Нарцисса говорит, что ей нужно записать одну особенную песню.
Микки говорит, что прямо сейчас у него нет времени – оно нужно ему  для того, чтобы записать Уэса.
«Кто такой Уэс?» — надувает губы Нарцисса.
Микки не говорит о том, что с Уэсом занятно обдалбываться или о том, что они могут застревать в какой-нибудь дыре до облавы копов.
Микки говорит просто и коротко: «начинающий музыкант».
Он не говорит о том, что у Уэса нет дома и, кажется, были проблемы в прошлом – честно говоря, Соломон даже не знает, откуда он родом.
Микки говорит просто и по-доброму: «думаю, что он далеко пойдёт».
«Что он поёт?» — уже более заинтересованно интересуется Нарцисса.
Микки не рассказывает ей о том, как в одну из ночей в притоне, Уэс распрямил свою худощавую спину, забирая в лёгкие воздуха, и начал самопровозглашённый джемсейшн под стоны мексиканской шлюхи за стеной и удары той же кулаком по стене.
Микки говорит просто и лаконично: «похоже на альтернативный хип-хоп»
Нарцисса закусывает губу и смотрит на Микки проницательно. Она спрашивает, порекомендовал ли бы он ей Уэса для её идей? Микки отвечает положительно.
«Тогда я возьму с собой свой текст и мы подумаем над ним до приезда Уэса», — если Аудиторе чего-то хочет – она это получает.

Микки внимательно смотрит на текст, который ему вручила Нарцисса, вчитывается в каждую строчку, хмурится и пытается представить в голове окончательный вариант, когда они включат уже итоговую запись.
— У тебя вообще идеи по музыкальной части есть? Какое звучание? Что? Как? Почему? — Микки закидывает её вопросами, потому что у него ни хуя не получается представить итог.
Нарцисса ведёт себя как ребёнок: качает рыжей головушкой, игриво (по идиотски) поглядывает на него, но наконец берёт себя в руки и начинает тихо напевать. Это всё, что она делает, но этого и достаточно.
Микки слушает некоторое время, отстукивая в ритм костяшками пальцев по журнальному столу.
— Сек-сек-секундочку, — он прикладывает палец к губам и прикрывает глаза.

А затем, ведомый порывом, едва ли не телепортируется из одной точки комнаты в другую, оказываясь за цифровым фортепиано.
Микки заёбан как тысячи чертей и не помнит, когда спал в последний раз. Но работа поглотила его и он понял, что это единственный способ сбежать от всех проблем. В крови Микки литры кофе и энергетики. Микки потрясывает иногда. Но он доволен собой до усрачки и будет работать до тех пор, пока может.
Микки кладёт пальцы на клавиши, прислушивается, замирает, а потом извлекает из инструмента пару звуков. Понимает, что это немного не то и меняет положение рук. Его пальцы некоторое время блуждают по тонам и полутонам до тех пор, пока он не находит то, что ему нужно.

— Быстро неси сюда свой текст, — резко бросает Микки и указывает на подставку.
Когда текст оказывается там, где и должен быть, Гинзберг возвращается к музыке и своим мыслям, тихо напевая текст.
— Sweet love… sweet love, trapped in your love, — мурлычет Микки, прикрывая глаза и перебирая клавиши, — I've o-opene-e-ed up… unsure I can trust. My heart a-a-and I were buried in dust. Блять, я похож на какого-то педика. Free me-e-e, free u-u-us…

\\\
— Я надеюсь на то, что Теодор оценит, иначе я лично плюну ему в лицо, — смеётся Микки ближе к концу. Неожиданно в кармане начинает вибрировать телефон, а следом и за этим на повышение начинает играть «Cocaine and Toupees».
Микки непонимающе останавливается, бросает взгляд на часы, охает и тут же выуживает телефон из кармана. На экране маячит имя Страуда и какая-то странная рожа, одни их тех, которые автоматически проставляет телефон, когда ты позволяешь ему немного лишнего, но слишком ленив для того, чтобы всё поменять.

— Тебя приняли в ресепшне за обдолбанного бомжа? — интересуется он, вместо приветствия, — скажи Монике, что мне слишком лень с ней спорить и пусть она объяснить тебе, как идти в триста пятый, — на всякий случай, он добавляет, — это на минус первом.

Микки тянет руку и включает верхний свет. Немного щурится, пытается привыкнуть к столь большей яркости. Тёмные стёкла очков не спасают, увы. Микки идёт к журнальному столику, цепляет пачку сигарет с зажигалкой и прикуривает.
Как раз к этому моменту, дверь в комнату открывается и Микки разворачивается.
— О, Уэс, — Микки приспускает очки. Наверное, чтобы лучше разглядеть похож он на обдолбанного бомжа или нет. В принципе, у Моники похож на него каждый третий. Или просто Микки является каждым третьим, когда бегает туда-сюда.

Он приветствует вошедшего рукопожатием и кивает в сторону Аудиторе.
— Это Нарцисса – моя древняя подруга, хотела тебя послушать, — он жестом предлагает Цисси подойти поближе, — это… блять, и так всё ясно. Это Уэс.

Микки не особо умеет представлять людей друг другу не смотря на то, что имеет поразительное число знакомых в своём окружении. Обычно он машет на всё руками со словами «сами разберётесь», что больше похоже на «ебитесь как хотите».
— Кто-нибудь что-нибудь хочет? Надо запрячь Монику, пока есть такая возможность.
Вообще, у него вполне неплохие отношения с девчонкой с ресепшна, он даже забирал её как-то пьяную из бара. Просто подобное общение уже вошло в привычку.

Микки на пару мгновений кажется, что Уэс не понравился Нарциссе на первый взгляд. Возможно, виновата чрезмерно наглая рожа Страуда. Или луна не в той фазе. Девочки ведь всегда такие достоебучие до всего и не важно сколько им лет.
Но, честно говоря, Микки глубоко насрать на их ещё не появившиеся отношения. Они сюда не дружить пришли. У каждого свои цели.
И Микки хотел откусить от этого пирога самый большой кусок.

Ну и, конечно же, он хотел помочь Уэсу и приложит для этого все усилия.
Хуев перфекционист.

в н е ш н и й    в и д
 
Когда вокруг тебя практически всегда солнечная погода филадельфийской реальности, редко позволяющая своим температурам понижаться до морозящих задницу отметок на градуснике, ты не задумываешься о том, в каком состоянии выходишь из бара и насколько твердо переставляешь двоящиеся в собственных глазах ноги, потому что нет у тебя никакого риска проснуться уже без отмороженных к чертовой матери конечностей, как могло устроиться в особенно паршивую зиму Арканзаса с его видимость перманентной теплоты, потому что ты ничем не рискуешь, кроме своего кошелька и, может быть, торчащего из кармана мобильника, но когда в твоем бумажнике всего два измятых профиля Линкольна и это все, что ты имеешь, а экран твоего телефона покрыт такой развесистой сеткой трещин, что разглядывать на нем буквы входящего сообщения приходится минут по десять при хорошем освещении, когда весь ты выглядишь не лучше местных бомжей или выходцев из навсегда зацикленного сам в себе гетто, то шансы распрощаться с имуществом стремятся к нулю и ты можешь позволить себе хоть десять раз нажраться в хламину, чтобы потом ничерта не помнить и даже не пытаться с какого-то момента вспоминать, я, блять, могу себе это позволить поперед некоторых на волне этой свадьбы, намечающейся поездки, дел неотложных — и когда я просыпаюсь на лавке в городском парке, чувствуя, что плечо левой руки затекло до состояния каменного куска от разбитого памятника, я не думаю о том, что могло произойти за время отходняка после самого дешевого вина, выпитого в одну рожу то ли с великой радости, то ли с не менее великого горя, или о том, что благодаря здоровому крепкому сну на свежем воздухе городских зеленых посадок я получил непередаваемо красивый цвет лица, балансирующий на тонкой грани между оттенками трупного и землистого, или, в конце-концов, о том, что за несанкционированную ночевку в далеко не самом подходящем для нее месте я мог получить недвусмысленное приглашение к скромному двору местного полицейского управления, из которого собственными силами уже не смог бы выбраться как минимум ввиду того, что они постарались бы приебаться к моему внешнему виду, а как максимум потому, что я с похмельной не сильно контролировал степень своей высокой морали и едва ли сказал бы гнилое «спасибо» в рожу разбудившего меня [float=right][/float] служителя закона, уже взявшего на изготовку наручники или дубинку, до чего там в первую очередь дотянется его рука: хрен там, свое кривое и скособоченное «спасибо» я могу сказать только обнаружившемуся на спинке скамейки голубю и все это только за то, что любопытно косящая оранжевым глазом пернатая крыса не успела вместе со своими толкущимися неподалеку товарищами по расовой принадлежности устроить мне художественную роспись дерьмом по задравшейся футболке. Пустая бутылка из-под вина валялась на земле, ткнувшись под пальцы, когда я попытался встать. Пустая, как вся моя блядская жизнь. Пустая, как все мое состояние. И вся моя голова.
Нихера не выспался. Пиздец сраный.
Вместо завтрака — карамельный петушок на палочке, за который я продаю одного президента и получаю в обмен несколько монет, бренчащих теперь на дне кармана небрежно наброшенным на плечи плащом с чужого плеча, еще неизвестно как оказавшемся в моем гардеробе в начале зимы. Оставшегося президента можно неплохо толкнуть за бутылку минералки и я не медлю с этим долго, потому что перспектива залить в ссохшийся желудок хотя бы немного воды и смочить горло, по которому ровным слоем расселось отвратительное ощущение, будто из кошачьего лотка, кажется мне гораздо более привлекательной, чем возможность доехать до места очередной встречи с Микки на более адекватном транспорте, чем собственные слегка заплетающиеся ноги. Еще до выхода из парка, я успеваю свернуть в сторону питьевого фонтанчика и сунуть голову под струю воды. Полегчало.
О'кей, прошлой ночью я потерял работу.
Все, что есть у меня в кармане, эта мелочь бесценная мелкого размена, я щедрой рукой трачу на благотворительность, ссыпая этот остаток мелкой дробью в бумажный стакан, нетерпеливо подрагивающий в плену узловатых пальцев устроившегося возле входа в парк бомжа. Больше ее не на что потратить, если только жвачку купить, но для того, чтобы окончательно избавиться от мерзотного ощущения во рту, достаточно прополоскать его в том же фонтанчике, теперь уже оставшемся далеко позади, да закусить этим самым петушком, в первую же секунду клыком отбивая карамельную голову.
Что ж, по крайней мере, у меня остался косяк.
Я вытаскиваю его из-за уха, прикуривая от красной пластиковой зажигалки - захапал ее в свой карман еще на свадьбе, где остроумно решил, что она прекрасно подходит к красной обмотке на слегка посеревшем со временем гипсе - и делаю несколько коротких затяжек, чтобы потушить и спрятать в опустевший карман. Это, пожалуй, первая встреча с Микки, на которую я должен придти в полной адекватности своего мозга. Трезвый, более-менее свежо выглядящий, не накуренный в хлам и не пытающийся вдохновенно блевать с чьего-то балкона.
Встопорщивая сырые волосы пятерней, я догрызаю оставшуюся на деревянной палочке карамель.
Может быть, у Микки найдется, что пожрать.
У Микки всегда что-нибудь находится.
То номер человека, способного вытащить несколько задниц из патовой ситуации с повешенным топором, то криво порванная марка, то пара историй из жизни, которой у меня никогда не было и быть не могло - я слушал с упоением, никогда не пытаясь примерить те события на несколько лет за решеткой - то идея устроить музыкальную карьеру, прочитать стихи, послушать песню, и, переходя дорогу метрах в сорока от пешеходного перехода так, потому что знаменательная поездка на капоте тонированного автомобиля за пять дней до свадьбы ничему меня не научила, я забрасываю в мысленный эфир «спасибо», потому что если бы не гребанная случайность, то черт его знает, как бы что пошло в тот вечер в дешевом мотеле.
Эта студия, она почти на другом конце города, но на часах еще только четыре утра.
Четыре утра в Филадельфии, над которой уже раздувает щеки прохладное январское солнце, пыжась выдавить из себя хоть немного тепла и еще, может быть, света, но выходит с почти ощутимым трудом. Я успеваю пройтись пешком и окончательно избавиться от последствий похмелья, прочитать нотацию мальчишке без трех передних зубов — «хорошим манеры, блять, это дверь придерживать за собой» — когда заходил в шестом часу поживиться в торговый центр, где на первых столах по оставленным подносам можно перехватить картошки фри и только надкусанный бургер, и, черт побери, я как сраный англичанин на часах стоял под стенами начерканного на бумажке здания, с сомнением поглядывая на список контактов своего же телефона и все силясь вспомнить, каким конкретно хером я записал там благодетеля всей моей жизни, первого и, походу, решительно единственного.
— Есть маленько, — к тому моменту голос ко мне вернулся весь. И я сам к себе, в общем-то, вернулся.
Студия звукозаписи - место, где я никогда не был.
И, в принципе, никогда не должен был оказаться.
Ан вот как сложилось.
Ресепшен, люди прилично одетые, я среди них со своим гипсом и такими синяками под глазами, что в них можно засаживать картофельное поле, как в здоровый чернозем, хорошо, что швы с рожи давно уже сняли, иначе картина делового сотрудничества приблизилась бы к необходимости статься увековеченной в эпических полотнах. И девица, которая неохотно прищуривает левый глаз, явно не испытывая в унисон с этим мимческим посылом ни малейшего желания объяснять мне, как идти в тот самый триста пятый, до которого в конечном счете удается добраться без дополнительных услуг вроде приключений, заходов не в те помещения, скользких полов и прочего дерьма, которое непременно должно происходить, когда все вроде бы идет довольно неплохо.
Но я дохожу до нужной двери.
Человек сам кузнец своего счастья, ведь так говорят?
В моих карманах зажигалка, надкуренный косяк, бумажка с исчерпавшим свою ценность адресом и текст, который я обещался перепечатать нормальным размером шрифта на нормальном же листе адекватного формата и принести с собой. Я вообще человек обязательный. Когда могу дать себе на это установку. Прежде чем заходить, встряхиваю головой, вид себе придавая встрепанный, но чуть более эстетически приятный. Надеюсь.
— Эй, Мик, — и на входе я приветственно приподнимаю все еще загипсованную руку - эту дрянь тяжеленную снимут еще только через две недели в самом лучшем случае, — чекак, — рукопожатие заменяет попытку попасть бутылкой от бутылку в стремлении «чокнуться». Вопрос, который в принципе не требует никакого ответа и характер носит больше формальный, время занять до того момента, как я не замечаю вслед за указанием Микки молодую женщину приятных черт лица, плавным движением поднимающуюся из кресла навстречу. Она говорит с неясным акцентом и мне остается только дернуть ртом, изображая улыбку, потому что никакого иного языка, кроме английского, мне по жизни не досталось, — привет! — звучит уже на прежней радостной громкости, когда я коротко пожимаю протянутую руку, в душе не представляя, что уместным было бы какое-то более изящное проявление вежливости на заре знакомства, — машина сбила, — это я отвечаю без утайки. Так-то одно дело - в ванной упасть, зацепившись за шторку душа, и совсем другое - пасть жертвой чужого неумения водить. И своего пьянства. Отчасти. Не важно.
Я удерживаюсь от шутки на тему древности этой знакомой.
Салютую двумя пальцами от виска в ее сторону, отмечая заинтересованный взгляд, и с вопросом оборачиваюсь на Микки, мол не верю я, какой послушать.
— Пожрать есть? — в тот момент, когда новая знакомая Нарцисса заказывает кофе и только кофе, я, вдруг опомнившись, тоже живо откликаюсь на самую интересующую меня тему, потому что несколько перехваченных хренову тучу времени назад десертов с ресторанного дворика торгового центра уже успели благополучно забыться, — не важно прям чего, сойдет бумажное полотенце.
Корявая шутка подвисает в воздухе.
Нарцисса смотрит на меня так, словно я уже дважды нырнул в широкий вырез ее футболки.
Или попытался вытянуть ее кошелек.
Отпустил пошлый анекдот.
Может быть, мне только кажется, и я в любом случае не придаю этому внимательному, оценивающему взгляду большого внимания. К тому, что тебя оценивают, привыкаешь быстро, а у меня, блять, было аж восемь лет и для того, чтобы привыкнуть, и для того, чтобы закрепить результат, поэтому теперь я только слегка дергаю плечом на вопрос, не отводя от женщины взгляда: глаза в глаза смотреть могут не только киношные маньяки с липовой биографией. Такие люди, как я, с биографией не менее липовой, тоже тому обучены.
Даже если первый раз видят такого человека, как она.
Имя-то? Нарцисса.
В какой-то момент ее лицо кажется смутно знакомым, то ли изгиб губ напоминает кого-то, то ли неуловимое движение тонких бровей, но я сбиваюсь об ее вопрос еще до того, как успеваю хоть как-то ухватить шаткий образ внутри своей памяти.
— Мик сказал, что альтернативный хип-хоп, — короткая усмешка, — а мне кажется, рэп-рок. Ты поешь?
В этот момент я уже сбрасываю с плеч куртку, отправляя ее в короткий полет клином до подлокотника крутящегося стула, и потягиваюсь одной рукой, расправляя спину. Я - заполняю собой пространство, приставая к Мику на тему сигареты, потому что не решаюсь проверить устойчивость своего организма после сна на лавке к воздействию пересушенной травки.
— Я принес, принес, — в обмен на сигарету демонстрирую несколько листов, сложенных пополам. Обычная принтерная бумага, — тут три текста, в общем тебе посмотреть надо, — и, делая взмах теми листами, пытаюсь как-нибудь половчее расправить их одной рукой.
Студия звукозаписи - место, которое хочется рассматривать.
Нет чувства волнения, нет чувства повышенной ответственности, и потому шныряю от угла до угла на завидной для практически двухметрового роста скорости, пока не осаживают. Я понятия не имею, что делать. Куда идти, куда смотреть.
Но, знаешь - это правило. Всегда быть уверенным в своих действиях без заднего волнения о том, что могло пойти не так.
— Swing life away, — там, на листе, подписано сверху исключительно разборчивым почерком, которым в свое время сложилось не одно письмо по адресу одной местной общеобразовательной школы, — ага, как у этих стариков, Rise Agains.
Останавливаясь посреди помещения, я резким быстрым речитативом выбиваю первые строчки:
— Am I loud and clear? Or do I gotta scream like I did every day When I was a troubled teen, huh? — и это «huh» раздается чертовски отрывисто, чертовски громко, что хочется выдержать паузу.
— Sail посмотри, — паузы нет. Быстрая разборчивая речь под всякий ритм - не то, что заинтересовало Микки?
Этот чувак.
Он действительно охуенный.
Я смотрю на него, разводя руками в стороны:
— В душе не ебу, как это все работает, — и едва ли ему покажется диким откровением такое признание. Мы о многом говорили на убитую голову - время от времени все равно ведь дергалось неохотно, конвульсивно, какое-нибудь воспоминание о прошлом, передачки эти речевые, как перебрасывание пустого спичечного коробка, почти что не запоминающиеся на утро, — рулите? — я захватываю своим вопросом Нарциссу, вновь запуская в голове попытку вспомнить ее. Скорее всего, просто видел кого-то похожего на улице. Вероятнее всего, ни один из культурных знакомых Микки мне не знаком никаким боком по нехилому ряду довольно объективных причин. Эта мысль успокаивает суматошный перебор. Эта мысль останавливает, — ну, как что делать.

Музыка - это жизнь. Закройте свои глаза на минуту и внимательней прислушайтесь к окружающему вас миру, к звукам, которыми он наполнен. Шелест листвы, завывание промозглого ветра и падающих капель дождя, ударяющихся о железную крышку мусорного бака - создаст определенную мелодию, ритм, который улавливает наш слух идя мы по улице. Журчание бегущей реки вдоль берега или пение птиц, сидящих на кронах деревьев и погружая все вокруг себя в красивую, но непонятную нам, людям, песню. Это может быть даже простой напев проходящего мимо вас человека или играющего музыканта в подземном переходе метро, заполоняющий грамотно подобранным наигрышем какую-то известную всем мелодию. Даже назойливая тишина, давящая на ваши уши и сознание - музыка. Она практически везде, в каждом уголке нашей Вселенной. Даже в космосе можно услышать определенный набор звуков, который блуждает среди звезд, от одной к другой, и так бесконечно. Музыка живет в нас. Внутри каждого человека и вообще живого существа. Она позволяет нам общаться друг с другом. Преодолевать огромные расстояния или какие-то конфликты. Раскрывать свои чувства, эмоции и ощущения, которые переполняют нас каждый божий день. Позволяет решать какие-то жизненные ситуации и принимать определенные решения. Мы рождаемся с музыкой, и точно так же умираем. И, если вы действительно попытаетесь прислушаться, напрячь свой слух, то услышите все краски звуков, а не пугающую вас тишина. Потому Нарцисса и определилась для себя еще в детстве, что хотела бы упорно заниматься этим завораживающим искусством. Она любила слушать исходящий звук инструментов. Любила слушать приятные голоса, мгновенно в своей голове подбирая им нужный тон и возможную мелодию. Аудиторе жила этим. Она находила в каждом скрипе, в каждом шуме или тишине что-то особенное, что-то действительно вдохновляющее. Находила в своих воспоминаниях, в прожитых моментах, невидимую нить, хваталась за нее и тянула на себя. Писала тексты. Подбирала нужный мотив в своем подсознании. В конце концов наслаждалась тем, что умела слушать. Умела слышать, где многие из нас предпочитали бы закрыть свои уши руками. Но, знаете, несмотря на ее такую безграничную любовь к музыке и звукам, итальянка часто впадала в своего рода кризиса, когда вроде бы ты знаешь, что хотел бы передать миру, вроде бы знаешь, что он передает тебе, но вдохновение наотрез отказывается пропускать через себя полученную информацию, и ты сидишь погруженный в себя. Не знаешь, как выдавить из себя хотя бы какой-либо звук. И такой застой был до недавнего времени, пока рыжеволосая вновь не встретила Микки Гинзберга и не отдалась накатившим внезапно воспоминаниям. Они-то и смогли пробудить заснувшее вдохновение, музу, ранее не желавшую подавать каких-либо признаков жизни. Спасибо, старый-добрый друг, потому что теперь девушка могла снова слышать и полностью погрузиться в любимое дело. Хм, но и на этом партия не заканчивается, наоборот, приобретает какие-то новые оттенки, ритмы, исходящие прямиком от незнакомого ей еще человека. Аудиторе разглядывала Уэса не просто, как возможного коллегу по цеху, она пыталась разглядеть в нем нечто большее, нечто интересующее ее - музыку, которая жила в нем. Закусив нижнюю губу и чуть наклоняя голову набок, лишь вскидывая бровями на его ответ про сломанную руку, Нарцисса улыбается и кивает. Да, машина. В последнее время за руль сажались люди, которые совершенно не разбирались в правилах вождения. Уж насмотрелась итальянка по новостям подобные случаи, которые заканчивались едва ли не одинаково: водитель был пьян - жертва отделалась переломами, хотя иногда показывали и такие моменты, когда жертва уже ничем не отделывалась, а тихо и мирно покоилась под тяжестью земли. Мотнув головой, она вновь возвращает свое пристальное внимание к Уэсу и вопросительно вскидывает бровями, когда сталкивается с не менее пристальным взглядом молодого человека. Она даже словила себя на мысли, что на ее лице что-то было не так. Хм, может туш потекла или немного смазалась помада, когда она закусывала ноготок большого пальца, слушая попытку Микки подобрать нужный темп к ее новой песни. - Любопытно. Я бы хотела это услышать - Честно признается наконец-то Аудиторе и по-доброму расплывается в улыбке. Итальянка была из тех людей, которых общество называло меломаном, хотя сама бы она назвала себя ценителем. - Да, пою - Кивает та в знак подтверждения и невольно убирает руки за спину, стоя перед Уэсом как маленький ребенок. Хотя почему как, рядом с этими двумя мужчинами она действительно сходила за маленькую девочку. - Надеюсь сегодня мне дадут тебя послушать, ты же записываться пришел, верно? - Покосившись в сторону Гинзберга, проговорила она и снова посмотрела в глаза нового знакомого. Цисси знала, что Мик не особо любил создавать в студи столпотворение, ибо лишний шум, даже вздох, могут сбить весь рабочий настрой. Ну, так по крайней мере бывало с самой нимфой. Потому-то она любила рождать новое детище в одиночестве, чтобы никто не смел помешать, и уж тем более не стоял над душой - Ты же дашь! - Чуть ли не шипя, прищурив свой взгляд, обращается Аудиторе к Гинзбергу, а затем плавно разворачивается в сторону плакатов висящих на стене.
Пока Уэс разглядывал для себя новое место работы, хм, в котором будет проводить практически двадцать четыре часа, - он же ведь будет столько времени проводить в этой студии или это только выпала такая "радость" итальянке? Цисси на мгновение отвлекается от созерцания плакатов и обращает взор к Микки, с интересом наблюдая за его выражением лица от прочтения полученных текстов, хм, песен?.. Какое-то детское любопытство взыграло внутри итальянки, желавшей буквально выхватить эти несчастные бумажки из рук своего друга и самой пробежаться по написанным строкам взглядом. Но эта мысль мгновенно вылетает из головы, когда дверь в студию снова открывается. Теперь тут точно будет столпотворение, ибо три человека - это уже довольно много для работы, но еще... Обернувшись, девушка замечает вошедшую Соню... Соня, какая же она была неугомонная и вечно раскидывающая свои идея направо и налево. Нарциссе нравилось это. Она видела в этой миниатюрной девушке что-то, хм, особенное и привлекательное. Может поэтому рыжеволосая довольно быстро проявила к приятельнице Гинзберга дружелюбие. Кивнув ей в знак приветствия  с теплой улыбкой на устах, Аудиторе опять повернулась лицом к висящим на стене плакатам, а затем плавно провела взгляд к инструментам. Господи, она знала эту комнату уже вдоль и поперек, но все равно каждый раз находила для себя то, за что можно зацепиться взглядом, главное не мешаться и не путаться под ногами. Краем уха он слышала разговор Сони и Микки. Сонни и Уэса. Даже едва ли усмехнулась, когда девушка в своей манере его поприветствовала и начала проявлять не скрытое любопытство. Ну, хоть кто-то был в этой комнате раскованным, в отличие от замкнувшейся, казалось бы, в себе итальянки. Нет, она не чувствовала какой-либо дискомфорт, просто предпочитала пока что молчать и наблюдать за происходящим. В конце концов голос Сони, которая на всю комнату запела, выдернул ее из какого-то своего воображаемого мира и вынудил повернуться к присутствующим лицом. Вскидывая бровью и скрестив руки на груди, рыжеволосая с интересом наблюдала за маленьким представлением, едва ли сдерживаясь, чтобы не засмеяться. Качая головой, продолжая улыбаться и не отводить взгляда от маленькой выкаблучницы, Аудиторе подходит к дивану и садиться рядом с Микки, попутно поглядывая поверх Сони на Уэса. Вот и посвятили новичка, кажется. - Удачи тебе там - В ответ на прощание, отозвалась итальянка и вздохнув, снова возвращает свое внимание к двум оставшимся в этой комнате мужчинам. Какая-то минутная пауза повисла в голове девушки, пока ее не перебил голос Микки, представивший Уэсу ушедшую Соню.
Наконец-то взяв свой кофе, которое так неохотно им принесла помощница, Нарцисса делает пару глотков и откидывается на спинку дивана, закинув плавно ногу на ногу. Ах, Моника... С ней давно не заладилось общение, даже больше того, Аудиторе ее ненавидела и никак не скрывала это от Гинзберга. Причем самое интересное, не Мон виновата была в том, что рыжеволосая испытывала к ней вражду, напротив, виновата была сама Цисси, которая однажды пьяная свалилась ей на голову на ресепшне. Ну, вот так вот вышло. Нечего было так косо смотреть и явно взглядом выражать свое недовольство. Вздрогнув от внезапного громко прозвучавшего голоса Микки, который при этом еще и сидел рядом, Нарси переводит взгляд на лист бумаги в его руке и щурится, чтобы разглядеть написанный там заголовок песни, ну, или хотя бы первые ее строчки. Гинзберг словно уловил ход ее мыслей и поспешил вложить в ее руки этот самый черновик, после чего итальянка принялась с интересом вчитываться в написанные там слова. Кусая губы. Хмуря свои брови. Девушка мысленно пыталась подобрать ритм, покачивая ногой находившейся на весу. - Хм - Всего лишь выдает та и медленно поднимает взгляд поверх листа, как тут же едва отстраняется от склонившегося к ней друга. Он, опять же, будто бы ее мысли прочитал, когда зачитал первые пару строк в нужном темпе, чтобы рыжеволосая сумела уловить ритм и вообразить в своей голове звучание, подошедшее к написанному. - Слушай, мне нравится - Наконец-то обращается она к Уэсу, поднимая свой взгляд и внимательно смотря в его глаза. - Теперь бы послушать тебя, дорогой - Какая-то немного странная ухмылка тенью проскользнула на устах, после чего она довольно глянула на Гинзберга. Нарциссе действительно приглянулся текст, а зная талант сидящего рядом друга, то он без особого труда сделает из черновика - конфетку. - Ладно, давай я - Отмахиваясь рукой, Аудиторе поднимается со своего места, берет черновик с песней из рук Микки и подходит к Уэсу. Наклоняя голову набок и вопросительно заглядывая в его лицо, мол, говоря своим видом - шуруй давай, повела восходящую звезду к двери, ведущей в темную комнату. Итальянка еще иногда в шутку называла ее потайной. Толкнув дверь на себя и пройдя вперед, прислоняясь практически спиной к стене, рыжеволосая кивком зазывает к себе новенького. - Здесь ты проведешь практически всю свою жизнь - Проговаривает она и вновь натягивает свою легкую ухмылку. - Там микрофон, стойка и, вон, наушники. Держи - Всучив ему его же текст песни, после чего добавляет - Устраивайся поудобней и приготовься - Оттолкнувшись от стены, Аудиторе возвращается обратно в более просторное помещение и закрывает за собой дверь в тайную комнату. - Где вы, точнее как вы, познакомились? - Наконец-то интересуется она у Микки, пока они ждали прихода еще одного человека.