x x x after everything i witnessed
after all of these decisions x x x

Звонит телефон.
Снова.
Повторяется.
Звонок.
— Ты выключил газ на кухне?
Прокручивается в обратной перемотке волнообразными искажениями, помехами, дребезгом.
— Ты убил президента?
Изворачивается наизнанку.
— Ты купил зубочистки?
Как в прошлый раз по нотам наоборот винтом закручивающееся у основания черепа мутное маятное ощущение неправильности, болезненности, раздробленности происходящего поступательными рывками на чет-нечет затягивается тугим жгутом по горлу, перекрывая возможность — желание — сделать вдох, постыло, зябко до дрожи от затылка до почерневших пальцев, сворачивается в гортани добела раскаленным, душно давящим копотью, вытащить, вывернуть, засунуть два пальца по корню языка и над раковиной под треск старого разбитого зеркала, осыпающегося кафеля, скрипящего под пальцами глянцевого покрытия керамической чаши, с ледяной водой на затылок потоком по одной тяжелой капле, сквозь нарастающий разлагающий надсадный звон глубоко изнутри головы.
— Ты живешь здесь?
— Да.
— Это твой дом?
— Нет.
— Если ты не выключишь газ, то после первого же щелчка твоей любимой пластиковой зажигалки ядовитого розового цвета ценой за бакс семьдесят весь дом взлетит на воздух.
Звонит телефон.
— Смерть наступит через пять…
Я закрываю глаза и прижимаю ладонями веки.
— Пять, четыре…
Я запрокидываю голову назад и чувствую как по осколкам внутри гортани вверх вдоль стенок происходит медленное движение.
— Четыре, три…
Пепел с самокрутки лениво рассыпается по пыльному полу.
Меня зовут Трой.
Трой Лэйхи.
Обведи это маркером на могильном камне поверх красной краски, плевков, сигаретных ожогов и следов от рифленых подошв, облей шампанским, принеси цветы, оставь автограф, налепи жвачку с классическим вкусом bubble gum, посмотри, как прочно стоит мой мир, наклей стикер, сделай селфи, сядь сверху, взведи курок, проникнись, пойми, что чувство внутри тебя — это зависить, наложи на себя руки, загони патрон в магазин, укради газировку, выбери сегодня в прокате фильм с дебильной концовкой и ненавистными тебе актерами, закрой глаза, открой рот, посмотри на себя в зеркало, разрежь газовый баллон перочинным ножом, брось банку с бензином в разложенный посреди комнаты костер, посмотри на себя, проверь себя, шагни с крыши, сделай нырок в прорубь промерзшего до дна озера, все, что ты можешь — подражать, повторять, имитировать, ты — человеческая слабость, ты — задушенное на первом слоге слово в середине ночного эфира, собери пули по краю полигона, включи в своей школе пожарную тревогу, закрой окно, подопри дверь шкафом, нажми на спусковой крючок, все, что ты услышишь — телефонный звонок.
Меня зовут Уэсли.
Уэсли Страуд.
И когда звонит телефон, я поднимаю трубку.
   
Я все еще сижу на таблетках — не забудьте, их нельзя принимать с алкоголем и наркотиками, печень может не выдержать — и практически не сплю. Мне все еще нужно отчитываться перед больницей и страховщиками — не выходите из дома надолго и не оставайтесь без присмотра — и не сидеть на подоконнике, свесив ноги вниз с девятого этажа, погрязшего под тяжестью практически заброшенного лофта. Я должен отвечать на звонки от Циссы — я забочусь о тебе не из жалости — и не пытаться выкрутить воду в ванной на полную. Шрамы, оставшиеся после операции, после выстрелов, после неудавшегося концерта и реанимации — болят. Терпимо. Не страшно. Я все еще не испытываю желания появляться «дома», из которого накануне выкинул все женские вещи, но Цисса настаивает на том, что такому месту не стоит пропадать. В конце-концов, я всрал в него практически все деньги с первого альбома. В конце-концов, все в нем довольно неплохо начиналось. Теперь она хочет заняться ремонтом, хочет, чтобы лофт снова стал нормальным пригодным для жизни местом, она зачем-то ввязывается в эту чертову кабалу, до которой мне нет никакого дела — я ночую в притоне, на продавленном матрасе в квартире сестры, в гостях у Зи или на скамейке возле Burger King, выкуривая по пачке в час и запивая отвратительный привкус канцерогенов на языке дешевым разбавленным пивом. Она считает, что мне нужна моральная поддержка. Я рассказываю. Черная вода поднимается по пояс — как много скелетов может вместить в себя этот шкаф? Она слушает. Черная вода захлестывает ледяной волной по плечи — как много секретов ты сможешь выдержать? Я смеюсь. Черная вода отсекает по горлу. Вот и вся история. Вот и все решения. Сколько проходит времени с момента этого откровения посреди наполовину разрушенного лофта и до того взрыва, оглушительным грохотом накрывающего окрестности? Я стою посреди пустой комнаты, а мир вокруг дребезжит от новостей и обличений. Я стою посреди комнаты с черными от копоти стенами и закуриваю косяк, а там, за двойными дверями, черные буквы со страниц интернет-статей громко спрашивают у этого мира: «готовы ли вы жить в одном доме, на одной улице, в одном городе с террористом?». Я оборачиваюсь на чьи-то шаги из-за угла, а мир сворачивается в спираль, готовую выстрелить в любое мгновение: «вы готовы узнать его имя и вспомнить о том, что произошло?». Ты готов взять на себя все эти жертвы? Ты готов почувствовать запах пороха? Ты готов попробовать на вкус чужую кровь? Ты готов к ценам на детские гробы? Ты готов сходить на похороны? Ты готов поднять против другого оружие? Что ты знаешь? Что ты сделаешь? Я открываю глаза и беру телефонную трубку: а теперь скажи мне, сколько в тебе силы, если ты не можешь ничего из этого? Наслаждайся своей жизнью, пока можешь. Придумай ей вкус, раз своего она не имеет. Давай. Пристрели президента. Давай. Щелкни розовой зажигалкой.
«А что, если вы не сможете выделить преступника в толпе, потому что он также молод и симпатичен, полон сил?»
Я возвращаюсь в лофт на следующий день.
Там, в газетах, в телевизоре, в интернете, звучат крики, выстрелы и слезливые интервью.
Я останавливаюсь у подъезда и закуриваю очередную.
Там, в маленьких городах и огромных мегаполисах, пульсирует недовольство неравнодушных и восторги причастных. Мечтателей, не выходящих месяцами из своих домов. Тех, кто планировали, но не решились осуществить.
В этом районе, как обычно, тихо и пыльно. Кажется, что и земля, и скамейка возле входа, и припаркованные тачки разной степени дороговизны, все затянуто какой-то пепельной дымкой. Возможно, это все еще шалит мое зрение. Возможно, черно-белый мир, вырезанный из чьих-то хроник, сейчас кажется мне более приятным, чем то, что происходит вокруг и на что я никак не могу повлиять.
Что я чувствую?
Несколько часов назад я шел по городскому парку, не разбирая дороги, лишь бы куда-то идти, лишь бы двигаться, что-то делать, бестолково перемещаться вперед — и в этот самый момент какие-то люди в Милуоки открывали на новостном сайте разорвавшуюся с яркостью ядерной боеголовки новость, обнажающей правду сегодняшнего дня и событий почти что десятилетней давности.
Это похоже на  р а в н о д у ш и е.
Несколько минут назад я зашел в круглосуточный магазин, в который раньше наведывался практически каждый вечер за очередным набором бесполезной херни, которой вечно не хватает для полноценного существования, стоял на кассе, смотрел на никому не нужные туристические открытки с лучшими видами Филадельфии — и в этот самый момент какая-то женщина в Литл-Роке хваталась за сердце от разрывающего изнутри истерического крика, вспоминая, из-за кого ее сын в тот день не вернулся из школы.
Это похоже на  л ю б о п ы т с т в о.
Я бросаю сигарету в сторону давно загнувшейся клумбы. захожу в подъезд со следами краски, медленно, по лестнице поднимаюсь на свой этаж — последствия растянувшегося на недели отпуска на больничной койке после шести огнестрельных попаданий отзываются удушьем, сдавленным дыханием, мгновенно накатывающей усталости и головокружением. Возможно, действительно не стоило мешать таблетки с алкоголем. Возможно, действительно стоило воздержаться от наркоты. Когда я поднимаюсь на последний этаж, весь отданный по пустующий изнутри лофт, больше всего теперь напоминающий скорлупу выеденного яйца, кто-то по радио громко заявляет о недопустимости повторения тех событий. С такой высокопарностью можно говорить о политической обстановке в стране. С такими громкими заявлениями можно выступать на тему смерти очередного президента. Но сегодня — сейчас — в этот самый момент они все, находящиеся где-то там, за широтой обзора, с жадностью обсасывают сахарную кость, поданную под изысканной приправой, вожделенной каждым журналистом в мире: «детские смерти». Я смотрю в одну точку перед собой и задумываюсь: а смотрит ли сейчас новости Хокли? Как он к этому относится? Как ему — событие, которое не вызывает у нас двоих хоть сколько-нибудь ярких эмоций за давностью лет, будоражит общественность уже во второй раз?
Дверь в лофт облита красной краской.
Как надгробие над пустой могилой на городском кладбище Литл-Рока.
Как дом моей матери и ее ублюдка-муженька.
Стены в общем коридоре исписаны граффити, в которых хвалебное густо перемешивается с оскорбительным.
Это похоже на  у ч а с т и е.
Еще этажом ниже все нормально, все выглядит так же, как вчера, как несколько недель назад, как выглядело, должно быть, месяц назад, когда меня только паковали в машину экстренной помощи и везли в реанимацию: но сегодня что-то изменилось. Новость проросла в чьих-то головах. Кто-то принес банку краски под цвет крови — дверь теперь придется менять, я прекрасно знаю, что эта гребанная краска не стирается никакими усилиями, мать в свое время вынуждена была менять всю обшивку на крыльце и доме, чтобы скрыть следы чьей-то ненависти. Стены общего коридора придется закрашивать вторым слоем. В этом доме вообще есть коммунальные службы? Я закуриваю прямо в подъезде. Может, это сделал кто-то из соседей. Может, кто-то специально устроил расследование на каком-нибудь форуме, чтобы узнать мой адрес. Может, это сделала Цисса, чтобы я согласился на ремонт. Может, это я обдолбался настолько, что нихрена не помню.
Все повторяется.
Меняется только окружение.
Но даже люди остаются все теми же.
Все так же звонит телефон.
Я задумываюсь над тем, что можно зайти в гости к соседке —
ты видела выпуск новостей?
как ты на это смотришь?
как тебе новый дизайн моей двери?
как думаешь, куда на самом деле пропал твой отчим?
— но вместо этого закуриваю в общем коридоре и отпираю дверь своим ключом. В лофте темно. Холодно. Пусто. Добро пожаловать на темную сторону луны — чувствуйте себя как дома. В синяках у меня под глазами можно похоронить несколько довольно неплохих биржевых брокеров со всеми их костюмами и запонками. Я включаю верхний свет. За месяц отсутствия удалось сэкономить неебическое количество денег на электроэнергию. Беру со стола пепельницу, падаю на диван, забывая по привычке закрыть разукрашенную кровавыми цветами входную дверь, закидываю ноги на подлокотник. Где-то в мире произносятся слова ярости и сочувствия. Где-то — занимается калифорнийской пожар в сердцах и умах. Я стряхиваю пепел мимо, на пол, и пялюсь без интереса в выключенный телевизор. Сейчас, какой канал на включи, в бегущей строке будет одно и то же.
21:30. BBC. Откройте для себя новые культуры.
22:00. CW. Не пропустите новый выпуск «Топ-модель по-американски».
22:30. NBC2. Прослушайте прогноз погоды в Юго-Западной Флориде.
Безликий диктор монотонно зачитывает краткую новостную выжимку с выключенного экрана, больше похожего на старое, темное зеркало, и я отворачиваюсь в сторону открытого со вчерашнего дня окна. Мне плевать. Все это происходит уже без моего участия — я только раскрутил маховик.
[icon]https://i.imgur.com/AhLKmsC.png[/icon]

But the system is done  for
i f   y o u   l i s t e n   h e r e   c l o s e l y
there's a knock at your front door

В прозрачном мире медленно, ни от кого не таясь и не пугаясь громких звуков, резких действий, вибрации, мелькающего света, лениво проплывают быстро гаснущие вспышки человеческих эмоций, сменяют одно другое громкие постельные высказывания и призывы с деревянных табличек на очередном митинге, растворяются в бесцветии размашистые граффити, соскобленные с обшарпанных стен, возникают, чтобы исчезнуть спустя мгновение, обещания и пожелания, приветствия и прощания, рассеивают, разгоняя вокруг себя, молочное марево неловко мерцающие неоновые вывески, оставшиеся позади на сотни миль, зацикливается голос диктора на радио, повторяется одна и та же фраза в припеве, какая-то женщина судорожно набирает номер спасателей с мобильного телефона, какой-то мужчина открывает на кухне газ и напевает детскую песенку из лучшего сборника колыбельных современности, вздрагивают от иллюзорного подводного волнения оттопыренные хвосты электронных адресов и сокращенных ссылок, рассыпается, мозаисто дробясь в неровном блеклом свету, загруженное кем-то изображение с романтичной подписью, идеология убийц, восхваление преступников, письмо за письмом, послание за посланием на адрес Ричарда Рамиреза, третья камера слева, с хлопком жвачки лопается воздушный поцелуй помады ярко-фиолетового цвета, падающей каплями на черные комья собравшихся у дна водорослей, линия жизни вторит пульсации выстроенного маршрута в круглосуточном такси, боль, неловкая, нескладная, в мерном спокойствии погружается под стеклянную пленку с зеркальным отблеском стерильного света в потолок, зарывается в соленую истому расколотого на острые брызги электрического тока, передается, раскручивается, выпрямляется совместное напряжение, помогающее одному сделать шаг, другому — смириться с неразрушимым состоянием покоя, прикованным к одному месту под толщей воды, на белой снежной целине остается след от десятка ног и одного железного прута, к которому примерзают, оставляя обрывки кожи, обнаженные пальцы.
Ты — всего лишь оболочка для собственных кошмаров.
Незавидная.
Не прочная.
Можно сказать — временная.
Достаточно подождать несколько часов и голова снова придет в порядок. Таблетки отпустят, дышать станет неприятнее, но на порядок легче, и не придется пытаться склеить собственный поток мыслей из разбитой римской мозаики во что-то цельное. Всего каких-то пара часов, в самом деле, достаточно остановиться и переждать это время. Взять телефонную трубку. Ответить хрипло, басовито на голос с той стороны. Но вглядываться в зеркальную острую кайму иссушенного пространства всегда казалось более увлекательным.
Поэтому я неотрывно смотрю в погасший месяц назад экран телевизора и делаю вид, что не слышу, как открывается дверь.
Воровать здесь нечего: все более-менее ценные вещи либо успела спасти Цисса, либо я давно вышвырнул прямо из того открытого нараспашку окна, один черт, повезло, что не сгорело синим пламенем и то только потому, что в тот момент, когда было настроение спалить ко всем чертям лофт вместе с домом, не нашлось ни одной рабочей зажигалки. Убивать здесь было некого: всего пара часов и я прекрасно справлюсь с этим сам. Оставьте свои наилучшие пожелания там, на коврике. Если нет коврика, то оставьте на пороге. Если порог уже успели сбить, бросьте, куда придется.
Костяшки пальцев стучат с обратной стороны двери.
Здесь. Внутри. По стене со следами недавнего погрома.
Я не могу понять, рад ли слышать этот голос — и способен ли сейчас в принципе чему-то радоваться.
Но присутствие живого человека оказывается неожиданно приятным дополнением к сквозняку и вони краски, успевшей пробраться из коридора в лофт и медленно растекающейся по всем доступным ей теперь областям. Скоро нельзя будет войти в туалет, чтобы не заложило нос.
Молчаливый кивок, который едва ли можно заметить со стороны двери, должен был обозначить приветствие.
Давно не виделись. А я хотел зайти в гости, представляешь?
Бледный и тощий — лестное определение тому, что несколько часов назад я видел в витрине закрытого на инвентаризацию магазина. Но, с другой стороны, и довольно исчерпывающее. Мне нравится Рут — она говорит прямо. Еще на пороге городской больницы, не отходя далеко от своей тачки Цисса заявила, что я выгляжу довольно неплохо, еще неделька отдыха и все станет совсем прекрасно, лучше, чем раньше, а Рут — Рут вваливается в мою квартиру и заявляет, что в суровой реальности вымороженной насквозь квартиры выгляжу я не лучше куска подзаборного дерьма и, черт возьми, она права как никогда.
— Шесть пулевых, — я смотрю на свое отвратительно выглядящее отражение в пустом телевизионном экране и слышу звуки стрельбы там, за миллионами проводов, за сотнями кодировок, спутник, антенна, отдача, прием, слепящая вспышка фотоаппарата вскрывает сетчатку на излете — надень шарф, на улице холодно, затянулась зима как узел на блесне, надень шарф, запахну куртку — мельком выхватывая смазанный кадр с выкрученной резкостью, дробится, зернится — какого черта тебе здесь нужно —многоцветным шумом, белое, черное, свет, тень, сухая газетная выжимка подоткнута в оконную раму с той стороны на девятом этаже, скрипит лестница немедленной эвакуации с осыпающейся красной краской — не выходи из дома, закрой эту ебанную дверь — в мелкую растертую пыль, мечет разрезами вечернего света по гулкой тишине над ночными рельсами лихорадочное мелькание, вспарывающего рассеченные фигуры, сгорбленные к протертым до обнаженного пластика сиденьям — не закрывай глаза — пуля выбивает бетонную крошку с тонкой дрожащей искрой, сигаретный ожог на тыльной стороне ладони трескается с каплями лимфы, застывающей уродливыми желтыми наростами, час в час, шаг в шаг, игла раздвигает кожную, мышечную ткань, входит в вену, контакты искрят — зачем ты поднес зажигалку к осиному гнезду? — и давит изнутри на затылок, мир сокращается, пульсирует, воет, гудят провода и напряженные глотки — зачем ты выкрутил полную громкость? — скоро все замкнется к чертовой матери и рассыпется всполохом искр по головам, скоро выключат свет на долгий перебой — зачем ты столкнул толстяка под поезд? — и какая-то католическая монашка в длинной рясе посреди байкерского клуба в этой темноте широко раздвинет тонкие ноги — ты доволен тем, что получилось? Я складываю левой рукой «пистолет» и несколько раз качаю запястьем из стороны в сторону, направляя пальцы в потолок. Да, мало чему здесь можно завидовать. На гаражной распродаже лот недельной комы не уйдет даже с доплатой. Может, подарок на Рождество? Может, передарите его своей теще? Эй, а как на счет того, чтобы разделить это на каком-нибудь семейном вечере с теми людьми, которых вы искренне ненавидите примерно с трех лет?
— Давно не виделись, — я запрокидываю голову назад, обличая раннюю мысль в слова. Обросшие волосы тошно лезут в лицо, прилипая к холодной испарине — не мешай таблетки с алкоголем — обожженное сигаретами горло неприятно саднит — ты слышишь? — впалые скулы снова ощущается так, словно набили разбухшей от воды деревянной крошкой. Мерзостное ощущение бессилия. Я смотрю снизу вверх на замершую в дверном проеме девчонку и пытаюсь вспомнить, когда такое было в последний раз. Пытаюсь прикинуть, как сильно она успела измениться за это время. Как долго сходили побои. Как долго она возвращала себе этот вид.
Отчим-мудак — не редкость в нашем мире.
Посмотри по сторонам, ткни наугад в пятерых — я уверен, большая часть окажется кончеными обсосками.
Несколько лет назад мой собственный отчим наставил на меня ствол дробовика и посоветовал сваливать с участка, пока палец на курке не дрогнул и два ствола не организовали на обшарпанном крыльце старого дома свежее тело. Много раньше он пытался поднимать на меня руку, а потом резко стал чертовски занятым человеком: днем орал на мать, ночью трахал ее так, что дрожали стены, и хоть кто-то был в этом доме счастлив.
Сколько надо сделать дерьма, чтобы кто-то захотел сунуть ствол тебе в задницу?
Сколько надо подобрать гильз после того, как человек перестанет хрипеть и цепляться за свою бестолковую жизнь?
Я прикидываю в уме: шести может оказаться недостаточно.
Я поправляю сам себя: но иногда хватает и двух.
— Если за ним надо куда-то тащиться, то нахуй, — короткий, ленивый взмах рукой, — я пас.
Кто-то нажал на кнопку.
Повернул рычаг.
Вдавил тумблер.
Я переворачиваюсь так, чтобы лечь локтями на подлокотник дивана, но при этом никак не оспорить свое нежелание вставать в принципе:
— Как тебе вид? — ее двери тоже досталось: было бы, конечно, за что трястись, не сожгли и на том спасибо, вот и все слова сочувствия и поддержки со стороны человека, испытывающего стойкое чувство дежавю. Люди, которыми движут месть и жажда справедливости, редко перед чем-то останавливаются. Это они, гребанные правдорубы, прыгают под идущий по площади танк. Это они устраивают пикет в защиту одного и уничтожение другого. И черта с два ты сможешь придумать, чем им ответить. Я усмехаюсь как-то по-болезненному скверно, когда замечаю на руках у девушки брызги краски. Смыть, что ли, пыталась? Не понравилось современное искусство? А мне теперь с этим жить и радоваться, и хрен знает когда это закончится — можно, наверное, перебраться жить к сестре на старый диван с клопами и наркоманскими прибаутками, да только тогда скорый поезд фатальных разрушений доставит меня на один этаж ниже приемного отделения городского госпиталя. Год назад я там работал. Коридоры покажутся знакомыми. Полы — все так же в плитке, чтобы легко можно было смыть кровь, слизь и прочее многообразие посмертных выделений после очередного вскрытия, — уверен, миссис Риос в восторге. Она все еще смотрит круглосуточно новостные каналы?
Между нами — от силы пара лет разницы и один этаж жилого промежутка.
Живем в одном гетто. Общаемся в похожих кругах.
А так посмотреть — небо и земля. Да что там, она и на своего братца похожа-то никогда не была, о чем говорить.
В прозрачной воде медленно, одна за другой скрываются поплавки чьих-то голос, стеклянный отрез поднимается выше и замирает, отсекая обрывки фраз, стонов, охов, причитаний, и поверх — разливается тишина. Телевизор выключен. Провода смотаны, какие-то повреждены.
— Не стой там, — я снова машу рукой вверх-вниз, никак не помогая определиться с направлением движения, — и закрой дверь, хрен знает, что еще придумает припереться, — может, толпа с факелами. Может, толпа с цветами. Сейчас может произойти все, что угодно, и этому я нихрена не удивлюсь: если все в этой чертовой жизни решило повториться, то теперь игра будет идти по моим правилам. Как бы самонадеянно это не звучало. Как бы громко не били падающие на асфальт гильзы, — эй. Там в холодильнике пиво и таблетки на столе, — я заваливаюсь обратно спиной на диван, вдавливая голову в подлокотник, — типа, массированные антибиотики.
[icon]https://i.imgur.com/AhLKmsC.png[/icon]

Не наступай на трещину.
Не то матери сломает спину.
Я провожаю Рут пустым взглядом до движения двери, открыть-закрыть, отсвет красной краски бьет по воспаленным капиллярам на долю секунды, но этого хватает, чтобы сдавило в переносице. Это — точно холод муторного предела существования, внезапно подскакивающий от желудка до горла сотней лет превосходного бездействия со всеми религиозными шутками да прибаутками вместе взятыми, накатывает исподволь, без разгона, посреди ночи или посреди обычного скудного на события дня не сбавляя оборотов, на полной скорости, раскрученным до визга маховиком, как смерть в самый неподходящий момент в центре оживленной улицы или на концерте с сотней людей под открытым небом, какое же дерьмо, какое же гребанное дерьмо, шлейфом поросячий цвет тянутся за закрывающейся дверью, доносятся быстрые, торопливые шаги вниз по лестнице, проникает в прошитую насквозь сквозняками квартиру легкий запах химических очистительных средств и характерная вонь краски, которой коммунальные службы каждую весну возвращают благородный вид всем причастным заборам на свете. Я закрываю глаза ладонями и сжимаю зубы. Пуля беззвучно входит в плоть — спокойно, размеренно, без предупреждения, страшного грохота пиротехники, визга металла, никаких спецэффектов, жизнь снимает охренительно скучные режиссер на съемную камеру за двадцать баксов в сутки. Тупой удар, словно задел обеденный стол. Как-то неловко. Не аккуратно. Останется синяк. Потом — осторожно, но уверенно, проступает ледяное ощущение ожога. Ноги перестают слушаться. Губы немеют, как от хорошего наркоза в кресле дантиста. Животный испуг сменяет непонимание. Убивать легко. Легче, чем кажется на первый взгляд. Тяжело — терзать. Тяжело — умышленно причинять боль. А убивать — легко. Только нажать на спусковой крючок и почувствовать отдачу по руке. Вот и все. Дело сделано. Вот ваш чек.
Дверь открывается.
Привет. Как твои дела, Тиана? Как твоя лягушачья шкурка? Где твой принц?
Кажется, что я чего-то избегаю.
Кажется, что она чего-то недоговаривает.
— Господин проставляется, раз такие дела, — от вида еды тошнит. Я делаю широкий жест рукой в сторону стола, но стараюсь не смотреть на контейнер с тако, игривым краем выглянувший из шуршащего пакета с принтом очередной закусочной с исключительно традиционным меню. 
Усмешка криво появляется на худом лице.
Хотел бы я посмотреть на тех малолеток. Может, им уже лет по сорок. Может, это они лазят в интернет под родительским контролем и исподволь читают статью в Wikipedia. Может, это они оставляют уточняющие правки, словно сами были участниками древних, почти как отмена рабства, событий.
Я отрицательно качаю головой по широкой амплитуде:
— В любом случае, и у тех, и у других, есть какое-то чувство стиля, huh.
Рут можно было рассказать многое — к какому дерьму она не подготовлена?
Рут могла рассказать мне многое — разве я что-нибудь вообще запомню?
Так и общались.
Обсасывали тухлые кости.
— Да, бля, пожалуй да, — в какой-то момент мне еще было интересно: а все-таки, почему мисс Риос? Что вообще связывает мексиканскую старуху с сотней детей и внуков на этой земле с такой бабой, как Зи? Не родственники они, точно. Не коллеги по работе. На сиськи Зи не поведется разве что слепой — и мисс Риос. Так с чего бы? В какой-то момент я еще думал о том, что мисс Риос как две капли воды похожа на миссис Свон с ее миллионом дохлых кошек в однокомнатной квартире, разве что одна черная, другая седая как забытая пепельница — и, наверное, Рут здорово повезло, что живет она с мексиканской бабкой, а не чокнутой кошатницей, и в приличном доме, а не в гребанной коммуналке с наркоманом на каждом этаже. «Нормальный дом» криво выбивается из мысленного потока — теперь у нас такие наскальные росписи в коридоре, что находимся в шаге от того притона.
Рут бормочет себе под нос.
Были ночи, когда она приходила только для того, чтобы молчать.
Были — только для того, чтобы поговорить.
Мы сидели возле того самого окна нараспашку, смотрели на бесконечный город и говорили. И молчали. Пожалуй, это действительно было лучшее, что происходило за долгое время ночами. По крайней мере, это в чем-то было более правильным. И сейчас я слушаю ее бормотание, практически забывая, как приставил пистолет к своему виску несколько часов назад. Как положил палец на спусковой крючок. Как это просто.
— Это охренеть как мило с твоей стороны, — с легкой толикой сарказма вторю я и закидываю таблетки по горлу, не запивая, — но двум смертям не бывать, — и если бы я мог легко вскочить с дивана — я бы это сделал. Вместо этого я тяжело, болезненно поднимаюсь на ноги, ставя босые ступни на ледяной пол, с трудом выпрямляюсь, чувствуя, как тянет, давит внутри. Время не всегда и не всех лечит, — че, мужик попался стремный? — я оборачиваюсь, чтобы поймать Рут краем взгляда, — ну пиздец как сочувствую, — «чьих тут только пальчиков нет». Сколько народу прошло через этот лофт — не сосчитать даже в приступе ОКР. Даже в очень ядреном приступе. Я кое-как передвигаю ноги в сторону кухни, достаю себе пиво, сбиваю крышку об край стола.
— И не такое бывало, — не помню, рассказывал ли я ей, в каком состоянии явился на собственную свадьбу. Свадьбу. На секунду меня перекашивает так, будто в глаза шарахнули перцовым баллоном — память радостно забрасывает воспоминаниями, стоит о них заикнуться хоть мельком, и вот уже заныло в подреберье, вот уже хоть в петлю, хоть в монастырь, и мерзостно, маятно, и след от сожженных вещей где-то в центре лофта; отхлебывая из бутылки на ходу, я падаю обратно на диван, забрасываю ноги.
— Да, слышал что-то такое.
Правда — ебанная мясорубка.
Молоточек. Копы. Решетка.
Конвой по долгому серому коридору с утопленными в пол порогами и стерильными лампами белого света над головой по обеим сторонам, руки за спиной в наручниках бросают тень на светло-оранжевую безрукавку отвратительного вываренного оттенка, дешевый материал прямым ходом с последней химчистки, с приторным порошковым запахом на воротнике, майка на размер меньше отвратительно облепляет тело — ты ведь еще не успел охренеть в тюремных харчей и резко сбросить около пяти килограмм за раз — двери, решетки, чужое ровное дыхание, давно изученный маршрут хоть пьяным, хоть с закрытыми глазами, переход, корпус, коридор, переход, коридор и череда раздвижных дверей в камеры по два человека — ты все еще ребенок — с гладкими стенами и намертво приваренной к полу спартанской мебелью. Падай, теперь это твоя постель на долгие годы. Закрывай глаза. Привыкай спать под чьи-то крики — здесь ты в абсолютной безопасности.
Как-нибудь на досуге посмотришь карцер.
Я давлю смешок и не сдерживаю откровенного презрения американской системе правосудия, сквозящего в каждой выплюнутой фразе, обращенной больше не к Рут, не к ее брату, не к системе — к тем людям, лица которых я прекрасно запомнил. Тогда моя память еще не отказывала на втором часу. Тогда у меня еще не было доступа к спидам.
— Это? Неебически скучно. Слишком хуево написали всю эту программу, спектакль каждый раз один и тот же, что по телеку, что реально, —  на секунду закрываю глаза и вспышкой по коре головного мозга так в такт, тень в полутень, [float=left]w  h  a  t  '  s    y  o  u  r


a l i b i ?
>   w h a t    y o u   g o n '  d o ?   <[/float]чет-нечет проносится, выжигая сосудной судорогой запыленную карточку мгновенной фотокамеры: деревянный стул, деревянный стол, деревянные лица напротив с узкими прорезями равнодушных глаз без блика в сумрачном помещении, мелко дрожащие точки между 7 и 31, гребанное раннее утро на последнем заседании отложилось в голове, засело, как дебильная детская присказка, усталое движение судьи и недовольство неформальной одеждой, которая велика мне на два размера, чуть прохладные браслеты наручников на запястьях, подобранные, что та рубашка на полных плечах, не по размеру, и тихие шутки Хокли у самого уха, мешающие состроить серьезную мину на оглашении приговора. О, да. Это неебически скучное действие. Я могу рассказать тебе его в лицах, — не думаю, что за восемь или сколько там лет что-то поменялось, — я запрокидываю лицо к потолку. Я могу показать тебе, как это происходит. Я знаю разницу между этой дверью и той. Но в этом нет нихрена интересного. Нихрена романтичного. Нихрена, что захотелось бы вспоминать — но время от времени после глубокой ломки в дрожащем сознании, стремящемся вынырнуть из давящей темноты, пробивается острым белым светом конвойный коридор и лицо матери, случайной вспышкой выхваченное в коридоре. На последнее слушание она не пришла. Ей было, может, слишком больно, может, слишком насрать, а может ноги не могла свести после своего чокнутого ебыря — и тогда, и сейчас, мне наплевать на ее ответ. Я не стал бы спрашивать, — долго. Нудно. Муторно, — дергаю неопределенно плечом, — думаю, ему тоже не перепало ни бургера, ни газировки. Мне вот хотелось, — половина Штатов сидит в тюрьме. Половина от половины — черные и мексиканцы вперемешку. Не пропадет, если не нарвется на нациков. Не пропадет, если напряжется и отрастит хоть немного соображалки, а не одно только ничем не подкрепленное бычарство. Я не хочу пить за придурка Томми, но все равно делаю небольшой глоток пива из горла, так, для закрепления формальности произнесенного тоста, для горького привкуса на корне языка.
Слабый, на грани ощущений неприятный запах прокрадывается в задушенное препаратами восприятие и раздается над ухом тихий шорох, словно развернули газету или перелистнули страницу, деревянный перестук спичек в невидимом коробке где-то у затылка, что волосы дыбом, отвратительный эффект погружения в стерео-звук, белесая известь оседает на пальцах, не давая согнуть, не давая распрямить, стирается неуловимо хрящ о хрящ, сустав о сустав, выпадает мутноватым осадком внутри, не достать, не вымыть.
Правда — мясорубка с ржавым винтом.
Засунь руку по локоть.
Как тебе?
— Тюрьма рискует пойти ему на пользу, — я поднимаю чуть выше руку и складываю классический жест одобрения, оттопыривая вверх большой палец в знак одобрения такому смелому поступку, как присадка на скамью подсудимых, — вернется еще нормальным человеком, — и, в сторону, делая еще один глоток пива, — если вернется.
По сути сказать, Томми — не самый дурной парень из всех, кого я знаю. Серьезно, есть с кем сравнить, есть к чему стремиться, пальма первенства маячит как морковь перед мордой осла. Я не говорю: «Томми никакой мне не друг». Я не говорю: «эй, да мне похрен». Я говорю: «тюрьма это скучно». Да, мы сидели с этим парнем на этом самом диване и слушали мои песни, благодаря которым в принципе смогли попасть в эту квартиру. Да, мы курили один косяк на двоих и закидывались текилой с дверью нараспашку. Нечто бесценное, вроде воспоминаний, каких-то неясных отголосков, они есть, они здесь, рядом, да только другом называть каждого, с кем бухал — дерьмовая затея. Рут это знает. Рут понимает даже больше того, в чем принимает непосредственное участие, и не интересуется тем, что может быть лишним. Правильно делает. Чертовски правильно делает: я поднимаю бутылку пива, бью дном о стеклянное горло в руках девушки и допиваю остатки.
За входной дверью раздается какой-то шорох.
Шум.
Приглушенные, как из-под ватного одеяла, заткнувшего окно, разговоры — вроде бы, женский голос, и я с ленивым интересом поворачиваю голову в сторону, словно всерьез намереваюсь разобрать хотя бы пару фраз.
В голове рождается давящее, тошнотное чувство — накаркала, чернявая зараза, к горлу подступило раскаленным комом и надо бы подняться, доковылять до холодильника, достать минералки — и мне требуется не меньше минуты живого времени, чтобы перебороть отвратительное ощущение.
Говорить правду — медленно засовывать в мясорубку по одному пальцу.
— У нас новые соседи? — квартиры снизу время от времени то сгорали, то затапливались, то еще каким-то хитровыебанным образом приходили в негодность, люди менялись, кто-то экстренно паковал чемоданы, кто-то устраивался с полным пансионатом, и только мы с Рут, жители косого вектора, задержались каждый в своей норе подольше. Ладно, ее нора не была окончательно ее. Но и мисс Риос тоже не будет жить вечно.
— Шумно, пиздец, — звучит, как жалоба. Я тру двумя пальцами кожу на лбу, пока громкость голосов неумолимо наращивает обороты: такое ощущение, что кто-то пытается настойчиво привлечь к себе внимание и попутно поднимается по лестнице вверх, — да кто там? Толпа с вилами? Факелами? Я как раз просрал зажигалку, — я раздраженно вскидываю руку вверх, едва удерживаясь от стойкого желания швырнуть бутылку в дверь. Но она закрыта. Рут — прилежная девочка, что просили, то и сделала, черт возьми, как бы здорово полетел кусок дутого стекла в общий коридор. Рут — та-самая-отличница-с-первой-парты.
Кто-то раздраженно колотит в дверь.
Я закатываю глаза и снова падаю на диван, запрокидывая голову назад и пиная рассевшуюся было с комфортом соседку.
[icon]https://i.imgur.com/AhLKmsC.png[/icon]

{я знаю, что будет — м ы   с   т о б о й   т у т   н е   з р я
                 очутились
навести порядок из хаоса — я  о д и н   б ы
                    не вывез
   
Рут — огромные карие глаза в обрамлении темных ресниц.
Восторженные, как у стрекозы.
Рут — полные губы, поджатые в попытке не проронить лишнего.
Привкус никотина и прозрачная корка от прикусов.
Рут — копна мелким бесом завитых волос.
Встряхни головой: может, там прячутся птицы.
Давай посмотрим?
Тебе никогда не было интересно?
Я смотрю в потолок и одним глотком допиваю пиво.
Ты права, сейчас мне станет чертовски дерьмово, но что-то менять уже, объективно, поздно.
Но тебя утешит хотя бы то, что в этом ты не ошиблась?
А?
   
Мне десять — я сижу на полу своей комнаты, потроша пластиковую тыкву неестественно яркого оранжевого цвета с упорством золотоискателя на восходе людей 49-го в самом центре калифорнийского побережья, вытряхиваю на пол набранные за один недолгий вечер сладости, шуршащие упаковки шоколадных конфет — матери насрать, но свою позицию о том, что в случае больных зубов ни о каких брекетах я могу не задумываться, чего добился, с тем и живи, она уже успела огласить во всеуслышание и отчим только поддакнул ей, не поднимая головы от очередной страницы потасканной газетенки —  карамель в пластиковой обертке, какие-то чертовски полезные и нахрен никому из детей не нужные фитнес-батончики с исключительно редко встречающимся вкусом китайского чая, шарю рукой в горке добычи, надеясь на слепую вытащить что-то особенное, может, чье-то соскользнувшее с пальца серебряное кольцо, может, какую-нибудь сладость с ликером, перебираю, раскладываю, практически сортирую, прежде чем сгрести все обратно. Я звоню Майли, кудрявой девчонке — вся в веснушках, как окатили из ведра — из соседнего дома, со стационарного телефона, провод от которого тянется в коридор, прижатый неплотно закрытой дверью, и тихо бормочу в трубку:
— Прости, ничего не набрал, — и прошу прощения я так искренне, что она, конечно же, верит. Она искренне сочувствует, вздыхая в трубку, искренне сопереживает, что не только ее праздник испорчен, что зря развешены бумажные летучие мыши и натыкана во все углы искусственная паутина, и в какой-то момент за меня ей, наверное, обиднее чем за себя, она-то успела поесть пирога, поиграла с отцом в ловлю яблок в тазу, выиграла, конечно же, разве может быть иначе, когда тебе десять лет и твоя мать заплетает тебе каждый вечер две косички. Я не чувствую стыда за обман и, повторив извинения, — ну ладно. Пока, — я откладываю трубку, сгребая примерно отделенную половину конфет обратно в тыкву. Ничего ценного не обнаружилось. С другой стороны, Хокли в прошлом году вытащил из точно такой же пластиковой носилки чей-то ярко-красный акриловый ноготь. В этом году отец его не пустил. Мол, какое-то важное собрание. Мол, не пристало сыну евангелиста и великого проповедника об истине шататься по улицам в дебильном костюме и воспевать радости праздника каких-то там католиков. Ничего. Когда твой отец — на всю голову долбанутый фанатик, это все равно не так дерьмово, когда твоего отца в принципе нет рядом, а на его месте уютно пристроил рыхлую задницу недавно откинувшийся зэк, считающий себя королем этого дома как минимум. Я отнесу ему половину своей добычи, но пока — сижу на полу и объедаюсь праздничными сладостями, пока этот день не подошел к концу. Я еще не умею усмехаться так ублюдочно, как смогу через десяток лет — но я уже умею врать и не попадаться. 
       
Небрежный взмах рукой ставит точку после «если» — зачем распространяться лишний раз о количестве черных и белых обмудков, напиханных в тюремные стены, как в базарный день карманное ворье на городской площади от сумке к сумке в бестолковых тараканьих бегах, зачем повторяться за новостными дикторами с идеальным произношением и всегда достаточно туго затянутым под горло галстуком, монотонно читающими по быстро бегущим строчкам суфлера, зачем подниматься на трибуну и разводить в руки стороны, предлагая себя к распятью, я молча машу рукой, не отвечая на ее недовольство, молча — херова туча народу подыхает, не дожив до выхода всего пару суток или успешно продлевает себе срок за малейшую ошибку в срок последней недели, молча — я делаю ставку на то, что такой придурок, как Томми, либо вступит в очередную нигерскую группировку и прочно осядет в местной тюрьме штата, или не останется там навсегда, закопанный в углу тюремного двора или на ближайшем кладбище. По сути, какая разница. По сути, кто о нем вспомнит. Прикрыв глаза, я смотрю на Рут: а зачем ты о нем вспоминаешь? Разве тебе не больно от этого? Или это твой способ здорового мазохизма? Я не осуждаю — у меня этих способов тоже набралось не мало.
У нее длинные черные ресницы, отбрасывающие на щеки глубокую тень, корица и сигаретное марево, по краю лица дробится, разваливается свет, кислотно-желтая аберрация выжигает сетчатку на раз-два, у нее улыбка — короткая маска, замыленный кадр, так исподволь улыбаются ветераны бесконечной жизненной войны, с битого бетона поднимающие свою гордость и осознание, добытое скотским трудом, что ты никогда, нигде и никому не был нужен, никогда не будешь нужен, бесполезен, разбит, то ли беспокоен, то ли не выспался, все в этом тонком движении вверх уголков губ, все в этой сетке невидимых глазу ссадин, разрывов, сколько задушенной сапогом наивности, сколько искренности, не находящей выхода, то ли запуталась, то ли потерялась, ресницы мелко вздрагивают, колеблется тень, сколько в той темной глубине ночных перегонов мертвого метро, сколько вопросов, на которые страшно услышать ответ, сколько ответов, которые хочется выплюнуть в лицо, паузы между поступками, сигареты с локтем на колене, беспорядочно сложенные пальцы, покатившиеся по полу бутылки, возьми меня за руку, подставь свое запястье. Она поднимается с дивана сквозь оглушительную пелену осязаемого шума — сколько было глубоких теней под глазами и опущенных рук? — разбивает телом завесу забивающего нюх дыма, она снова ведь окажется в темноте, снова вступит с кем-то в свой бесконечный спор, снова придет с разбитыми коленями в всегда вымороженный лофт, зябко обнимая ладонями плечи, и не сбавляя шага пойдет к холодильнику. Может быть, это займет всего двадцать три часа и пятьдесят девять минут. Может, на это потребуется немногим больше недели, месяца, года — какое мне дело? Я сделал все, чтобы помочь ей, и ни разу не озвучил свою цену. Если бы она была.
Я хмыкаю ей в спину. Громко. Издевательски.
Мы тут не занимаемся самообманом — никаких героев.
Никакого лишнего откровения — все же и так на виду, разве нет? Я вскидываю брови, с отстраненным — таблетки отодвигают мир вперед на добрую милю, зрение расфокусируется от приземлившегося в желудок алкоголя, эй, давайте помедленней, эй, давайте притормозим, я слишком хуево себя чувствую, чтобы рвать с места в эту вашу гребанную даль — интересом за тем, как медленно меняется выражение ее лица. Как медленно падает на пол бутылка. Как медленно, облачками со старой, замусоленной пальцами страницы классического комикса, замирает в воздухе восклицание, полное дребезжащего спектра эмоций. «Хлоп». Я практически вижу, как лопаются все эти звуки. Прищуриваюсь. Молчу.
Шум усиливается.
Грохот вибрирует между этажами.
   
Рут — гипнотический взгляд в сторону двери, как на тикающий таймер микроволновки — взрывчатки — электрического счетчика.
Рут — решительный шаг в сторону выхода и прямая, как отвесный обрыв, спина.
   
Я отворачиваюсь, не провожая ее, шарю по карманам в поисках чего-то, чем занять руки и начинающую распухать голову. Закуриваю, едва не сжигая обросшие волосы. Достаю телефон. На экране мобильника два пропущенных от Зи и пачка сообщений с однообразным содержанием, исключительный образец женского беспокойства, ненормальная привязанность в каждом слове, на каждой запятой подскакивает нарочито радостным тоном, характерные интонации прослеживаются по тексту от первой гласной до второй, пишет без сокращений и без картинок, профессиональность в осторожном прощупывании почвы зашкаливает за все разумные пределы, и я думаю позвонить ей, пока соседка вызвалась решать стихийно разгоревшийся балаган с шаманскими плясками вдоль перил, выискиваю номер в списке контактов, не обращая внимания на вселенское колесо уместных совпадений — в коридоре визгливый голос грозится позвонить арендодателю и, если бы я слышал это, если бы был в состоянии хоть на половину разбирать слова, я бы усмехнулся, помахал телефоном в воздухе, мол, вот же, уже звоню, смотрите, какая ответственность, сейчас с той стороны возьмет трубку коротко стриженная баба с задницей, под которую надо выкупать два сиденья бизнес-класса, спросит, как я себя чувствую, посоветует побольше спать и поменьше волноваться, как заботливая матрона, и гаркнет куда-то в сторону от трубки, как ее заебали ничего не сособные сделать самостоятельно работники. У кого-то еще осталось желание пообщаться с ней лично? Кто-то давно не испытывал на себе всю ненависть открытой лесбиянки, каждый день, по ее же громким словам, бодающейся со всем «этим вашим» блядским миром и мудаками, пытающимися отобрать ее дочь, сохраняя при этом совершенную белозубую улыбку в шаге от вгрызания в чье-нибудь опрометчиво подставленное горло? У меня нет настроения на такие затейливые игры в словесную беготню от ярких претензий, поэтому я выключаю телефон с тем же выражением лица, с каким доставал его из кармана джинс. Кто вообще станет звонить ей в трезвом уме и здравой памяти, не будучи готовым на протяжении как минимум получаса доказывать, что все в порядке и ей охренеть как не стоит беспокоиться и уж тем более приезжать, чтобы убедиться во всем лично. Я кошусь взглядом в сторону центра комнаты, где на полу остался след, как от разведенного по-пьяни костра.
Нахуй.
Н а х у й.
Хоть конец света — я слишком заебался от баб с богатым жизненным опытом.
     
За дверью — тот самый Великий Блядский Конец Сраного Света.
   
Женский крик занимается с новым уровнем громкости и я свешиваюсь с подлокотника дивана вниз, сжимая виски ладонями, пальцами, кулаками, блять, хоть кто-то в этом ебаном доме сегодня может завалить свое хлебало и заткнуться хотя бы на чертовых минут десять, я стискиваю зубы до хруста челюсти, зажмуриваюсь до белых пятен перед глазами и душного ощущения под горлом, вдавливающим кадык вглубь и вверх по направлению к затылку, блять, какого хуя под моей дверью, какого хуя, какого хуя, какого хуя. Я быстро поднимаюсь на ноги — слишком быстро, чтобы не потерять равновесие, слишком решительно, чтобы не ощутить тошнотное головокружение на три оборота вокруг мировой оси, слишком зло, чтобы не потерять на несколько секунд возможность соображать, дышать, двигаться, я делаю шаг, спотыкаюсь, но иду в сторону гребанной двери с чудовищной звуковой завесы перемежающихся голосов, яростно конкурирующих за право резонировать по гулкому подъеду сильнее всех, я не разбираю интонаций, не узнаю произношений, не воспринимаю их как результат жизнедеятельности каких-то не к месту собравшихся людей — я вбиваю ладонь в дверной косяк, стараясь остаться в вертикальном положении, и делаю два быстрых, глубоких вдоха, делаю только хуже, только гаже, рука в пыльной темноте за шкафом слепо находит пистолет. Попытки с третьей удается убрать его за пояс сзади. В мгновение взмокший лоб упирается в деревянную дверную панель. Перед глазами — мутное красное марево. Немое  т у п о е   противостояние за право быть просто погребенным. В тишине.
Но из-за двери доносится приглушенное бормотание — мне кажется, это говорит Рут.
Мне кажется, только у нее достаточно мозгов, чтобы не орать на весь район в попытке перекричать пожарную тревогу.
Быстрый голос.
Спина, привалившаяся к двери с той стороны до характерного щелчка вставшего в паз засова.
Меня качнуло назад, но стиснувшие доску косяка пальцы позволили остаться на месте — несмотря на стойкое желание выблевать нахрен все внутренности сразу и безвозвратно, я все еще стою, как кретин, закрытый в собственной квартире, я пытаюсь считать овец, считать от ста до нуля, вспоминать таблицу умножения, формулы, законы, блять, лишь бы в голове поселилось что-то, кроме непрекращающегося заунывного воя. Я толкаю дверь и выхожу в коридор под звук звонкой пощечины, мгновенно обрывающий все прочие звуки, и провисшая в бетонной коробке тишина отдается в ушах писком, как от хорошей контузии прогрохотавшего над самым ухом выстрела — но не сохраняется надолго. Шум вновь врывается в черепную коробку ледяной волной, захлестывая беспорядочное мельтешение мыслей, так неуклюже смешавшихся с цифрами, восклицаниями, воспоминаниями, разговорами, закрытым листом контактов, чьими-то голосами не отсюда, с той стороны, из того мира, прошлого, будущего — я придерживаю голову рукой, практически понапрасну пытаясь сфокусировать взгляд на собравшихся в коридоре женщинах.
— Эй, — мой голос не способен пробиться сквозь эту завесу. Теряется в следах краски, в псевдо-кровавых подтеках, срывается в мусоропровод, стекает плевком по стене со следами сигаретных ожогов по нижнему краю, ломается на третьей ступени и проходит бесследно. Мне приходится приложить усилия, чтобы меня заметили. Мне приходится сделать то, чего прежде никогда не требовалось, — ЗАВАЛИЛИ, БЛЯТЬ, ВСЕ ОХУЕННО БЫСТРО ЗАВАЛИЛИ! — ведь если тебя замечают с первого взгляда — это быстро превращается в дурную привычку.
Миссис Риос осеняет себя крестным знамением и возводит блеклые карие глаза к потолку.
Ее всевидящее око и ее всеслышащее ухо еще помнят, как я, нажравшись по самые бельма, палил с одного угла лофта в мишень на противоположной стене, в ее неглупых мозгах — и я не удивлюсь — четко сформировалась модель пистолета и, блять, серийный номер, она носу не высунула, но все запомнила, обо всем рассказала, и Зи ворвалась в эти стены с тотальным спокойствием вселенского урагана, готовая уничтожать во спасение.
Миссис Риос бормочет что-то на своем дурном языке и готовится ретироваться с места боевых действий, но любопытства в ней, как в дворовой кошке, и даже если юркнет сейчас за дверь своей квартирки — благополучно проигнорировав размашистые, не до конца оттертые надписи — то все равно прилипнет как влитая к дверному глазку и ухом к заведомо оставленной щели. 
Я начинаю медленно охуевать от грохота в своей голове.
— Какого, блять, хуя?! — злой взгляд с широко расплывшегося чернокожего лица впивается в переносицу с настойчивостью закаленной иглы — мне шальной мыслью кажется, что этот Томми, откинулся из тюрьмы раньше, чем его ждали и хоронили, обрядился в бабские шмотки и стоит на невысоких каблуках, в которые едва сумел запихать свои ласты, посреди моего дома, моего подъезда, моего ебаного мирка, который готов в треском развалится на грубые куски, если хоть кто-то выкинет очередную громкую фразу. Мне больно от собственного голоса. Дыхание останавливается на полтора вздоха. Это нихуя не Томми. Это — их с Рут мать. Во всей своей красе. При полном параде. Та самая, о которой ей так хотелось подольше молчать, та самая, от которой все эти ночные — «у меня холодно, могу переночевать?», «нет денег, можно одолжить?», «сейчас сдохну, есть курево?», — схуяли тебе надо?
   
Рут — одними губами произнесенная фраза: «не вмешивайся».
Рут — алеющий след на щеке и огромные стрекозиные глаза, полные злости.
   
Мне одиннадцать. Я хожу по пустой комнате, пытаясь удержать на плече зеленого волнистого попугайчика, комок недовольных перьев, норовящий схватить загнутым клювом за пальцы, я хожу и воображаю себя пиратом, я только что украл из магазина две банки пива и выторговал у старшеклассников пару косяков по сходной цене, но чертов маленький попугай отказывается играть в мою игру, щиплет кожу, царапает когтями плечо сквозь тонкую драную майку, но я держу его крепко, мне плевать, сломаются ли его крохотные лапки или останутся целыми, я — хочу, я — получаю, я — мальчишка в зеркале с разбитым лицом, потому что отчим был не в духе, я — мальчишка с черными синяками на запястье, потому что мать недовольна моей местью ее новому хахалю, я — отсутствие мыслей в пустых серых глазах. Я смеюсь, звоню Хокли, говорю в трубку, с разбегу пытаясь донести свою темную мысль в его чистую голову:
— Хееей, ты, бом-брамсель с подставкой, может набьем сегодня трюм? Иди на всех парусах, ну! — а еще я пытаюсь не выходить из роли, когда сообщаю свои героические мысли приятелю, но то ли шатающийся зуб, то ли недавний удар в голову мешают мне правильно собирать выражения из пиратского жаргона во фразу, которую поняла бы любая сухопутная крыса — ха, Хокли — крыса! — и все эти попытки быстро разбиваются об искренне непонимание с той стороны провода, — да ко мне заходи, — он беспокоится, — не, Джесси съебал, — он уточняет, — не, она с ним свалила. Приходи.
Мне будет тринадцать, когда я нажму на спусковой крючок и хорошо перед этим прицелюсь.
     
Мне двадцать два и я стою возле своего лофта, а глаза у меня такие же пустые и стеклянные, как у того мальчишки из детства, которого отчим двинул кулаком по башке. Вместо живого попугая на плече — странно, нервно дергающееся запястье. Мне двадцать два и на спусковой крючок я нажимал уже бесчисленное количество раз.
Я смотрю на грузную женщину, мертвой, змеиной хваткой вцепившуюся в запястье Рут.
Знаешь, у нас в семье есть особенное развлечение — нам не везет с родителями.
Как думаешь, ты похожа на часть нашей семьи?
— А вот и ебырь!
Голову разбивает треском и хрустом, с помертвевших обескровленных губ, сжатых в тонкую, презрительно изгибающуюся нить, срывается в бесконечный поток шума неразборчивый, булькающий шепот: «заткнись». Она дергает Рут в сторону, будто пытается замахнуться в мою сторону, но по рассеянности забывает о зажатом в тиски кривых пальцев запястье собственной дочери, и потому машет своей рукой, ее рукой, безвольно движется вверх-вниз аккуратная кисть в медвежьем капкане, и турбинный гул грудного голоса снова наворачивает оборот за оборотом:
— Убрал бы свою белую задницу отсюда, сопляк! А! — облупленный ноготь тычет мне за спину. Облупленный ноготь, отсвечивающий красным. Она мгновенно переключается на новую жертву, она — виноваты все вокруг, она — вырастила дочь-шлюху и встретила ее дружка-уебка, — не с тобой разговаривают, — чести мало, — закрылся сам да поскорее! — она видит перед собой конченого наркомана с глубоко запавшими глазами, и трясет почем зря рукой дочери из стороны в сторону, грудью бросается, стереть в порошок сначала одного, потом другую, приоритеты смещаются в шахматном порядке, а я снова прикладываю ладонь к виску, чтобы унять пульсирующие удары изнутри, — а че ты вылез? По пизденке соскучился? — рывок в сторону. Рука, следующая чужому движению. Переданный импульс. Грубый акцент неистребимого гетто. Горделиво выпяченные необъятные сиськи и вскинутый обветшатый подбородок.
Выстрел, раздавшийся в подъезде грохотом с амбициями небольшой водородной бомбы, звучит быстрее, чем мои мысли успевают выстроиться в осмысленный ряд; быстрее, чем я начинаю ощущать тяжесть пистолета в руке; быстрее, чем по руке проходит волна отдачи; быстрее, чем кто-то успевает сообразить, что происходит, и двинуться с места — и это становится решающим фактором, благодаря которому я промахиваюсь. Пуля высекает искру со ступени на две выше, чем та, где стоит расплывшееся тело истеричной бабы. На две ступени выше ног Рут. Миссис Риос мелко крестится второй раз, но никуда не исчезает.
— Съеби, — я не справляюсь. Я не вывожу. Мне кажется, что всполохи кривого света по краям силуэтов скоро загонят меня в эпилептический припадок, — или отправишься туда же, где сейчас гниет хуй твоего хахаля, — я не контролирую — и в словах сквозит неприкрытым то, что стоило придержать к себе поближе, — давай, — я не попаду даже с такого расстояния, но ей не обязательно об этом знать — я мотаю пистолетом в сторону, показывая направление ее дальнейшего и единственно верного движения. Да, чернокожую бабу, выросшую в центре зловонной ямы, невозможно запугать словами. Невозможно вывести на страх, размахивая пушкой хоть бы перед самым ее носом. Но я уже нажал на спусковой крючок и снова взвожу курок большим пальцем, — Рут, наверх.
Мне насрать на полицию.
Мне насрать, если сейчас верхом на патрульной машине сюда влетит Зи и загонит каждому причастному раскаленную кочергу в задницу, по одной на человека.
Мне насрать — если я сейчас же не окажусь в тишине и не смогу сесть или лечь, я поубиваю всех и с последнего патрона разнесу себе голову, лишь бы избавиться от этого гомона.
Мне все еще насрать, когда краем глаза я замечаю, как миссис Риос действительно идет звонить.
[icon]https://i.imgur.com/AhLKmsC.png[/icon]

[indent] Ушла.
И я действительно не отвечаю — бытовое возвращение в собственную квартиру стоит стольких усилий, что напоминает марафонский бег с попеременным поднятием тяжести, неповоротливое тело заваливается в спасительные стены, пронизанные сквозняками на изморозь под ногами, тупые решения складываются одно к одному, гулко соприкасаясь боками, из неслушающихся пальцев телефон почти выпадает, бьется в ладонь нагревшимся пластиком, в немом кино снятая блокировка приветливо высвечивает одну из тех дебильных обоин, которые ставят на экран люди, не имеющие никакой особенно оригинальной подборки интересных картинок. Что-то из общего доступа с модными градиентами.
Возможно, тебе бы стоило научиться контролировать свои желания.
Возможно, стоит понять, что твое вмешательство чаще приводит к проблемам.
Все чаще.
И чаще.
[indent] Я стараюсь не смотреть в сторону Рут, отхожу подальше, к окну, вылезти бы сейчас как лет десять назад по пожарной лестнице и бегом, туда, где вечерами нормальные люди предпочитают согласиться с собственным здравомыслием и не появляться, прыжками через низкие заботы и ползком через дыры в железной сетке.
   
— Зи…
— В какое дерьмо ты снова вляпался? У меня тут смс от охранной службы. Мэтт с тобой?
— Зи, я…
— Ты сейчас дома?
— Зи, дай…
— Я еду. Где Мэтт? Почему он не с тобой? Ты там один?
— Нет, я с...
— Кто там еще?
— Я деградирую от разговоров с тобой.
— Не держи меня за дуру. Соберись!
— Сюда копы едут.
— Да ебала я их всех раком, ты сейчас там? Это ты стрелял? Или в тебя?
— Я.
— Пиздец, где ты снова его взял? Это все тот же? Полчаса, сиди там и — молча, я буду.
   
[indent] Не отнимая трубки телефона от уха, набирая автодозвоном номер за номером в поисках, как бы она сама сказала, как сказал бы любой юрист по эту и по ту стороны океана - алиби - Зи накидывает на плечи любимую куртку с фирменным ярлыком, собирает вещи, делает остановку перед зеркалом, хмурится, берет себя в руки, оставляет свою любимую-единственную-бесценную дочь на попечение сестры-соседки-няньки — маленькая девочка с черными глазами и безумно кудрявыми волосами, бестолково собранными в высокий «хвост», всегда напоминающий больше некую кактусовую поросль над круглой головой, провожает разъяренную, но всегда, до последней точки выгорания способную сохранять каменное спокойствие парижских истуканов мать, и остается в доме, где собран из крупиц неприступный оплот безопасности, где нет бед, проблем, горестей, потому что Зи — прекрасная мать, добившаяся прав на собственную дочь, зубами вырвавшая им обеим кусок сытой и спокойной жизни, яростная, непоколебимая, с тем самым стержнем, которого всегда бывает мало, она — та, к кому можно, к кому стоит проникнуться уважением, злая черная баба в не менее злом белом мире надевает высокие каблуки и обтягивающие необъятную задницу джинсы, чтобы каждое ебаное утро продолжать свое монотонное противостояние в ворохе записок, жалоб, судебных прений, договоров, претензий правительству и местному управлению, и много лет уже не ради себя — ради маленькой девочки с бездонными черными глазами, обнимающей любимую плюшевую игрушку в виде тигра из известного диснеевского мультфильма. И можно было бы провести параллель между этими девочками — между Дженни, надежно огороженной от всех тех кошмаров гетто, с которыми она когда-нибудь познакомится через книги, фильмы, игры, и Рут — с рождения варящейся в этой дерьмовой похлебке под глубоким черным дымом, не дающем разглядеть лестницу на выход. Можно было бы провести параллель между их матерями — между Изабеллой, садящейся за руль своей любимой тачки, нажимающей изящно закованной в элегантные туфли ногой на педаль газа, и Дарлой — громкой и по-пустому яростной бабой, которая добивается своего лишь криками и склокой, и бежит по ступеням многоэтажного дома на стоптанных туфлях, доставшихся, может быть, от сестры, может быть, от другой один-в-один такой же бабы на работе, и ныряет расплывшимся телом в руки подоспевшей полиции, цепляясь неровно накрашенными ногтями за форменные рубашки с монотонным воем, пускающим помехи по рации. Можно было бы. Я стою посреди лофта с безмолвным бруском стекла и пластика возле уха, и руко сводит ледяной судорогой — не отнять, не убрать мобильник от головы, после сброшенного с той стороны вызова загораются на экране ярлыки приложений и бесконечный электронный мусор, хаотично разбросанный по всему рабочему пространству, новый век, никаких гипнотизирующих гудков на пределе слышимости, только загоревшийся экран, бьющий в скулу прохладным голубоватым светом.
Рут сидит
лежит
руки на колени
глаза стеклянные
зрачки в точку.
За окном речное волнение огромного города поднимается прозрачной волной. Я протягиваю вперед руку, чтобы прижать ладонь к холодному оконному стеклу, а в голове моей пусто и звонко, только давит неусыпно в виски то ли изнутри, то ли снаружи, и обросшие волосы, вытравленные краской, липнут болезненной испарине на лбу.
Рут молчит
кричит
понимает
губы в сетке мелких трещин
плечи вверх.
В маленькой прокуренной комнатушке массивная рука с огромными позолоченными кольцами тянется за сигаретой, выдергивает из моих расслабленных пальцев, подносит к крупным губам на первую затяжку, и взъерошенная девчонка с огромными глазами сжимается под звуки издевательского смеха, кажется — с т а н о в и т с я — меньше от издевки родной крови, и все это так жалко, все это так нелепо в за мгновение сблизившихся стенах, попытки доказать — о п р а в д а т ь с я — она не придумывает, она не притворяется, у нее действительно проблемы, она не может справиться сама — я запрокидываю голову в той комнате под грохот чужого смеха, закрываю глаза и под веками эхом раздается два сухих щелчка — ублюдок Джесси взводит курки двустволки спустя сутки как часы отбили конец моего тюремного срока — в другом городе, на шаге в другую жизнь, я взвожу курок чужого пистолета — я открываю глаза и впереди огромный город за мутным оконным стеклом.
Я не помню, куда эти недоебки дели труп.
В затхлой комнате посреди смеха над чужой жизнью и жгущего глаза до крови дыма впившееся в затылок желание проявить великодушие поперек логики и пристрелить чумную псину из чьей-то паскудной реальности — кажется настолько простым и уместным, что я не делаю остановки на бестолковые «подумай», «не вмешивайся», «не высовывайся», и все собирается в неряшливый ком грязного позднего снега, мягкое прикосновение ее волос цвета жженой корицы к плечу три, пять, двадцать ночей спустя и вот уже пустой как вылетевшая из бутылки шампанского пробка выстрел теряется в очередном долгом ночном разговоре, как что-то неважное, несерьезное, проведи с этим ночь и ничего не останется, как от обрывков смутного предрассветного сна.
Но сейчас — я не помню, что стало с телом.
Ладонь вмерзает в стекло.
По прозрачному дну с обратной стороны медленно ползет, перебирая изломанными под неестественным углом суставчатыми лапами, белесый паук, линии жизни вдоль вогнутого брюшка, под белым ворсом проступают красные, сальные капли на стыке волоска к волоску.
Будь честен с собой, скажи: эта истеричная баба не станет молчать дольше, чем ей потребуется найти благодарные уши для очередной горячей новости, только что узнала, вот, притащила с пылу с жару, вот поднимается людская волна негодования и ненависти, одна фраза запускает старый механизм, заставляя успевшие заржаветь шестерни начать вращаться с новой силой, не успеешь нажать смыв в сортире, как один маховик подцепит боком соседним и завертится в унисон.
По паутинному липкое прикосновение заставляет резко одернуть руку, с отвращением и искрой бьющим поддых страхом встряхнуть всем запястьем, на котором еще недавно болтался бумажный браслет больничной идентификации — я сбрасываю на подоконник черную точку, пытающуюся ухватиться тонкими лапами за кожу, виснущую на невидимой нити, судорожно сглатываю, прежде чем раздавить паука ногтем большого пальца и вместе с ним то тревожное ощущение, остающееся после испуга на несколько долгих секунд.
Я убираю руку от окна и прижимаю холодной ладонью свежие шрамы.
Рут — не дура, и если уж ее мать в эту самую минуту бежит разносить весть, примеряя на каждой ступени вниз роль глашатого все крепче, то и ей долго разжевывать сухой кусок откровений не придется.
Рут спрашивает
отвечает
ненавидит
обвиняет
ищет оправдания.
   
[indent] Шаткие попытки прикинуть, что будет дороже — рассказать ей или дождаться, пока дойдет сама — разбиваются о настойчивую череду ударов в дверь и громкие голоса бьются в такт, в унисон, смешиваются в единый вой. Рев. Гул. Как разворошенное в детстве гнездо ос, старающихся отпугнуть от своего дома бьющих палками по дереву детей, бьющих с той стороны в дверь, удар за ударом, хлопок за хлопком и все эти ебаные звуки нужно прекратить, самое время, чтобы поставить верещание заевшей пленки на паузу, вырвать забившиеся в кассетник лоскуты, выдрать из детских рук палки, открыть дверь, разобрать механизм, осиное гнездо в едком пламени, сворачивающиеся от жара листья, занозы по внутренней стороне ладоней. Стук. Затравленный — усталый — раздраженный — взгляд в сторону не запертой входной двери.
Сколько раз, для скольких людей в горячке брошенные фразы заканчивались проблемами, которые не разрешить собственными силами, с которыми бежишь по друзьям и знакомым, по-псовьи заглядываешь в лица, надеясь найти понимание и сочувствие, надеясь что и в этот раз кто-то рискнет собственным благополучием в угоду твоей неосмотрительности, надеясь на участие, надеясь на прощение, пишешь, звонишь, ломишься в двери, хватаешь за руки. Прощать никто не умеет. Просто у людей короткая память. И надеяться ты можешь только на то, что все эти люди попросту не вспомнят - нет, решат не вспоминать - что это не первый твой шаг по шаткому полу, что далеко не последняя остановка посреди магистрали между четырьмя полосами нерегулируемого движения, но кто-то еще готов поднять руку и сказать свое слово за тебя. Я медленно перевожу взгляд на Рут. На всю ту же Рут, неизбежно вернувшуюся к тем проблемам, от которых бежала - и не знаю, захочет ли она говорить свое слово и поднимать свою руку. Я продолжаю поворачиваться спиной к окну, пока взгляд не спотыкается об дверь. Сколько прошло времени? Как долго они уже ломятся в эту дверь? Сколько парт успела выстроить одна на другую школьная учительница, строящая сама себе погребальный курган?
Револьвер падает в перевернутый купол торшера, ударяясь металлическим звуком об лакированный пластик — ты можешь подтвердить слова ненавистной матери, чтобы обезопасить себя — ноги с трудом делают шаг по направлению к двери — ты можешь промолчать, чтобы обезопасить себя — в голове маятный звон вторит гулу испускающих жженое зловоние ос — эй, как насчет выпить сегодня вечером? — пальцы слепо натыкаются на дверную ручку — эй, что принесла из своей забегаловки? — щелчок латунного языка — может, я здорово тебя подставил? — я толкаю дверь вперед - не важно.
— Офицер? — каждый произнесенный звук сухо ломается, оседая мелкой острой крошкой на зубах; невысокий мужчина по ту сторону порога с отблесками красной краски на впалых щеках формально кивает, оттесняя плечом пытающуюся выскочить на главную сцену Дарлу — к чести ее не сбавляющего набранные обороты инстинкта самосохранения, делающую это без излишнего энтузиазма — и демонстрирует полицейский жетон, болтающийся на брелоковой цепочке в районе диафрагмы.
— Поступил вызов на драку и стрельбу, — в сухом остатке вмешательство миссис Риос оборачивается не мнимым спокойствием, как по щелчку выключателя разгоняющим темноту и вновь погружающем подъезд в умиротворенное молчание пролет за пролетом, а новым витком ничем не ограниченного шапито, — мы можем зайти? — в котором образцово-показательная порка заменяется корректными вопросами служителей закона, не способных переступить порог чужой квартиры как в какой-нибудь забытой под слоем пыли книжонке; я молча киваю, отходя в сторону, — сэр? Вы не здоровы?
Дарла просачивается вслед за полицейскими черным ужом, готовая вить кольца вокруг — ее глаза фокусируются на дочери, нижняя губа презрительно поджата, выщипанные по форме брови сведены к широкой переносице, а я думаю только о том, что Рут чертовски повезло не пойти в эту женщину лицом и фигурой — иначе о работе кем-то серьезней девчонки, ответственной за картошку фри, можно было бы не задумываться восе.
— Да, меня… на днях выписали, — в горле выпаренная соль, раздирающая трахею, — из больницы, — это совсем не похоже на школьный коридор. Шаги полицейских по лофту ничем не напоминают взволнованный и восторженный стук сердца.
— Эта женщина утверждает, что вы совершили на нее вооруженное нападение.
В затылке бьется тупая боль.
— Эта умная женщина сама заявилась на мой порог с угрозами, — и это не самый сознательный поступок в наше судебное время. Но мой намек на тупость слишком нелепый, слишком прозрачный, тонкий, и Дарла только вздергивает подбородок, чувствуя себя под полной защитой полиции.
Я не знаю о том, что спешно поднимающаяся по лестнице Зи находит пулю от револьвера и прячет ее в карман своей любимой куртки — во внутренний, поближе в пышной груди, тяжело поднимающейся на вдохе. Я не знаю, что она успела раздобыть по дороге шумовой пистолет, похожий на боевое оружие даже с расстояния в тридцать дюймов. Я не знаю о ссадине на ноге Рут. Я хочу еще раз закинуться таблетками и запить их пивом, чтобы перестало так штормить, так мотать из стороны в сторону, чтобы организм наконец-то вывернулся наизнанку - и потому медленно, как в дурном сне, когда пытаешься бежать и стоишь на месте в нелепом переминании с ноги на ногу, реагирую на слова полицейского.
— Это так?
Пропускаю мимо ушей его звание. Его фамилию. Правила обращения.
В лофт набивается слишком много людей.
Слишком душно даже для такого огромного полупустого помещения.
Шумно.
     
в ы п у с т и т е   м е н я    о т с ю д а
   
— Я? Стрелял в нее?
Зи — нет, черт возьми, Изабель — заходит в лофт как к себе домой, открывая дверь носком элегантной туфли за очередной хреналион баксов.
— Сэр? Вы принимали препараты?
Зи — та, кого трудно не заметить даже в толпе — трогает меня за локоть и яростно, остро смотрит в сторону этой чертовой девчонки. Она знает Рут, знает миссис Риос — еще бы арендодателю не знать своих постояльцев — знает, как разговаривать с полицией, блять, слишком много она знает про эту жизнь, словно раздобыла перед началом подробное руководство.
Подумай: а ведь они не всегда будут тебя спасать.
Так ведь?
В какой-то момент таскаться по чужим адресам станет бесполезно.
— Я… да, обезболивающее, — язык ворочается во рту, словно раздутый, но меня никто не слушает, потому что только мне кажется, что Зи появилась в помещении только что. Только моя заторможенность превращает происходящее в разбитый калейдоскоп и пока я пытаюсь собрать в сознании цветные куски, она успела зайти, представиться, произнести несколько тех самых фраз, которыми так ловко оперируют юристы с изяществом хирургического скальпеля, сесть на диван, закидывая ногу на ногу, каблук вспарывает застывший воздух на широков взмахе — и успела показать пистолет. Достала из торшера? Нет, — Зи, — она хмурится. Она закинула его в диванные подушки в тот самый момент, как устроила возле них свою задницу — годы фитнеса — и сейчас разыгрывает фирменный театр одного актера:
— Шумовой пистолет.
Я жду взрыва.
Я жду, что выбьет стекла и проломится пол.
Я жду, что сейчас Рут скажет: да, он стрелял. Револьвер в дебильном черном торшере. Вместе с ним там лежит фишка из казино «Одноглазый Джек», лихорадочно вибрирующий волчок под пристальным взглядом Доминика Кобба, звонящий без перебоя по мертвому номеру матово-черный телефон-автомат и белый карлик с портновскими ножницами, вы только загляните туда, только засуньте руку в перевернутый пластиковый купол. Вас обманывают. Вам подсовывают пустышку.
— Мой близкий друг, на которого самого, я подчеркну, — наманикюренный палец поднимается вверх в указующем жесте, — не так давно было совершено нападение, просто оборонялся. И использовал для этого шумовой пистолет. Он не мог причинить этой женщине вреда. Только напугать, — она продавливает свои мысли. Забирается в голову, — и действовал он исключительно в рамках самообороны, — быстрый взгляд в сторону, вправо вверх, — себя и своей подруги.
В каждом углу по скрытой камере.
С тихим шорохом поворачиваются блестящие глаза, приближая изображение.
В каждой бетонной трещине на лестнице, на каждой железной подпорке перил, слепые зрачки, записывающие малейшие движения, чуткие уши, мелкая электроника громоздится одна над другой и фиксирует все, что попадает в радиус ее обзора, сохраняет, передает, заполняет тихим стрекотом сжимающееся пространство, они все знают, они уже все получили, распаковали, прочитали, поняли, ты всем им рассказала, ты все им выложила как на исповеди — я смотрю на Рут и выгляжу с тем должно быть так же, как она в попытке найти понимание от своего брата.
А в это время занявшая диван женщина вешает незримую табличку: «хулиганство». Что-то настолько незначительное, что можно отделаться штрафом, просто штрафом, без исправительных работ, без судебной болтовни, без претензий и вызовов, и лишь бы я молчал, лишь бы я действительно заткнулся и упал на дурака — я молчу, не понимая ее намерений, молчу, не понимая, что могу сказать, что она задумала, что скажет Дарла, что все необходимое сейчас, это упасть в кресло, на пол, на разделочный стол под стерильный свет и закрыть глаза.
Дарла должна сказать: я точно знаю, он убил моего мужа.
Дарла должна скрестить руки на расплывшейся груди: поищите пулю, он стрелял из боевого пистолета, а не пугалки для бомжей с района.
— У них обоих стресс. Шок. Им нужно время передохнуть, — пистолет-игрушка переходит в руки полицейского-без-имени, а Зи, воспользовавшись заминкой, уже спешно подталкивает меня в сторону спальни, следом сгоняет с диванной подушки Рут,  на секунду наклоняясь с высоты своих каблуков к ее уху, почти касается губами, — двигайте, — она разберется. Она устроит фокус-покус. Разве не смогут две чернокожие женщины разобраться?..
     
Разве нет?
   
[indent] Я сажусь на пол спальни в шаге от закрывшейся за нашими спинами двери, пытаюсь найти сигареты, зажигалку, героиновый шприц, хоть что-нибудь, что прочистит голову от немой заторможенности ведомого барана.
— А вот и арендодатель.
Пауза.
— Юху.
«А вот и Джонни.»
В комнатной тишине, отрезавшей от разговоров в зале, эта фраза звучит в той же степени дебильно, как в старом фильме звучала пугающе, мне нужно больше таблеток, меньше таблеток, вернуться в больницу, вернуться в наркологию ко всем ее пожарам и стигматам, мне нужно сказать что-то толковое, но вместо этого я снизу вверх смотрю на Рут с неуместной усмешкой на сухих губах и пытаюсь — когда это уже успело потерять всякую актуальность — включиться в реальность. Стать участником происходящих событий, а не бесполезным зрителем, неспособным даже поднять рейтинги замшелому телеканалу.
— Как нашкодившие дети, а?
Кто-то переключает канал.
Убирает палец с потертых кнопок пульта.
— Эй. Все нормально.
[icon]https://i.imgur.com/AhLKmsC.png[/icon]