жизни краболова.»
Пачки сигарет, разложенные кругом, с края взгляда кажутся нелепым пасьянсом.
Щелчок пульта.
Телевизионный глаз холодно моргнул, выдавая следующий канал.
«...ведущий программы «Хуже быть не могло» на собственном примере показывает, как выбраться из ситуаций, угрожающих вашей жизни или здоровью.»
Она кричит, обхватив меня своими ледяными руками за плечи, трясет, почти не двигая с места, и тонкие пальцы стискивают кожу под красной джинсовой курткой, сдирают накрашенные черным ногти, стремясь добраться до кожи, продавить, прожать, раскровить, но мечутся, словно не зная места, где лучше ухватиться, беспорядочно и беспокойно с плеч на шею, с шею на руки, в которых звенящей отдачей еще звучит остаток громыхнувшего несколько секунд назад выстрела и кругом пахнет еще порохом и только что потухшей сигаретой, утонувшей в фонтанных брызгах. Влажные от слез глаза и багрянцем горящие пятна на побелевших щеках, враз лишившихся крови. Она кричит так громко, так навзрыд, что практически закладывает уши, практически звенит разбросанное по декоративной плитке стекло расколотого телефона, практически ощущается удушье.
Щелчок пульта.
«Полуночное шоу Джимми Фэллона.»
Если к газировке добавить немного алкоголя, то ее приторный черничный вкус перестает быть настолько отвратительным, и после нескольких глотков я переливаю в нее содержимое потрепанной фляги, расплескивая по полу больше половины, но не обращая на это внимания. Провел из стороны в сторону ногой, растирая собравшуюся в пятно лужу в неровную полосу.
«Шоу Роузи О'Доннелл.»
Едкий смешок. Глоток алкоголя. И снова щелчок пульта, и снова другой телеканал.
«...победитель каждого боя определен заранее, и ему придется вытерпеть немало побоев и нокдаунов от соперника!»
Следующий.
«...в таинственной красной комнате сосредоточены темные силы. Распутайте мистический детективный клубок и спаситесь, пока злые духи окончательно не переманили вас на свою сторону...»
Следующий.
Кто-то убил Лору Палмер еще в 1990 году, но она сдержала свое обещание и пришла на встречу ровно в обозначенный год. Не обманула, не опрокинула. В черном платье и с изящно подкрашенными глазами. Кто-то сейчас сидит в своем уютном кресле и смотрит повторение бессмертной классики, нестерпимо скучной, невыразимо мутной, но так глубоко запавшей в душу, что хочется пересматривать снова и снова — мои воспоминания об этом произведении исключительно скупы и нелестны, мне никогда не нравились лениво раскручивающиеся сюжеты, карты которых перед тобой выпадают по одной за получасовую серию, не всегда хотелось движения, стремления, драйва, и сейчас, переключая канал за каналом по телеку, я ощущаю себя последним дерьмом. Возможно, кто-то сейчас точно также щелкает каналы без смысла и толка. Просто убивает свое время. Просто деградирует и не видит в этом ничего плохого. Я делаю глоток из разбадяженной алкоголем банки и действительно не замечаю ничего плохого во всем этом. 
«...один из самых представительных и крутых мотоциклов в мире — это американский чоппер.»
Я уже начинал страдать от отвратительного, жутчайшего похмелья — уже прошло около суток с того момента, как я вообще что-то ел и голова раскалывалась, а в желудке урчало — но я все еще был достаточно пьян для того, чтобы игнорировать все эти сигналы. Чтобы благодушно игнорировать свое состояние.
Тихий шлепок ладони о дверь. Она стоит по ту сторону и что-то говорит, но я не слушаю, а только сильнее выкручиваю воду в кране так, что она брызгами бьет в расколотую раковину, и вспоминаю подряд всю музыку из той, что когда-то слышал, лишь бы не иметь никакого отношения к ее словам.
Она идет по городу, легко закинув руку на чей-то локоть. Улыбается в утреннее небо. Закуривает.
«...молодая перспективная модель... татуировками... музыканта...»
Когда я стою на кухне и пытаюсь вскипятить чайник, шатаясь на месте в девятибалльной тряске, в комнате еще раздаются какие-то звуки. Коротит проводку. Что-то дымится. Дребезжит. Этот телевизор подарили на новоселье.

     
{pain
i n   m y   n e c k
thorn
i n   m y   s i d e}
- - - - - - - - - - - - - - - - - - -
[06.05.2017]
внешний вид
Когда ты нажимаешь на курок, ты чувствуешь сопротивление.
Свое или спускового крючка — уже не важно.
Ты чувствуешь, как что-то сопротивляется.
Я нажимаю на курок револьвера с монотонным упорством, игнорируя это сопротивление, упирая ствол в висок, и барабан прокручивается над ухом с сухим щелчком, отмеряя пустые пазы до оставшейся пули — я думаю о том, что если бы я мог нажимать быстрее и сильнее, то это было бы круче, если бы механизм барабана мог прокручиваться быстрее, то это было бы веселей. Но когда удар выталкивает пулю из ствола, я не чувствую ничего. Глохнет правое ухо, заставляя скривиться, опаляет жаром где-то критически близко, но ничего не происходит. Только ледяные тонкие пальцы до омертвения сжимают мою руку, в последний момент отведенную в сторону. Только широко распахнутые глаза смотрят с ужасом и неверием.
Она бьет меня в грудь, крепко сжимая маленькие кулаки.
Я просто обнимаю ее.
Просто целую.
Все  Н И Х У Я   Б Л Я Т Ь  не просто.
Сколько было уже этих бесконечных и бесконтрольных уходов и приходов, сколько каждый раз мы открывали глаза в разных местах и смотрели в одно и то же сумеречное небо, опрокинувшееся над Филадельфией, сколько раз мы прикасались к другим людям, находя в них что-то новое, но постоянно, с изношенным упрямством желая отыскать что-то старое, сколько раз засыпали, не ощущая возле себя необходимого маятно бродящим вокруг теням тепла, раскатывали по полу не желающий таять лед в стремлении собственными руками сложить новую картину мира, расставить маяки по старой карте, проложить новые маршруты поверх старых, но раз за разом зацикленно повторяя все те же самые дороги, наталкиваясь на те же самые слова, чувствуя все тот же самый запах, истязая, запутывая все только сильнее не внешними причинами, не случайными событиями, а собственными руками при полном участии, убежденно отказываясь от мысли, что рано или поздно, но всякому истязанию наступает конец, даже если ты настолько свыкаешься с его постоянным присутствием, что попросту не можешь представлять свое существование в ином разрезе. Обычно достаточно потерять надежду на исцеление от методичного поступательного самоубийства, раз за разом подстегиваемого стремлением довести до конца, до точки, после которой ничего уже не будет, не может быть, образоваться с нуля на пыли и пепелище, и все сложится совершенно иначе, и другие руки начнут раздавать новую колоду, и другие губы поцелуют кости перед броском на зеленое сукно, и загнутые углы, крапления, грузы начнут смотреться под совершенно иным углом, но упрямство и упорство порождают новых демонов, выкармливая их из мизерных до незначительности переживаний, пока те не обретают полную властность над каждой мыслью, что остывает в мировом эфире, высоко над головой, выше сотовой сети, орбитальных спутников, на уровне общности сознаний и принятых решений.
Клацают мертвые челюсти, хрустят и пощелкивают, постукивают одна о другую берцовые, тазобедренные, плечевые кости.
Если хоть одна искра упадет на ковролин под диваном, пропитанный высокооктановым бензином, все вспыхнет, взовьется до потолка, обсыпанное стесанным сухим порохом, погребальным костром груде мяса и костей.
Но теперь я просто обнимаю ее, прижимая к себе, и это — то же самое нажатие на курок.
Сухой щелчок где-то над ухом.
Легкий тычок пальцем, запускающий падающие рубашками вверх костяшки домино.
Пуля все могла упростить: создала бы уходящую вниз ударную волну, а последняя вызвала отек и сдавила перекрест зрительных нервов.
Но вместо этого я сжимаю в своих руках маленькую хрупкую фигуру Триши и это запускает череду событий, остановить которые уже никому не под силу.
Где-то там, далеко за экранами разбитых телефонов и выключенных трансляций, царило небывалое оживление: выходя из липкого марева, люди обменивались взглядами и словами, порождая слухи и сомнения, рассеивая с широких рукавов догадки и предположения, как зерна неизвестной никому истины в сердца друг друга.
Только вот мне насрать.
Мне похуй.
Похуй.
Все пропало.
Начинай сначала.

{stain
o n   m y   b l a d e
blood
o n   m y    k n i f e}
В вопросах нет необходимости.
В ответах нет заинтересованности.
Переступая через порог хорошо знакомой квартиры, постепенно меняющейся, приобретающей новый — лощеный — облик, мы не произносим вслух ни одного слова, и все также молча снимаю с ее плеч свою куртку, подставляю локоть для опоры, чтобы она могла снять в коридоре туфли, и за руку молча завожу в большой зал, пропуская вперед, чтобы следующим мгновением схватить за запястье и привлечь к себе, увлекая в жадный, истосковавшийся поцелуй, смазывающий помаду и соль, стирающий недомолвки и пропущенные дни.
Я целую ее нежные губы, целую прохладную кожу на шее, острое худое плечо, сгиб локтя в проступившие бледно-голубым вены, в запястье, сердцевину ладони. Моя. Пальцы теряются в ее темных волосах, когда моя ладонь опускается на затылок, и в руках проступает синдромная дрожь, прижать, не отпускать, не давать вдохнуть — и моя ладонь останавливается на ее шее, чтобы с силой сдавить, оставляя отметины, царапая короткими ногтями, лишая возможности пошевелиться, всего на несколько секунд, пока не смещается на горло. И она запрокидывает послушно голову, позволяя мне лишить ее дыхания. И она закрывает глаза, доверяя свою жизнь. Я разжимаю пальцы, чтобы освободить руки и подхватить ее, обнять, прижать:
— Закинь руки... — подсаживаю ее за бедра, крепко сжимая ладонями податливое тело. Ее руки. Ноги. Дыхание на моей шее, — обхвати крепче... — она ведь легкая. Почти невесомая. Такая тонкая, хрупкая, переломить — не заметить, и я прижимаю ее к себе, чувствуя под одеждой упругую грудь, стискиваю ладонями ягодицы, подсаживая чуть выше. Чтобы тесно. Чтобы ближе. Чтобы то расстояние, что образует одежда, показалось издевкой.
Мы падаем на постель со сбитыми покрывалами и рассыпающимися по полу пышными подушками, увлеченные только друг другом, нуждающиеся только друг в друге, и я наваливаюсь сверху, прижимая ее своим телом, коленом раздвигая ноги и придвигаясь ближе.
Тонкое кружевное белье рвется от моих порывистых движений, но мне все равно, треск расходящейся ткани не вызывает ничего, кроме легкой усмешки, не находящей выражения: я наклоняюсь к ее груди, мягко обнимая ладонью, обвожу подушечкой большого пальца набухший сосок, и отстраняюсь только за тем, чтобы задержать на ней взгляд. На распятой. Раскрытой. Принадлежащий. Спустя столько времени, снова моей, только моей. Перемежаясь с укусами, мои поцелуи спускаются ниже, и с раскрасневшейся шеи ведут цепочку до груди, по животу до иллюзорной границы, очерченной тонким кружевом. Я становлюсь на колени, медленно поднимая ее ноги к своим плечам. Касаюсь губами возле колена. Мне тяжело сдерживаться, но я сознательно держу себя на этом отдалении, и нарочито плавно, задерживаясь на каждом сантиметре кожи, стягиваю с нее последнюю лишнюю деталь одежды и останавливаюсь.
— Прогнись, — ладонь подталкивает ее под поясницу. Мне нравится, как она отзывается. Мне нравится, как с ее губ срывается мягкий стон.
Все очень тихо. Словно в тайне. Словно секрет.
И тонкие ноги в изящных узорах черной туши, заброшенные мне на плечи.
Я придвигаюсь ближе, широко раскрытой ладонью проводя по ее груди сверху вниз, продолжаю гладящее движение, чувствуя, как напрягается живот, как подаются навстречу бедра в нетерпении, но вместо продолжения — заставляю перевернуться. По темной комнате разносится звонкий шлепок. С оттягом отнимая ладонь от разом покрасневшей ягодицы, я провожу пальцами по пояснице, вверх и вниз по спине, чтобы резко убрать руку и отвесить второй шлепок. Я придерживаю ее, чтобы не пыталась отстраниться. Я удерживаю ее, не прилагая силы. Наваливаюсь снова, прикасаясь грудью к ее спине, и не спеша опускаю руку вниз, между ягодиц, бедер, пока пальцы не касаются чувствительной точки и не срывают новый стон.
— Моя... — я заставляю ее прогнуться, когда давлю другой рукой на горло, — ...только моя, — я не даю ей двинуться с места, придерживая на шею, пока пальцами оглаживаю нежные половые губы и чувствую влагу еще до того, как начинаю с чудовищной неспешностью гладить маленький бугорок клитора, — хорошая девочка, — близко. Так горячо, восхитительно влажно и одурительно близко, но я растягиваю свое удовольствие, чтобы не сорваться, не трахнуть ее просто так, без слов, без пауз. Мне нравится дрожь, которая проходит по ее бедрам, когда я плавно погружаю в нее сначала один палец, затем добавляю второй. Глубже, — давай, прогнись сильнее, — и крепче сжимаю другой рукой ее горло.
Как она подается навстречу. Как она откликается.
Настойчивые поступательные движения, кружащие голову — то, как она сжимается, когда я толкаюсь в нее пальцами, то, как она стонет на вдохе, когда я ослабляю хват на ее горле. То, по чему я так соскучился. То, чему я не смог найти замену.
Я отстраняюсь, чтобы расстегнуть пояс на джинсах, и стаскиваю их себя вместе с бельем, отрешенно отмечая, как из карманов на пол с дробным звоном сыплется мелочь, выпадает, закатываясь куда-то под кровать, зажигалка, хлопком отмечает свое приземление пачка сигарет — в конечном счете и тяжелые джинсы с клепанным поясом падают следом, а я уже прижимаюсь к своей девочке, жадно хватая ее зубами за плечо. Трогаю за украшенный татуировками бок, подталкивая к тому, чтобы она перевернулась снова на спину.
— Я так скучал, — мои пальцы оставляют на нежных бедрах отметины, когда я притягиваю ее к себе ближе. Помогаю себе рукой, направляя член в раскрытое передо мной влагалище, без стыда, без попытки закрыться руками, с той отдачей, которую я сейчас хочу от своей женщины, изящную ногу которой вновь закидываю себе на плечо и делаю первый толчок бедрами. В этот жар, в податливо расслабляющуюся мягкость ее лона, и всего нескольких быстрых движений мне хватает для того, чтобы начать терять последнее самообладание. Я погружаюсь в нее почти полностью. Почти до упора. Наклоняюсь, чтобы поцеловать в губы и прихватить зубами нижнюю.
О презервативах не вспоминаю ни я, ни она.
Мы просто отдаемся друг другу.
Я придерживаю ее под поясницу, напрягая руку, чтобы войти в нее еще глубже, насколько это возможно, потому что все подушки свалились и подложить нечего, а оторваться, отодвинуться, взять паузу и искать их в полумраке, звучит просто невыносимо. Поэтому так. Поэтому мои пальцы оставляют полосы покрасневшей кожи на ее пояснице.
Мы просто делаем то, чего давно хотели оба.
Я искал удовлетворения у многих женщин. Разного возраста, с разным телосложением, цветом волос, с разным настроением — и не находил ту, которую действительно хотел. Не только физически. Не столько физически.
Куда больше — морально.
Сколько проходит времени до того, как я, придерживая Тришу за бедра, переворачиваюсь на спину — неловко, так, что головой свисаю с кровати, не обращая на это внимания — не могу сосчитать, не хочу задумываться, мне слишком хорошо, слишком блядь хорошо от ее бедер, крепко охватывающих мои, от ее пальцев, царапающих ногтями спину, от узости и жара внутри нее. Я толкаюсь бедрами вверх, приподнимая ее за ягодицы.
— Смотри на меня, — чтобы она двигалась так. В своем темпе. В своей грации. Я глажу ее по бокам, по груди, ногам, получая от этого едва ли меньшее удовольствие, — ох, черт... — запрокидывая голову, я тихо смеюсь, а она сжимает меня внутри себя, — как же ты хороша... — и мерное движение. Вверх. Вниз. Сносит башку, срывает барьеры, накатывает волнами в горячий ком в паху.
Я не считаю, сколько поз мы меняем за эту ночь. Я не слежу за тем, куда приходятся мои поцелуи или укусы, не отдаю себе отчета в том, что она уже кончила, сжимаясь, разбиваясь на осколки в сладкой судороге, уводящей меня вслед за ней настолько стремительно и бурно, что в голову не успевает удариться даже мысль о том, что я кончаю в нее, тесно вжимаясь между бедер и в ладонях стискивая грудь. Я не считаю, сколько времени нам нужно для того, чтобы перевести дыхание и снова наброситься друг на друга голодными животными, не способными насытиться за один раз.
Я смотрю на ее спину, сжимая пальцами волосы на затылке и силой запрокидывая ее голову. Завороженно слежу за тем, как плавно погружается мой член между ее бедер и как насаживается она, подаваясь навстречу, как движется, играясь, из стороны в сторону.
Я лежу между ее ног, прихватывая губами бугорок клитора и слышу тихий всхлип от возбуждения, перелившегося через край.
И мой долгий стон, срывающийся в рык, когда ее пальцы кольцом сжимают мой член.
И ее крик, когда я наклоняю ее к столу, заставляя привстать на цыпочки, дрожать в усилии и неистово желать.
Нам обоим не хватает воздуха и не хватает сил. Мои руки блядски дрожат от напряжения, когда я поднимаюсь над ней, удерживая почти весь свой вес, а она сжимает свою руку между бедер, выгибаясь под волной нового оргазма. Она разводит тонкими пальчиками нежно-розовую кожу вульвы, открываясь передо мной, приглашая, а на моей шее темнеют следы от ее страстных укусов.
Мы засыпаем под утро.
Обессиленные.
Запыхавшиеся.
Поверх покрывала и простыни, на разворошенной постели в следах только нашей ночи.
Прижимая ее к себе, я слушаю сонное умиротворенное дыхание, пока не отключаюсь сам.
   
{she's
j u s t   m y
nightmare
i  w o k e   u p   t o}
Приподняв одну руку, я мягко погладил Тришу по голове, приминая ее взъерошенные волосы, пока не погрузил в них пальцы, ловя отдельные тонкие пряди. Вся в моих отметинах, обнаженная и беззащитная, она сонно прижимается ближе, укладываясь на моей груди, и трется щекой, словно кошка, чтобы устроиться поудобней. Я глажу ее по плечам, как карту собирая череду темно-красных пятен от засосов и укусов, и ни о чем не думаю в тот момент — мне нравится то, что я вижу, и прошлая ночь отзывается легкой волной приятного воспоминания. Она потягивается, забрасывая на меня ногу, и тянется согреться. На ее шее следы от моих рук — кажется, я был близок к тому, чтобы ее задушить. Я сглатываю, чувствуя как тяжело и неприятно опускается и поднимается кадык — возможно, она тоже пыталась. За снятыми барьерами мы снова начинали играть в свои тихие проклятые игры.
Я проваливаюсь в сон еще до того, как задумываюсь над тем, чтобы узнать, который сейчас час.
Мне кажется, что мы не можем друг от друга оторваться.
Мне кажется, что все действительно нормально.
Что все встало на свои места.
Чувствуя неясную вину и липкое объятье отвращения, я жил, как раньше, не размениваясь ни на лишние слова, ни на опрометчивые действия — подмена, брошенная в гнездо кукушкой-судьбой, вырастала ядовитым змеем, уничтожающим все в своем окружении. Доводя до края, пока я убеждено этого не замечал, закрывая глаза на то, что постепенно поднималось в полный рост и не оставляло возможности отвернуться.
В конце-концов, это тоже было в сценарии запущенного нами механизма.
Мы сами все разрушили и попытались склеить.
Мы.
Я не чувствовал своей вины ровно так же, как не чувствовал ни страха, ни сомнения, играя в «русскую рулетку» с самим собой. У меня не было в этом потребности, в моей голове никогда не существовало такой установки, я — Бог и только я могу решать, что будет происходить в моей жизни, а потому все разрушения, что прокатились ураганом за моей спиной, до определенного момента никак не обращали на себя мое внимание. Но у всего, что кажется постоянным, рано или поздно наступает конец.
У меня, обнимающего крепко спящую девушку и сонно пытающегося натянуть повыше покрывало, чтобы она не замерзла в продуваемом всеми сквозняками лофте, не было ни единой мысли, что стояла бы рядом с теми, что пришли ко мне всего несколько дней спустя. Не было и тех, что пребывали со мной с первого же дня, когда я открыл глаза в выделенной палате, а медсестра привела диагностировавшего благополучное возвращение на этот свет врача. Не было той ненависти, которую я испытывал, выходя в грязной от крови и пыли футболку из дверей госпиталя и садился в низкий спортивный автомобиль. Не было той злости, под эгидой которой я пошел участвовать в этой дебильной игре, финал которой был непредсказуем, но в тайне ожидаем каждым из зрителей.
Терзания, сопряженные с висячим замком на шкатулке Пандоры.

{m a y b e   I ' m   t h e
twisted
o n e   t h a t   s c r e w i n g   t h i s   u p
but
i   j u s t   d o n ' t   c a r e}
- - - - - - - - - - - - - - - - - - -
[20.05.2017]
внешний вид
Мне не приходится задумываться на тем, сколько сил было положено на то или иное действие, я никогда не пытался прикинуть даже ради праздного любопытства, каким уровнем удачи должен обладать человек, чтобы находиться там, где я сейчас нахожусь, и теперь, в эту самую минуту, ничего не изменилось: мне глубоко похуй на все это.
Я слишком взбешен.
Разбитые телефоны, один из которых был куплен буквально пару дней назад, разломанные вещи, уничтоженные памятные фотографии, стекло от рамок которых рассыпалось по недавно прибранному лофту, как осыпавшаяся мишура с рождественской ели, обрубленные фразы, сорванный голос и бесконечный процесс накручивания, все повышающий и повышающий обороты, срывающий резьбу с до скрежета закрученных гаек остаточного терпения, не мысли — соленая сухая выпарка на раскаленной сковороде в отчетливом ощущении абсолютной невозможности ни загасить в себе это чувство, ни развернуть его в обратную сторону.
Не квартира, а гулкая ночная станция с погашенными огнями.
Я сижу на полу, расслабленно уронив пясть поверх брошенного рядом револьвера, и пальцы редко, время от времени, судорожно сжимаются, грозя схватиться за рукоять.
Я думаю о том, что мне нужно встать. Нужно перетряхнуть плечами, выпрямиться, пройтись хотя бы из угла в угол. Включить верхний свет. Одернуть шторы, хлебнуть воды, отлить, покурить. Влажные от пота пряди на лбу, красные цифры кухонного таймера, разворошенное муравьиное логово размером со всю огромную Филадельфию, вид которой из этого гребанного окна остопиздел настолько, что хочется блевануть.
Не способный изменить болезненное, сведенное судорогой выражение лица, я усмехался сам себе, сидя в пустом лофте, накурившись так, что шум в висках перебивает свист закипевшего на электрической плите чайника, напившись, потому что мне было это нужно — и останься в этой квартире хоть немного больше алкоголя, дотяни до этого дня хоть одна бутылка, я бы не заливал ее в себя. Все бы к чертовой матери горело синим пламенем.
Из-за этого ублюдка.
Из-за этой суки.
Принадлежащая мне, она пыталась ускользнуть, пока я не видел, пока я не мог ей помешать, одернув короткий поводок, пока под бок подбился кто-то ближе.
Я трясу башкой.
Встретивший спокойным тихим утром лофт теперь преобразился практически до неузнаваемости, усеянный последствиями моих разрушений.
Моего желания уничтожать.
Передавить горло, чтобы услышать последний хрип и встретить последний угасающий взгляд блестящих от слез глаз.
Увидеть, как раскрываются в попытке поймать хоть глоток воздуха так любимые мною губы.
Почувствовать, как перестает биться жилка на такой любимой шее.
Какого блять хуя она себе позволяет.
Какого хуя она себе позволяла.
Багровая глубинная тьма с огненными проблесками раскаленных добела молний, бесконечно вязкая и до ледяной хрусткой корки кристальная, холодная, заполняет меня изнутри, не оставляя никаких барьеров — и если я держу в руках пистолет, то ничто не способно удержать меня от нажатия на курок.
Десятки SMS-сообщений, написанных, но не отправленных.
Я решил просто дождаться ее возвращения.
Я смог убедить себя в том, что мне хватит терпения удержать себя в этих стенах.
Купил сигарет, бестолку только потратив деньги. Купил какой-то еды, не бросив в рот ничего из купленного.
Она позволила себе то, на что я не давал никакого разрешения.
Она решила, что я ничего не узнаю.
Осмелела.
Может быть, это мой второй шанс.
Наверстать упущенное.
Может быть, что человек попадает в ад не за те поступки, которые совершил при жизни. Может быть, человеку уготованы вечные муки за те поступки, которые он не совершил. За те дела, которые он не смог довести до логического конца. За то, что он бросил на середине.
Может быть, это сейчас то самое время, чтобы завершить то, что я начал восемь лет назад и что по роковой случайности, отпущенное на самотек, не завершилось, а протянулось на долгие годы, преодолевая расстояния городов, домов, человеческих отношений и судеб, назревая нарывом, который нужно вскрыть, пока не стало слишком поздно — и я думаю о том, что поздно никогда не будет, что у меня всегда есть возможность опередить собственную жизнь на несколько ходов, в любой момент без спешки заскочить в последний вагон и сорвать счастливый билет, потому что я, только я имею на это право.
Я, а не она.
Мощнейший катализатор, раскрутивший маховик до свистящей опасностью скорости, повернутый рычаг и замкнутая цепь.
Мне слышно, как ударяется несколькими этажами ниже входная дверь в подъезд.
Мне слышно, как чье-то тело вынимают из петли.
Когда в дверном замке поворачивается ключ и дверь начинает плавно открываться, выпуская порыв сквозняка наружу, на лестничную площадку, я уже стою в полный рост с револьвером в руках — и только что заброшенные в барабан пули приятно оттягивают запястье вниз. Колесо вращалось все быстрее. Провода, уходящие в морозное крошево выпаренного сухого молока. Ледяной ток. Палец на курке.

     
{t h e   w o r s t
       part of all
is he
j u s t   d o n ' t   c a r e} 
В неряшливой возне теряются звуки и возгласы, бурой массой смешиваясь мешающий дышать ком посреди горла с густым кровянистым привкусом, оседающим на корне языка, и тугие в нитевой перекрут вены вбирают в себя глухой удар об погребенный под слоем пепла и мелкого мусора пол, отзываются набухшими сосудами на напряженное дыхание сквозь до скрипа стиснутые зубы, бьется вместо сердца в основании черепа секунда на минутную паузу оглушающая ненависть, сминающая самообман последних дней о терпении, об умении выжидать и держать руку на пульсе, а не на курке послушно посылающего пулю за пулей в стену пистолета с пыльным выщепом бетонной крошки и визгливым отзвуком при столкновении.
Сопротивление и вялое движение прокуренного воздуха по комнате с сорванными шторами.
Шорох черных лопастей над головой на грани слышимости.
Скрипящие детали.
Иллюзорное мерило терпения, расколовшееся вдребезги с халтурным поворотом ключа в старой замочной скважине оставляет после себя испепеляющую ненависть во взгляде и ничего кроме, не разогнать, не оттормозиться, и я не чувствую прикосновения ледяных рук, пытающихся сжать мои запястья и отвести в сторону от болезненного удара, я не чувствую тепла нависшего надо мной молодого тела в распахнутом плаще с наготой в распятии, и спотыкаюсь о собственную ярость сильнее, чем о внешние помехи. Ведет голову, как от крепкого похмелья. Ведет зрение, как от астигматизма.
Рефлекс, ставящий на карту всю будущность.
Щелчок с прокатом стальных зубцов в спаянном корпусе — слишком характерный для того, чтобы пытаться сойти за незнакомый.
Монотонный звук на одной ноте сквозь крошево осколков зубов.
Тихий качественный щелчок, выводящий восприятие на новый уровень.
Бесполое давящее ощущение и тяжесть, сбивающая крупную запястную кость.
Сквозь бесноватый угар пьянки или глубокий сон — после стольких лет я не спутаю его ни с чем.
Я никогда не забуду морозное утро после разворошенной койки с выброшенным на пол матрасом и с долгим проходом по гулкому пустому коридору в медицинский корпус; спустя несколько часов другой коридор под тот же звук на старте, как взмах гоночным шашечным флагом, выведет к безликим дверям одиночных камер и несколько дней я буду псиной тосковать по этому звуку, ожидая его во много раз сильнее, чем материнского голоса в первые годы жизни. Воспоминание откручивается назад, дергаясь и разбиваясь фоном старой, потрепанной временем пленки: очагами технических «ожогов» щелчок за щелчком на старте и финише, закрывается за спиной с той стороны дверь одиночной камеры, закрывается дверь медицинского кабинета с набившимися в белые стены охранниками при полном вооружении, закрывается дверь отсека «С», закрывается дверь — я бью с коротким замахом в лицо встрепанному кудрявому уебку, стесывая кулак о первую поросль на молодом лице; я переступаю через сплюнутый на пол в пенящейся кровью слюне коренной клык, только что покинувший десну, и брезгливо отряхиваю кулак; я показываю факт мудаку, окровавленным ртом пытающимся угрожать мне расправой, я ухожу, но знаю, что пройдет не больше минуты и я услышу уже хорошо знакомый звук за спиной, так легко сходящийся с давящей на затылок ладонью надзирателя. 
Движение черной тонкой стрелки по круглому белому циферблату, немарко светящимся в окружающей темноте, отслеживается как-то лениво и неохотно в тот момент, когда вроде бы до нуля двадцати остается не более получаса, и с последним падением стального зубца на нужное место внутри замирает стылое добела опустошение на вдохе без выдоха.
Щелчок.
Удар.
Удар.
Щелчок.
Перед глазами маревно и мутно заплясали цветные пятна.
Медленно качнув кистями рук из стороны в сторону, я чувствую, как без воли разума тонкие губы обнажают оскал.
Недостаток кислорода вызвал в мозгу серию коротких замыканий.
Кожа пристает к высохшей эмали. Втянутый сквозь зубы воздух проходит со свистом.
Чудовищный грохот наполняет притихший в опаске лофт, когда я со всей силы делаю рывок вперед и до боли выкручиваю запястья, металл цепи прокатывается вверх по цепи до стенного крепежа, но, выгнув спину в попытке подняться, [float=right][/float] я не сразу замечаю непреодолимое сопротивление, заставляющее свалиться обратно на пол с тупым стуком. Щелчок из памяти щедро отсыпает воспоминаний, каждое из которых вещает на свой лад о невозможности освободиться, но я только обдираю браслетами наручников кожу с запястий, пытаясь высвободится из стали, отвращающей, душащей в фантомном давлении чьей-то невидимой ладони на затылок в прямом указании нагнуться и не рыпаться, пока не закроется дверь одиночной камеры.
Я не сразу разбираю в том шуме, что заполняет голову дребезжащим крошевом, голос извне.
Сейчас я слышал только белую тишину на нулевом канале, тишину оглушающую и всеобъемлющую, за этими звуками, за скрежетом металла и собственным хрипом, и эта тишина, все, что осталось, все, что нашлось на задворках памяти, чужеродная гадкая тишина из закупоренной комнаты с обманчиво светлым оконным отверстием в двери, в которой нет места чему-то слишком яркому, слишком нервному, слишком спокойному, слишком громкому, тишина, собранная в изоляции из мерещащегося бормотания там, за пределами четырех плотно сжавшихся стен с никогда не гаснущим светом из часа в час, изо дня в день, из недели в неделю. Это — как контрольный в голову. Лежа лицом на асфальте, с разбитой головой и месивом вместо рта, чувствуешь, как приставляют к затылку пистолет и не глядя, загородившись рукой, выжимают курок.
В беспокойно дрожащую тишину, неустанно кривляющуюся извращенными образами, потерявшими всякую связь с прототипами пережитого времени, врезается узким лезвием надрывный женский голос. Похоже на звон битого стекла. Похоже на крик в классе, пропахшем запахом пороха. Похоже на сирены автомобилей. В медленно фокусирующемся взгляде перевернутой картой проступает тонкая, как из хрусталя выточенная, фигура.
Она врет.
Мне в лицо.
Мне.
Лопнувшие сосуды окрашивают белки глаз в красные неровные пятна: я смотрю в упор на ту, что пытается врать, почувствовав себя в самонадеянной безопасности, врубив детонатор, но не удосужившись отойти достаточно далеко, чтобы не оказаться зацепленной взрывом, но не вижу ничего, кроме мазутного пятна на периферии зрения.
Все ее требования — монотонный щелчок за спиной, от которого сводит судорогой скулы.
Любой сердечник можно запросто ухватить изношенными истертыми пальцами — вывернуть, выкрутить, швырнуть без замаха в мусорный бак с дробным стуком о железные стенки до дна, но только тишина совсем как раньше, цикличное hello на заблокированном экране, расставленный наугад кромешный аут в окончание дня с пульсирующей усталостью глубоко под висками, не имеющий никакого отношения к воле выбор варианта из десятка возможных пальцем в небо без отчетности перед самим собой, осыпающаяся крошка дерьмового покрытия из-под ног на крыше двадцатого этажа ответом на задумчиво поставленное «прыгать или не прыгать», оплетенное со всех сторон шипящими проводами с разрезами на резиновых предохранителей, давным-давно принятое решение отсекает ледяной водой по горлу под кадыком, стены города широко распахивают объятья горьким дымным утром и сумеречной полночью над краем пропасти, смирение сознания, растягивающееся больше, чем на несколько суток тайм-аута в не своей игре, альтернатива без возможности выбирать и спорить, передвигая фишки по наспех расчерченным полям, но тишина настолько знакомо, настолько private, настолько сухим равнодушием сдергивает медную проволоку в нервной белесой оплетке и тогда уже ничего не способно показаться настолько же похожим, ничто не встанет настолько же ясно и с четким контуром перед глазами в полный рост, потому что обмануть мозг можно, но подсознание всегда продолжает диктовать свои условия и расстановку приоритетов — и если выбор стоит между женщиной, девушкой, девочкой, так отчаянно хватающейся за малейшую возможность продлить свою жизнь еще на несколько минут и между чудовищно четким осознанием вины с брошенными поверх захлопнутой крышки ноутбука доказательствами на распечатке со старого принтера, то это не выбор и даже не альтернативное решение. Это — поочередно зафиксированные события.
— Я вижу шлюху.
Сцеженной ненавистью сквозь зубы слова нарушают провисшую между нами тишину на несколько тягучих мгновений.

     
{b u t   t h e   w o r s t
       part of all
is she
r e a l l y    d o n ' t    g i v e     a    s h i t} 

— Ты шлюха! — ору я во все горло так, что усталые серые стекла отзываются недовольным гулом и по лофту, где все еще мало мебели, где в стенах зияют пустоты и затянутые темнотой щели в руку толщиной, пробегает взволнованное надсадное эхо.
Я рычу в ее сторону и чувствую, как саднит голосовые связки.
В этом рыке — ни слова, ни постороннего звука, концентрированные эмоции на обнаженных клыках и зло сощуренных глазах.
— Ебанная шваль! Блядь! Я нахуй переломаю тебе все сраные кости! — у меня нет барьеров. Нет ограничений. Нет на периферии сознания вставшего в неактивную позицию звонкого тумблера — во мне только выкрученные докрасна счетчики с трещинами от напряжения да упрямое и неопровержимое, как пуля в виске, желание уничтожить все, что связано с этой женщиной. Все, что не принадлежит мне. Все, что заплевано, измарано, вывернуто — я вновь выворачиваю свои запястья до боли, которую на замечаю, до хруста, который не слышу, и пытаюсь встать, чтобы ни одна из моих угроз не хлопнула вхолостую, неспособная претвориться в действительность, — ебаться захотела?!
Я смотрю на нее.
В глаза, в которых больше не вижу свою собственность: я не вижу той покорности, которая мне нужна, я не вижу того страха, к которому привык, я не вижу подчинения на изломе с мелкой искрой навзрыд, и это удар за ударом накрывает меня оглушающей, ослепляющей волной ярости, под которой теряется боль от ссаженной на запястьях кожи и впившееся в ступню битое стекло, когда я резко упираю ногу в пол, пытаясь подняться, под которой затихают все слова, что она пытается до меня донести, весь смысл, которым она обличает свои попытки оправдаться, признавая за каждым произнесенным звуком мою правоту и подкрепляя ледяными уколами в барьеры рассудка уверенность в том, что этим же часом я во что бы то ни стало положу конец всему этому блядству, которое она посмела себе позволять в то время, пока я валялся на гребанной койке под приборами искусственного жизнеобеспечения, пока в моем горле торчала трубка, заставляющая легкие качать воздух, пока одна капельница заменялась на новую, она, эта сука, пригревшаяся на чужой груди, раздвигала ноги перед ублюдками, раздевавшими ее, смотревшими на нее, трогающими ее, и кажется, что я не кричу ей в ответ слов, не рычу больше: я реву во все горло выкрученную до критических отметок ненависть, поминутно, ежесекундно собиравшуюся во мне в единственное добела раскаленное желание — уничтожать.
Если бы сейчас она оказалась рядом, я перегрыз бы тонкое горло собственными зубами, чувствуя, как рот заливает горячая кровь, тупой пульсацией бьющая из вывернутой артерии, и смотрел бы, смотрел не отрываясь на то, как она захлебывается своим гнилым враньем. Как медленно закатываются стекленеющие глаза. Как показывается бледнеющий язык, прикасаясь к посеревшим губам в последней попытке что-то сказать. Как поднимаются изломанные руки с беспомощным стремлении отстраниться, защитить себя.
Как она умирает.
Умирает.
Умирает.
В моих глазах, глубоко запавших за недели без нормального сна, на сигаретах, наркотиках и алкоголе, в болезненных синяках, мешками собравшимися под веками, только пустота и бешенство. На одурительном градусе кипения разрывающие сетку красных капилляров заволакивают, не оставляя ничего под собой, не позволяя быть ничему кроме себя, рассредоточение понимания сошлось в одну ослепительно острую точку и ищет разрыва.
Пустота, потому что кроме испепеляющего желания убить в искореженной похмельем и жестким отходняком голове не осталось больше ничего.
Бешенство, наверное, потому же.
Тонкие, в наркоманскую нить, губы дрожат.
Лицо, как на могильную доску.
Стучит в висках.
Мне плевать, во что она одета. В платье ли, нагая, изрезанная плетью, изломанная — я не вижу ее так, как видел раньше, и во всем том образе, что встревоженно замирает на расстоянии, с которого не достать даже в самом калечащем себя рывке, нет ничего, что смогло бы вызвать хоть какой-то отзвук, отличный от надсадного дрожания ярости внутри. Плевать, что она дрожит, что боится по-настоящему — она ДОЛЖНА меня бояться и от этого железного указания «на место» становится в разы паскудней.
Рвало, выло загрудинной глубокой болью на разрыв так, что хоть себя грызи, с собой борись, а все равно до утра заперт безвылазно в собственном сознании без права освободиться от сдавливающей ребра тяжести и только с ледяным водянистым рассветом удастся выглянуть из собственной темницы и отвлечься от развязанной против себя войны, длящейся от самого заката — так я проживал последние месяцы, предчувствуя дурное, так я засыпал в тишине и просыпался в одурительном грохоте, раскалывающем голову изнутри, от этого я скрывался под алкогольным опьянением и наркотическим дурманом, нехитро скрашивая новые стены старой камеры.
Ее чуть хрипловатый, в легкой нежной романтике полусонный голос, раскрасневшиеся щеки на бледном и слишком худом — слишком много переживаний свалилось на хрупкие плечи за последнее время — лица, глубокая тень под глазами и без слез вздрагивающие ресницы. В последний раз я запомнил ее именно такой — до каждой тонкой птичьей косточки, что встала в горле, не продохнуть, не выкашлять, в каждом вдохновенном и чуть болезненном движении с дымным следом от прозрачной кожи, рассеянными словами невпопад.
В синяках и кровоподтеках.
Дернуло же меня тогда сказать «люблю».
Мудак.
По пьяни и обкурке чего только не скажешь, сраный спаситель с терпением на поколение.
Сентиментальность, как у школьницы.
— Ключи. Быстро.
Смотрите все, смотрите внимательно, как на ваших глазах раздирают искренность.
Как рушится все, что казалось надежной защитой.
All included, малышка.
Я говорю, выгоняя тебя в дождь «отъебись от меня».
У нее дрожат губы, а мне плевать.
— Сюда, шлюха, — со злостью выплюнутые слова хрустят на зубах.