de renard squelette |
Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.
Вы здесь » de renard squelette » Новый форум » WES: so i could breathe you in
|
so I could breathe you in |
Trisha Bonney & Wes Stroud |
✖ около 4 утра 1 ноября 2016. Обещаешь никогда больше не доверяться никому, а потом встречаешь его и все обещания катятся ко всем чертям. Слишком быстро, слишком наживо, слишком опрометчиво, чтобы в конечном итоге выбор не превратился в огромную непоправимую ошибку... только, все это впереди, а пока: потерять голову и согласиться даже на самое безумное предложение. |
[AVA]http://funkyimg.com/i/2iDZT.gif[/AVA]
Да потому что мудак он коченный, вот почему!
Нескольких секунд сидения с запрокинутой головой хватает для того, чтобы поперхнуться стекающей по задней стенке горла кровью и зайтись отвратительным мокрым кашлем, прерывающимся на сиплые вдохи с соленым привкусом, в слюни эти, в сопли, в темные сгустки, слюнутые сквозь зубы на черный от разлитого из опрокинутого стакана пива.
Мудила блять последний, хуй обсосанный!
Бесполезность попыток заткнуть ноздри обрывками туалетной бумаги стала очевидной еще несколько минут назад, но это никак не мешало мне пытаться запихнуть в распухший, раскрасневшийся нос еще пару обрывков и заткнуть кровь, изнутри распирающую поврежденный хрящ с настойчивостью свежего месторождения.
Ублюдина.
На глаза бы мне не попадался больше.
Щекастый полудурок.
Метр с кепкой в прыжке с табуретки.
Закрывая нос ладонями, я снова откинулся назад, для балансу вытягивая вперед обе ноги по асфальту, поперек ночной дороги со всеми этими сраными осенними листьями, рваными летучими мышами из черной бумаги, конфетти с обгорелыми петардными краями, перьями с крыльев, болтающихся над жопами бесконечных шлюхо-ангелов и шлюхо-демонов, друг от друга отличающимися только цветом прикида и стилем атрибутики из ближайшего магазина ужасов и приколов, ладно хоть погода нормальная и греть задницей бордюрный камень я могу до бесконечности - или, по крайней мере, до утра, пока по этой улице не прокатит первый полицейский патруль, которому начало месяца само на ухо нашептывает наловить по плану бесноватой шушеры. К патрулю мне нельзя, особенно в таком шикарном виде.
С картинными затычками в носу.
В окровавленной футболке.
Злой.
Трезвый.
И уверенный в том, что если этот придурок с его попытками выявить сильнейшего хоть на мгновение покажется на горизонте, то на своих ногах ему уже не свалить так прытко, как в этот раз удалось, под прикрытием-то бабского внимания. Рулон туалетной бумаги - единственное, что удалось прихватить с собой, когда охрана споро выпирала из клуба под визги то ли телок, увидевших мельком мою перекошенную от ненависти и боли рожу, то ли музыки на полной громкости от ошалевшего к концу ночи ди-джея, но я голыми руками и безо всяких подручных средств с многолетней гарантией отвинчу башку этой скотине, чтобы приключения ночи падла продолжала в стильном гробу.
Проебанный где-то мобильник оставил меня в равнодушном состоянии вне времени - который час на серой улице, не моей головы беспокойство. Да и ненависть, плещущая как шампанским через борт, начала проходить минуте на третьей, что я сидел, растянувшись по тротуару, только ругань осталась в черепной коробке, мечущаяся от виска до виска сквозь взбудораженный болью мозг. И вот еще кулаки чешутся. Не вмазать кого, а просто. Ссадины.
Все по пизде пошло, все планы вечера, и даже лихо прокатившаяся ночь всех Святых под бодрое музло и разбавленный до отвороту алкоголь, не оставила после себя даже привкуса - все собой перекрыла неприятная, скомканная потасовка без идейности, без четко обозначенного начала, просто ведь слово за слово и пьяная бравада нового знакомого берет и на ура переставляет все дальнейшие планы. Сейчас я даже с усилием не вспомню, какие они вообще были. То ли нахуяриться в край и заблевать весь клубный сортир, то ли выловить девчонку в свадебном красном платье - и в темноту, в тепло, в пьянящий без бухла восторг близости мягкого ее тела.
Вновь сплюнув возле себя, я вытащил из носа протекшие обрывки бумаги, в усталом раздражении запердолив их на середину разлившейся впереди дороги, под призрачные колеса ни разу еще не проехавших мимо автомобилей, и начал, криво держа голову вверх и вбок, отматывать из рулона новые неравномерные обрывки. Я был трезв, но принятая еще в клубе наркота ширила зрачки неслабой демонстрацией далекого от законопослушности поведения и состояния, ничуть не приближенного к тому, когда полностью держишь себя в руках и отдаешь отчет происходящему. Может быть то, что я не выбил вместе с духом из этого парня нехилый новый срок, заслуга размягчившей последние мозги дури. Наркотики, говорят из утюга, вредят. Хрена там. Сплошная польза, куда не посмотри, и даже если кровь до сих пор не останавливается именно из-за них, мне срать с высокой башни. Крови много, не один литр.
Вот Тришу проебал, это да.
Это уже новая тема для желания подняться и пойти всадить кому-нибудь по первое число с ором HAPPY HALLOWEEN! в самое ухо.
Триша.
Ха-ха.
Это ведь та самая Триша, девчонка со вздернутым носом и дурацким портфелем, из которого постоянно то одно, то другое торчало, с волосами встрепанными, словно с утра ее выковыривали в школу не из постели, а снимали с чердака, та самая Триша, из той самой школы, с большой буквы школы, от единой мысли о которой пальцы сжимаются сами собой. Не потому, что ловят рукоять пистолета или отпирают дверь в класс. Просто рефлекторно. Как у посыпанного солью дохлого кальмара щупальца.
Охуительная стала девка. Заново родилась. В новом мире, по новому укладу.
Такую - рядом держать.
Жизни даст.[AVA]http://funkyimg.com/i/2kgjC.gif[/AVA]
Было весело, а вот секса не было. Удивительно, человек рядом тот же, а сценарий вечера кардинально изменился. Как будто рядом был не Уэс, а кто-то совсем незнакомый. И этот вот незнакомый был таким же интересным, каким был Уэс, но друг. Друг, с которым иногда по-пьяни целуются, потому что больше не с кем. Хотелось так представлять себе эти отношения. Не влюбляться, а сохранять то безумие, творящееся между нами, но не переступать границу. Не обещать быть верными друг другу до гроба и чуть-чуть дольше.
Еще и друзья-знакомые Уэса, и друзья ли? Девушка его явно знала, а парень... с парнем они сцепились. Я самого события практически не застала, подошла только к концу: они сцепились, подрались и их выкинули из клуба. Меня же это все разозлило, потому я не вышла следом, чтобы узнать все ли хорошо. Мне обещали веселье, а никак не каких-то подружек, каких-то неадекватных друзей и мордобой. Потому пока они месили друг друга, я пошла в бар, чтобы выпить чего-то покрепче. Шот "хирасима" устроил у меня внутри ядерный взрыв, после которого я осознала всю тленность бытия, а если быть уж совсем честной: взрыв в желудке захотел вырваться наружу. Собственно, чтобы не блевануть на кого-нибудь в зале, я вышла из клуба.
Свежий воздух слегка взбодрил и тошнота отступила, но рискнуть, и вернуться в клуб я пока не спешила. Тут же начали пытаться знакомиться какие-то парни, а я технично от них сливалась, понимая, что сегодня мне они не интересны и есть экземпляр получше, хоть он и заставил меня беситься. Музыку было хорошо слышно и здесь, а еще я заметила Уэса и злость на него вернулась. Не то чтобы я хотела затеять скандал, но сказать, что он испортил мне вечер - да, а потому очень решительно и стремительно я пошла к своему "дракону", как ласково я обозвала его еще в начале вечера. Только туфли и платье были против моего боевого настроя, замедляя меня, делая движения неловкими и шумными, а на последних шагах, вообще споткнулась о какую-то выбоину, запуталась в подоле платья и упала прямиком на Уэса. Точнее, в его объятия. Потому можно показаться, что так и планировалось.
Из его разбитого носа на мое бардовое платье капала кровь. Еще один повод возмутиться, еще один повод расцарапать ему все лицо и потом сказать, что так и было, еще один повод послать его к чертям и больше никогда не видеть. Вот только: - надеюсь, тебе очень больно? - Получается не так зло, как мне хотелось сказать, но достаточно, для того, чтобы он понял, я здесь пришла войну воевать, а не лечить его. Только моя война была проиграна еще до того, как был совершен первый же бой. Парень действовал на меня успокаивающе и несколько примирительно. Наверное, я и злилась только потому, что он позволил себе уделить какой-то драке больше внимания, чем мне.
Себя я сейчас представляла какой-нибудь скандинавской валькирией, которую зачем-то нарядили в это жутко неудобное платье и вместо копья выдали букет цветов. Кстати, откуда я взяла эти цветочки?
- А если серьезно, то у тебя кажется нос сломан. - Мне никогда не ломали носы и я не видела, как он должен выглядеть, но то, что я видела сейчас наталкивало только на одну мысль. Как минимум в моем представлении. - Почему ты еще здесь? В больницу не поедешь? - Вся моя злость перетекала в некое злое волнение и это мне не нравилось. Хорошо еще, что мне не было его жалко, иначе можно было бы сразу ставить на себе крест, и рисовать печать на лбу: "как влюбится - так сразу глупенькая".
Глупенькая! Ха, как бы ни так! Хитрая и коварная, ведь получила таки кого хотела, пусть теперь в клуб дорога закрыта, но ты живешь не так далеко, чтобы этот факт остался незамеченным и не имел никакого влияния на дальнейший путь.
[AVA]http://funkyimg.com/i/2iDZT.gif[/AVA]
Обломанный рог из папье-маше приходится отодрать окончательно, потому что болтается, как на сопле привязанный, отодрать и зашвырнуть от плеча куда подальше, вон хоть бы на середину проезжей части, пускай утром по нему прокатятся колеса какого-нибудь спешащего на свою ненавистную работу клерка, сейчас еще мирно пускающего слюни на подушку или, может быть, на волосы жены, которая встанет скоро, страшная, как повышение цен на бензин. Такая она вот, семья. Херь стремная, постная, никуда от нее не деться потом. На мою хоть бы посмотреть.
— Охуительно!
Такой вот я ловкий и многозадачный человек, что одним словом могу описать произошедшее, высказать на его счет свое мнение и даже ответить на заданный откуда-то из недр красной тюли и багрового кружева, взметнувшихся во все стороны в чертовски неизящном падении на мои вытянутые ноги. Инстинктивно слегка поджав колено, я рукой придержал Мертвую Невесту этого праздника нечисти и бухла с сорокапроцентной скидкой, чтобы ее лицо не приблизилось к моему по стандартам красоты местного травматологического отделения.
Таланта, видимо, не занимать.
С такой-то краткостью и содержательностью.
Да, мне охуительно больно и все время хочется шмыгнуть носом, но от этого - не хитро - становится еще больнее и отдает в лоб, и даже дурь не глушит так задорно, как бы мне сейчас этого хотелось, и надо бы или дунуть еще, или нарыть где-нибудь анальгетики, чтобы если уж сморкаться и отплевываться кровью, то хотя бы без боли, а так, словно не за себя, а за того парня.
Да, падающая сверху девица даже при всех своих - сколько там в ней? - сорока килограммах это еще как охуительно, потому что вокруг теперь все ее платье, блестки какие-то, бутафорская кровь вместе с моей настоящей, чьи-то перья, содранные наверняка в толчее танцпола, до которого я сам даже рядом не дошел.
Цветы еще какие-то.
Проклятый веник.
Все дерьмо!
Триша задевает меня этой дранью по лицу и я в остервенении вырываю уже кем-то до меня поломанные цветки с листьями и ветками, завернутые в такую же красную тюль, из ее рук. Шлепаю рядом с собой на асфальт. Я сам их подарил в начале вечера, сам имею полное право хоть катком по ним пройтись.
— Да в пизду эту больницу, — я придавливаю переносицу основанием запястья и сильно надавливаю: не хватало мне еще засветить лишний раз документы и вызвать интерес сотрудников госпиталя о том, что происходило с моей больничной картой раньше, это всю новую жизнь пустить по такой скользкой дороге, что можно заново паковать рюкзак и сваливать из страны к чертовой матери, в Ирландию какую-нибудь, где местным алкоголикам до меня точно не будет никакого интереса, на Кубу, на сраную Уганду, да хоть куда, в первую попавшуюся на карту страну без экстрадиции или с такой системой местного новостного оповещения, что им абсолютно класть уже на то, что происходит за пределами их маленького бананового царства, — не первый раз, — и раздраженно дергаю плечом, отмахиваясь от Триши. Жалость ее мне точно была не нужна: не первый, не второй, не третий раз чей-то кулак или чье-то колено дотягиваются до моего лица, приложиться к которому всего какую-то пару лет назад за честь считал всякий новичок-охранник, потому что это как боевое крещение, как месть за всех тех сопляков, что повскакивали из-за своих столов, за все то разбитое стекло, мусор, кровь, и сейчас, сегодня, мне было плевать уже на физические неудобства, на рваные куски дешевой туалетной бумаги, на пролитое пиво, потому что не отвесить в ответ я, даже выведенный из равновесия, не мог. А смог бы, так остался бы в баре и, чем черт не шутит, получил бы в качестве компенсации за моральный ущерб тарелку вчерашних луковых колец или пару гренок. Да ладно с тем - я бы просто в баре сидел, а не как придурок на дороге, — как сломан, так и вылечится.
Никакого желания объяснять. Лечь хотелось, чтобы затылком в лужу от пива, но это верный способ захлебнуться к чертовой матери.
У меня нет на больницу денег и страховки, которая гарантированно бы уберегла от ненужных вопросов, а шансы с 40% я не расцениваю как за шансы в принципе, моя удача на славу сработала только один раз в жизни и, я был уверен, второй раз такой восхитительно полезной хрени не случится. Хотя было бы неплохо.
— Чего вышла? — мой голос звучит раздраженно и раздосадованно одновременно. В конце-концов это же именно я подбил Тришу отвязаться от ее компании и чесать в этот клуб, держа на весу бесконечные юбки платья, чтобы потом так лихо подвести к концу неплохо начинавшийся шабаш.
Наверное, просто не стоило менять привычную схему.
Встретились - потрахались.
Нормально же все было.
Нет, блять, дернуло меня с этим баром, с костюмами этими дурацкими.
Падая, Триша своротила и второй рог, поэтому и его пришлось отодрать, зашвырнуть к первому. Окровавленной пятерней я взлохматил свои волосы, раз уж и так товарный вид потерян. Хотя, с другой стороны, чем ужаснее костюм, тем круче? Еще пара минут такого маринования и я могу идти покорять другой клуб или бар просто так, как есть. Без дополнительной бутафории.
— Платье вот в дерьме каком-то, — голову опускать трудно. Салфетки все эти натыканные, не работают никак. Сжав одну из них в кулаке, я попытался стереть какое-то пятно с платья усевшейся сверху Триш, но спустя несколько секунд к первому добавилось новое и, чертыхнувшись, я той же салфеткой приложился к своему носу, снова запрокидывая голову назад, — ясно, в каком.
От меня все.
А, ну-ка? Кто еще может так виртуозно проебать телку?
— Давай такси вызову, только мобилу надо найти. Если ее тоже не грохнули.[AVA]http://funkyimg.com/i/2kgjC.gif[/AVA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2iDZT.gif[/AVA]
- Бесишь меня, вот чего. - А ведь могла нормально ответить, но не отвечаешь. Зато правду. Всегда только правду, пока смерть не разлучит вас, или дрянной характер не сведет в могилку. Потому что сейчас хочется ударить его, и поцеловать. Одновременно и бесит, и тянет, и рвет внутри на части. Откуда берутся такие люди в жизни, что хоть вой, хоть кричи, а от чувств к ним никуда не деться?
Вышла, потому что ты мне испортил свидание, и хэллоуин, и весь этот вечер. И, знаешь, буду рада, если испортишь всю жизнь. Потому что рядом я чувствую. Пусть это всего лишь звериное желание, не подкрепленное ничем. Пусть это бешеная ненависть без оснований и права на апелляцию. Пусть это нежность, грусть или злость, главное, что они есть. Возникают в душе, заставляют не просто существовать, а жить. Бежать на этих каблучищах из бара, в котором еще минуту назад плясала на барной стойке и было весело, а потом стало вновь никак. Потому что мне всегда становилось никак, всегда было никак, до встречи с тобой, тварь ты такая, Уэс.
- Плевать, это платье давно надо было сжечь. - Если быть откровенной, то я и не думала, что я надену это платье сегодня или хоть когда-нибудь. После неудавшейся свадьбы ему самое место было на свалке. Впрочем, первым делом сегодня я его выкину. Не счастливое какое-то. Только зря столько денег выложили за все эти рюшечки, тюль, и юбки, в которых я тону в прямом смысле этого слова.
Сегодня мне хотелось подольше чувствовать этот странный коктейль чувств, жить им, как будто дышать полной грудью. Совсем не так, как пару недель назад самым желанным видом отдыха было напиться вина и уснуть на лавочке около дома. Теперь все изменилось, и как так вышло, сейчас не понятно.
Я же не могла влюбиться вот так - с тройки встреч, на которых мы только и делали, что трахались.
Хотелось верить, что я не такая и вообще стою тут, трамвая ожидаю, а упала - случайно. Но такая, именно такая и была - нашла что-то свое, почувствовала и потеряла голову. Надо бы отойти подальше, может и крыша на место бы встала. Нет? Ну, ладно.
- Не хочу домой, тут недалеко фонтан есть, пойдем? - Если я сейчас попаду в свою картину, то все, что мне останется, так это выкинуть свое платье, а потом и себя из окна. А до фонтана и, правда, рукой подать, потому я снимаю свои каблучары и поднимаюсь, но не отпускаю его руки. - Вставай, не сахарный. - Вот такой вот решительной я бываю.
Мы у фонтана, я сижу на краю, болтаю ногами, даже не смотрю в сторону парня. Мне скучно, а еще болят ноги. Туфли стоят рядом, но в их сторону уже даже смотреть не могу. Наверное, растерла ступни. Хочется пустить их в фонтан, но уже давно не лето, и здесь холодно. Только сейчас я понимаю, что на улице достаточно мало градусов и это заставляет меня обнять себя руками, как будто это может хоть как-то помочь. - У тебя не осталось налички? Или бухла? - В моей сумочке денег давно нет, я вообще как-то не планировала сегодня, что они мне будут нужны в принципе. Впереди виднеется круглосуточный магазин, там точно есть выпивка. Не идти же два квартала до квартиры? - Мне холодно... как твой нос? - Я не уверена, действительно ли мне интересно, но почем-то все равно спрашиваю. Поворачиваюсь к парню, вспоминаю, что он пил мало, зато курил травку, но ее мне не хочется. Интересно, будет ли хоть один день, когда рядом с ним я буду трезвая и не расстроенная. Хоть один день без отчаянья?
Я смотрю на него и мне даже нравится, что я вижу, хоть он далек от идеального парня. Тем более, от образа моего идеального парня, но голова говорит, что он то, что мне нужно. Ну, не дура ли у меня голова? Точно дура.
Высокие отношения, выше не бывает.
Она нереальная.
Наверное, я должен думать: как же странно, ее же могло не быть!
Но черта с два. Я уверен в том, что поступил верно.
Иначе бы ничего не вышло. Я всегда прав. Особенно когда держу пистолет в руках.
— Давай сожжем, — безразлично пожимаю плечами: зажигалка у меня есть, а эти шторы красного колора займутся, как костер под керосином, к гадалке не ходи. Надо только снять его, а то ведь хватит дури поиграть в современную интерпретацию французской революционерки.
— Оно тебе не идет, — не знаю, повлияет ли это на степень желания избавиться от платья здесь и сейчас, а если повлияет, то насколько сильно, но не сказать я этого не мог: нет, верхняя часть нормально так смотрится, шикарно даже, а вот снизу все это... подол вот в грязи уже.
Вставать тяжело. С кряхтением потягиваюсь вслед за тянущей Тришей, чувствуя, что башка еще слегка гудит.
— Нихуя, — «ни сраного пенни в кармане».
Только как всегда россыпь дешевого табака от поломанных сигарет на дне всех карманов, какие-то бумажные обрывки, обертки, мелкий мусор, забивающийся под короткие ногти так, что потом хрен вытащишь оттуда, вот и все богатство; мобильник если только еще, да и тот с задорными трещинами по всему экрану так щедро, что иногда остается только догадываться, чего там написал абонент с той стороны связи. Никогда мне не везло с техникой. Особенно с чужой. Бухла у меня с собой тоже ясен хрен не было, поэтому несколько секунд я деловито морщил лоб, делая вид, что вот-вот оно появится, немного подожди, я уже загадываю одно желание за другим: «о великое эго, ниспошли нам грузовик с кока-колой и грузовик с виски, да так, чтобы оба они перевернулись в один момент и ровно перед нами», «о великий сырный кубик, сделай так, чтобы у меня в карманах появилось по банковской карте с безлимитным счетом», «о великий Палпатин, пожалуйста, сделай так, чтобы мексиканский или колумбийский барон решил сбросить маленько груза и сейчас в этом фонтане всплывет вся его нычка». Но желания я формулировал плохо. Я последний раз загадывал их в детстве, когда еще верил в старика в красном костюме с оленями на привязи, да и то, пока еще верил в него. И вот сейчас. На борту фонтана. С разбитым носом и с телкой, на которую у меня встает без сбоя уже которую встречу подряд. Так себе обстановка, 50 на 50.
Носок ботинка загребает какую-то пыль, грязь уличную, мелкий мусор.
За подошву цепляется какой-то фантик.
На вопрос о состоянии носа я неопределенно дергаю плечом.
Надо раздобыть бухла или пойти в больницу.
Сунув руки в карманы, я сутулюсь, смотрю себе под ноги, и думаю, что можно сделать прямо сейчас, чтобы не тащиться к Тэсс, разбудив ее или Клару-кораллу посреди ночи (если кто-то из них вообще дома, потому что ключи я в кармане нащупать не могу и похоже крупно проебался с вопросом попадания в то единственное место, где есть свой собственный угол), и не побираться с пластиковым стаканчиком, надеясь отжать у бездомных немного деньжат.
— Эй.
Черную бандану, вытащенную из кармана куртки, я протянул Трише.
Красную, под цвет крови из разбитого носа, оставил себе.
Не говоря ни слова, начал завязывать у себя на шее платок, ни дать, ни взять в этом гриме - участник какой-нибудь цветной группировки, надевающий обязательный элемент экипировки перед очередной бандитской вылазкой - и жестом, махнув рукой, показал девушке сделать то же самое. Вот без вопросов чтобы, просто возьми и сделай. Тебе идет и теперь мы в абсолютной гармонии по костюмам.
— Вон магаз, — киваю, поднимая бандану на нижнюю часть лица.
Потом снимаю с себя ботинки - шнуровкой можно завязать на ноге так, чтобы не сваливались, не на каблуках же бегать в самом деле и не босяком по асфальту - и пододвигаю их в сторону Триши, — надевай, — к черту ее туфли. Она на них почти мне по росту, а меня такая хрень не вставляет. Пускай остается такой же малявкой, как в нашу первую встречу и в день нашего знакомства. Это дни разные, так-то.
Ограбить магазин и загреметь в полицию.
Блять, ограбить магазин и загреметь в полицию.
Я целую Тришу взасос, крепко прижимая к себе.
От бандан, спущенных на шеи, пасет дешевыми сигаретами так, словно их вымачивали в разведенном погуще пепле.
Десять минут назад мы под руку зашли в магазин, еще продающий в такой час алкоголь, и долго, деловито примерялись к бутылкам, обсуждая, какое вино подойдет к смачному техасскому стейку.
Десять минут назад мы убежали из магазина, схватив каждый по бутылке шампанского, и унеслись на такой скорости, словно за нами гналась свора бешеных собак.
Десять минут назад я задыхался от смеха.
А она шаркала в моих ботинках.
— Пиздец, — шепчу в ее губы, смеясь, и целую снова, и снова.
Когда мы убегали, я неловко налетел на стойку со всякой мелочью и своротил ее нахрен под веселый звон разбитого стекла на однотипных брелках. Если разбитое зеркало - к несчастью, то хозяин этого магазина не разберется с этим делом никогда, потому что количество отражающих осколков, по которым я пробежался в носках, чудом не напоровшись ни на один, просто зашкаливало.
Я делаю большой глоток из горла пузатой темно-зеленой бутылки, захлебываясь на несколько секунд пеной, сплевываю себе под ноги и, пока пытаюсь отдышаться, протягиваю бутылку Трише.
Проволока в моих руках. Гнутая витая проволока от бутылки шампанского.
Мы идем, куда глаза глядят. С почти пустой бутылкой шампанского, но, кроме нее, есть еще и вторая, удастся догнаться - но я занят мыслями вовсе не об этом и, перебирая пальцами по проволоке, сминая ее, я думаю о том, что раньше не встречал такой охренительной бабы, как Триша.
Умершая на руках у учителя, в крови и слезах, она смеялась сейчас рядом со мной. Клевер в душе, не человек.
Я нажимал на курок, не целясь.
Я мог попасть ей в голову. В легкое. В печень.
И она бы умерла.
— М, — мы курим и я вдруг скидываю замусоленный косячок, сделав последнюю затяжку, чтобы, обогнав девушку на два шага, красиво рухнуть перед ней на одно колено - пришлось ловить равновесие обеими руками, — Триш, — я слегка потираю ушиб, дотягиваясь до него рукой, — ты охуительна, — но быстро спохватываясь, поднимаю указательный палец вверх. Я укурен. Я пьян.
Это все, пули, кровь, стекло, было давно. В прошлой жизни.
А сейчас я протягиваю ей кривое кольцо из проволоки от шампанского, украденного из ночного магазина.
— Выходи за меня.[AVA]http://funkyimg.com/i/2kgjC.gif[/AVA]
Arctic Monkeys - I Wanna Be Yours
Я почти обижена: как это не идет? Совсем что ли сдурел? Я почти готова поставить ко всему этому великолепию еще и фингал, для симметрии. Потому что нельзя говорить девушке, что ей что-то там не идет. Особенно - мне. Я обладательница именно той фигуры, когда мне все к лицу. Ни грамма, блять, лишнего жира. Иногда мне кажется, что и не лишнего у меня тоже нет. А он в очередной раз за вечер начинает меня бесить, и я не ударяю его по лицу только потому что он выглядит так плохо, будто даже от малейшего удара упадет в кому. Парень в коме мне не нужен... стоп, а когда это я человека, с которым трахалась несколько раз начала считать своим? Вот такого я не ожидала. Вляпалась так вляпалась!
По мне видно, что я далеко не паинька и приводы в полицейский участок бывали, не сказать, что очень серьезные, но я хорошо помню как сильно билось мое сердце, когда мы убегали от копов. Убегали, да не убежали, потому заночевать в полицейском участке довелось, правда, предки все разрулили так, что даже записи обо мне не осталось. Только в момент побега я даже не предполагала, что мне ничего не будет, впрочем, я и не могла продумать, что что-то будет. Вот такая фигня, малятки.
Сейчас мне безумно хотелось выпить, потому что было холодно, потому что градус начала падать и захотелось спать, потому что когда ты пьян не хочется терять этого ощущения, а только продлить его. Но у нас не было денег и сегодня я готова была пойти даже на преступление, потому что... потому что рядом был Уэс.
Готова ли ты доверять кому-то без вопросов? Делать то, что нужно и не задавать вопросов, потому что так нужно? Ответы на эти вопросы куда важнее, чем клятва, произнесенная у свадебного алтаря и у тебя есть ответы на эти вопросы. Вопросы, которые никто тебе не задавал, кроме тебя самой. И отвечаешь также - молча и самой себе: принимаешь платок, улыбаешься и киваешь. Кровь закипает, ты чувствуешь крайнюю необходимость сделать что-то особенное. И через несколько минут это произойдет. Взрыв, что превратит кровь в раскаленную лаву.
Завязав платок так, чтобы не было видно нижней части лица, поворачиваю голову в указанном направлении. Я и сама посматривала на него пару минут назад, но сама бы я не решилась уж точно. Мы собираемся ограбить магазин. Я не спрашиваю, но понимаю, что это именно так. Забавно, а ведь и правда, я не боюсь. Что может пойти не так, верно?
Потом Уэс отдает мне свои ботинки. Смотрю на них, как на невиданный артефакт, не меньше, чем доставленный мне с другой планеты. Почему-то становится смешно: чего это я на них пялюсь? Разве так сложно просто взять и надеть их?
Не сложно. Но чувствую я себя самым настоящим клоуном, который напялил обувку не по размеру. Идти неудобно, тяжело, но тепло. Да и туфли - не лучшая обувь для бега. Мы будем бежать, я уверена в этом. Потому что мы словно американские ковбои заходим в магазин, как раньше они заходили в салун.
У прилавка полусонный продавец, который поднимает на нас взгляд и почти сразу опускает его обратно к кроссворду. Бормочет себе под нос, мол как достали эти праздники. Он явно даже не предполагает, что мы - бандиты. Скорее напоминает влюбленную парочку, которая заглянула в магазинчик за выпивкой и презервативами. Он почти прав. Почти...
Все происходит очень быстро, мы не сговариваясь хватаем шампанское, и почему именно его, если я всей своей пропитой душонкой люблю ром? Видимо, хотели праздника, а потому мысли сошлись. Хватаем и бежим к выходу. Попутно цепляю жевательные конфеты в виде Санты, только минут через десять, когда мы уже далеко от магазина, смеясь и кашляя из-за длительной пробежки, я раскрываю упаковку и оказывается, что там не Санта Клаус, а Сатана личной персоной. Закидываюсь одной конфетой, внутри Саната с черничным джемом, а оболочка с легким вишневым привкусом. Это все очень приятно, даже слишком, чтоб быть правдой.
Уэс открывает шампанское и у меня ощущение, словно мы знакомы с ним тысячу лет, не меньше. Кто-то может сказать, что между нами страсть, которая погаснет также быстро, как и вспыхнула. Другие могут не согласиться и сослаться на химию между нами. Я бы сказала, что наша встреча - это удар молнии в человека, только что спасшегося в автомобильной катастрофе. Я бы сказала, что это как глоток рома умирающему от жажды. Я бы сказала, что мы погубим друг друга и именно потому не можем запретить себе быть рядом. Заставить оторваться друг от друга хоть на минуту.
Он мой. Мой-мой-мой. Поцелуй долгий, сладкий, с привкусом кислой черники и сладкого шампанского, только подтверждает уверенность в этом. Человек, с которым я готова совершать самые безумные поступки, прыгать в самый ад и возвращаться обратно. А можно и не возвращаться, только бы вдвоем.
Я влюбилась.
Здесь уже даже не нужен вопрос, уверена ли я. Уверена. Когда встречаешь своего человека, к которому лежит душа, понимаешь как-то сразу. У вас может сразу не получаться быть вместе, рядом, друг с другом. Вы можете дружить или ненавидеть друг друга, но оба знаете, что это надолго, если не навсегда.
Или же навсегда? - Ты сумасшедший... - кричу, кружась. Смеюсь. Делаю глоток шампанского и останавливаюсь, чтобы поцеловать. Мы бежали так долго и не разбирая дороги, что я совсем потерялась, а потому не сказала бы сейчас в которой стороне мой дом. Да и вообще, не смогла бы понять, где мы и куда нужно идти.
Потому мы идем не разбирая дороги. Просто идем куда-то туда. Вперед, сворачиваем в первом попавшемся месте, останавливаемся. Когда происходит что-то странное и страшное. Уэс, что ты делаешь, дурачок, поднимайся! Даже без слов я уже знаю, что он сейчас скажет и мне хочется бежать отсюда как можно дальше. Да что же это такое! За что меня жизнь так не любит, что усложняет все отношения, которые только появляются.
Господи, какой кошмар!
Какой кошмар, пресвятой Санта Клаус!
Я стою, как ненормальная, хлопаю глазищами, и пытаюсь не сбежать, забрав его обувь с собой.
Мы не говорили друг другу, что влюблены.
Мы не открывали страшные тайны прошлого и не плакались на плече.
Мы просто трахались. Каждый раз мы только трахались, а теперь меня словно кинули в бочку с ледяной водой и забивают крышку.
Не хватает только пуда соли на голову...
Я протягиваю ладонь, оттопыривая пальчик, мол, надевай уже свое кольцо. А вот сказать вслух так страшно, словно пока я молчу - происходящее шутка. Я и правда думаю, что это шутка. Мы пьяны, накурены и в общем-то сейчас перевозбуждены из-за побега из магазина.
Мы - преступники и бандиты. Нам свойственны необдуманные глупые поступки. Как скоро я пожалею об этом?
- Ты даже готов познакомиться с моей мамой? - Мне смешно и я не верю, что мы сделаем это. Нет, если бы сейчас из-за поворота вышел священник, то он бы никуда не делся, пока не обвенчал бы нас, но завтра вряд ли все будет таким же серьезным, как и сегодня.
Завтра с утра я посмотрю на кольцо и решу, что это была просто шутка и забуду. Забудет и Уэс, мне почему-то хочется в это верить. Но в данную минуту колечко сделанное из проволоки, украденного нами шампанского, холодит кожу пальца. Холодит и жжется одновременно.
Тянусь к Уэсу и шепчу ему на ухо: - смотри не пожалей об это, женишок. - А потом целую его, как будто мы не виделись лет сто и очень устали друг без друга, а потому поцелуй получается долгим и жадным.
На самом деле мне плевать - получу ли я одобрение родителей, будут ли деньги на это торжество, да и вообще - состоится ли оно. Сейчас я соглашаюсь, потому что это весело. Потому что я чувствую себя живой с кучей идей и планов. Обычно это не так. Обычно мне хочется лечь и умереть, но не рядом с Уэсом и, кажется, я готова на все, только бы он был рядом. Хоть и понимаю - мы будем жить, как бомжи, если все-таки поженимся. Но даже это меня сейчас не пугает.
Поднимая глаза от кольца, понимаю, что мы стоим во дворе моего дома. - Помоги мне. - Поворачиваюсь к нему спиной, показывая длинную молнию, которую было бы неплохо открыть. Он понимает и тянет вниз. Под платьем у меня только белье и чулки на подтяжках, ну, и ботинки Уэса, конечно же. Только я слишком пьяна, чтобы замерзнуть сразу же. Бросаю платье на асфальт: - давай сожжем его и пойдем греться в ванную? Дома кроме Сида, никого. - Рене праздновала в клубе, в котором должна была быть и я, вряд ли она вернется сегодня, и это отличный повод отпраздновать нашу помолвку, не отходя от кассы, так сказать.
У меня зажигалки нет, но и в этот раз приходит на помощь Уэс, поджигает платье. В моих глазах танцуют отблески моего прошлого, а я прижимаюсь к своему теплому настоящему, и чувствую, как тело пробивает мелкая дрожь. Правильно ли я поступаю?
Я думаю, что да. Зачем цепляться за то, чего уже нет, если можно разрешить себе прыгнуть в омут с головой и попытаться подружиться с чужими чертами? Сейчас мне еще не известно, каких демонов прошлого я там встречу. Сейчас мне еще не ведомо, что я добровольно бегу навстречу своему убийце. Сейчас я вижу рядом с собой человека, которые одним только взглядом, прикосновением, присутствием, блять, понимаете? Просто своим присутствием воскрешает меня, заставляя дышать полной грудью, радоваться мелочам и жить. Он пьянит меня, ведь спустя почти десять лет почувствовать это вновь пугающе страшно и в тоже время почище любого наркотика.
Прошлое горит ярко и быстро. Чадит, обжигает и тлеет на глазах, оставляя после себя лишь смрад и едкие черные потеки на асфальте. Настоящее обнимает, прижимает к себе и увлекает в путешествие, от которого просто невозможно отказаться. И не потому, что я девочка и хочу замуж, а потому что я мертвая девочка в руках истинного творца. Меня не просто подняли из мертвых, в меня вдохнули жизнь.
Платье догорает и становится совсем темно. Топчу его чужими ботинками, а потом беру его за руку и веду в свой подъезд. Это даже смешно: первую половину вечера Уэс вел меня, преследую какой-то свой маршрут, а обратно к своему подъезду привела его я.
Мелкая дрожь перешла уже в настоящий адский холод. Дрожу не просто телом, но и выбиваю чечетку зубами. При этом ни разу не задумывалась, как все это время было парню, босому парню. Но уже несколько раз успела подумать, что туфли все-таки жалко.
Дверь открывается сразу. Нас встречает Сид, смотрит удивленно, но видно, что рад. Но как только в прихожую входит Уэс, он срывается с места и прыгает на парня, скачет вокруг него. А я думаю - вот предатель, рад Уэсу даже больше, чем мне. Вот так и корми обормота, а он будет рад твоему ебарю больше, чем тебе... твоему жениху. Как странно то. Жениху, уже не ебарю.
[AVA]http://funkyimg.com/i/2iDZT.gif[/AVA]
Это настоящее, настоящее, мать его, движение.
Кольцо из проволоки находит свое место на безымянном пальце озябшей девушки, смеющейся, покачивающейся от пьяного ветра в голове, переступающей неловко моими ботинками по криво уложенным плиткам тротуара, в платье этом дурацком из кружева и пятен крови из моего разбитого носа, в бандане, спущенной ниже острого подбородка, охуительная в своем образе. Моя.
Событие, как вспышка.
В поцелуе теряется ответ на нелепый вопрос про банальности знакомства, про родственное какое-то общение, про нормы, порядки социума, согласие записано черной краской поверх нас обоих и видно с небес без приближения, и она кусает в том поцелуе мои губы мелкими острыми клыками хищного азарта, и я ладонями обнимаю ее лицо, забывая, что в сладком конфетном привкусе нет места случайному вдоху.
Я не сумасшедший.
I am the alpha omega.
Краденные бутылки шампанского, пригоршня конфет. Смех, разрывающий притихшие улицы на скатывающиеся по ноги лоскуты. Из света в тень. Из тени в свет. Мы запишем видео, отдадим адвокатам, желтая пресса, оцепная лента, мел на руках, не-выходить-из-дома и мегафонное вы-окружены-куражитесь - детки плачут, святых хоронят за углом. Fuck a. Рябые собаки гоняют по мутно дрожащей фантасмагории ночи, ударная волна искромсанных наледью прошлого декабря лап ломает в красное крошево покосившиеся дома, забивая пыль под звонкие когти, намотанные на провода отблески далеких сирен и взрывающихся по контурам оконного отблеска фейерверков, порохом пахнет, шерстью паленой, дети с картонными кривыми поделками в руках роняют под ноги последние конфеты, стуча в запертые на замок двери влажными крохотными ладонями и смазываются калейдоскопной грязью на периферии зрения, убитого алкоголем и наркотиками в нарколептическую точку, мимо люди тенями, как в старых кинолентах с поблекшей не пропечатанной пленкой, горелой бобиной, смеется тонкими, что те иглы, зубами наружу девочка с первого этажа, высовывая под окно в блестках, как рыбьей лунной чешуе, руку с расставленными пальцами, хвать, маленький эльф с дьявольским горением в глазах, служка старика с набитым сладостями брюхом, я смеюсь ей в лицо — передавай привет своему сутенеру, крошка, передавай привет Клаусу, мы с этим старым ублюдком свидимся еще, эй, we on! — и сжимаю добела пальцами плечо обрученной на погибель невесты, стремящейся увести меня дальше от этого места, и все со старанием указывая толстым бутылочным дном в сторону этого эльфа, чудеса случаются не только в рождественские ночи, чудес проклятого праздника на излете торжества, этот эльф заливается хохотом в след и, пробегая мимо в нелепых своих нарядах, мы уже не смотрим назад и не видим, как алкогольный кумар отступает, слезая будто пленкой, и оставляет на подоконнике обычную девочку и без костюма даже, только волосы заплетены так, что напомнили мне длинные эльфийские уши.
Вторую бутылку шампанского я выпиваю один. Льется из горла, пенясь, а на вкус будто легче воды.
С полного литра не остается никакого больше мозга. Рябая собака, роющаяся в перевернутом мусорном баке, бьет по луже разлитого пива среди зеленых бутылочных осколков, нарядных, что та рождественская ель, огромным полосатым хвостом и юркает между нами, обдавая грязными брызгами. Енотье недовольное скрипение, городской падальщик - бич моего родного захолустья, где от хорошего только название и законы о судебных наказаниях - вдруг попадается на глаза посреди утонувшей в грохоте музыки от ночных клубов и баров Филадельфии, словно черная кошка, словно символ из прошлого, как бывает в набивших оскомину сценариях фильмов, где всякому требуется какой-то там знак свыше. Мой знак цепляется за подол красного платья Триши и заваливается на круглый бок. Полосатый хвост мохнатой ядовитой гусеницей молотит из стороны в сторону.
Странное, болезненное ощущение нереальности всего происходящего.
Гребанный енот, ощерив зубы под черной губой, уносится в подворотни, оставляя за собой цепочку смазанных влажных следов.
В изголовье безумной ночи помолвка не видится чем-то неуместным. Вклинивается, как распятие посреди елочного базара, и не вызывает ничьего нарекания. Ни моего. Ни ее. От поцелуя до поцелуя, торопь и оторопь, с шага на бег, громкие признание в полную глотку до срыва связок, кружение, как в кювете первой аварии, и я то ставлю Тришу обратно на змеящийся трещинами и брызгами остатков торжества асфальт, то вновь подхватываю на руки, легкую, как из костей птичьих полых, оперенных без кожи.
Sounds like the devil, huh, huh, huh?!
Образом, выхваченным случайным взглядом, проходит той стороной улицы человек с собачьей головой.
Улыбающийся Анубис на удачу. Мы машем ему руками.
Есть еще время отказаться.
Есть еще время спрыгнуть с тронувшегося поезда.
Всегда остается время для святотатства или самоубийства.
Я не думаю о том, как мы будем жить вместе.
Я не думаю о том, где мы будем жить.
Как все это будет.
Зачем.
Почему.
Как так вышлою
Вся эта хуйня под огромным вопросительным знаком не ебет меня даже случайным краем, потому что я уверен в правильности каждого своего слова, каждого своего действия, каждого своего, мать, решения, потому что я есть высшее в этом сраном мире и нет ни у кого воли это оспорить.
I am the alpha, I am the omega.
И если я говорю, что эта женщина станет моей.
И если я забираю ее себе.
Я не ставлю вопроса.
Я прожигаю точку.
I have no issue.
Движется на белый утренний исход, истончаясь, дьявольская праздничная ночь, в которую с наступлением темноты бросаются головой с бесшабашным восторгом все твари от хтонических гнилостных чудовищ до размалеванных студентов в дешевых китайских костюмах с синтетическими париками и не отличишь одного от другого, первых со вторым перепутаешь на раз, сколько не пытайся по сумеркам вглядеться в черные провалы масок, но, знаешь, случай меня, поверь слову - страшнее твари, чем человек, не найти даже в эту ночь.
Измазанная в гриме, краске и бутафорской крови, моя кожаная куртка прячет под собой хрупкие плечи мертвой невесты и я слишком пьян, слишком укурен для того, чтобы оценить ее изящное черное белье, прикрывающее то, что не занято плотным узором татуировок, чтобы заметить шрамы на ее белом, покрывшемся от холода мелкими мурашками теле, отметины, оставленные моими руками, но от другого имени, от великой по своей простоте идеи. В зареве загоревшегося, вспыхнувшего яркостью погребального костра с горьким черным чадом, наши лица озаряются пламенным красным, и, с копотью размазывая по нашим зрачкам багровый отблеск, сгорает под шипение и треск чужое чье-то прошлое, порождая из того огня и пепла хрупкое, как прогоревшая насквозь головешка с белым золяным налетом. Я обнимаю Тришу за плечи, прижимая ближе к себе, чтобы тепла хватало на двоих.
Кисло во рту.
А ниже – под ребрами соленая пустота, каверна, как дырка в нецелом зубе.
Запахло паленым откуда-то изнутри?
Во мне слишком много алкоголя, чтобы холод пробивал хоть на какое-то ощущение.
Тупое, как в ватной прослойке, ощущение. Немеют нервные окончания пальцев.
— Эй, — говорю я без крика, но так громко, чтобы слышать самого себя сквозь беспрестанный ровный гул, — какой ты веры?
И не слышу ответа о том, что, может быть, в Христа, а может быть в Будду, или, хуй там знает, в Аллаха со всеми его райскими кущами на по ее-то душу, потому что вера должна быть только одна. Слышишь?..
В раскрытую ладонь тычется тяжелая собачья башка и я треплю псину за ушами, едва держась еще на ногах, и думаю о том, что перегаром от меня пасет уже сейчас, не дожидаясь ровного утра без этого оборванного времени в четыре утра, когда толком еще ничего не закончилось и ничего не началось,
Мы едва не засыпаем в ванной.
По дну катается притащенная с собой пустая бутылка. Как не раздавили, не грохнули - хер разберет. Я неловко как-то выбрасываю ее, уже набравшую пену внутрь, куда-то на пол, залитый водой, забрызганный, с наваленными черт разбери как полотенцами и вещами.
— Сыграем свадьбу в январе, — пьяно смеюсь я и прикладываю порезанный где-то палец к губам. Из пореза срывается несколько капель крови, но мне и дела никакого до этого нет. Наверное, ободрался, пока стаскивал с себя пояс с бляшками и бутафорскими шипами. Стряхиваю с пореза в воду, не морщась - мыло попало, вода, соль, что мы еще на радости бухнули в эмалированное корыто, я не чувствую, проспиртованный до мяса, — нет, — и ближе, чем сейчас, мы бывали каждую нашу встречу, но только в этот раз из всех есть что-то, заставляющее сердце биться не только лишь от возбуждения, распирающего вены, — в декабре.[AVA]http://funkyimg.com/i/2kgjC.gif[/AVA]
Только оказавшись в тепле понимаю, как сильно замерзла. Кожа вся в пупырышку, как у ощипанной гусыни, не спас даже кожаная жилетка, которую на плечи накинул Уэс. Снимаю его вещь, кидаю на вешалку, она не удерживается на крючке и падает вниз, я даже не думаю поднимать. Растираю себя ладонями, пытаясь согреться, а парень поступает куда мудрей - направляется в ванную. Точно, горячая вода согреет почти также хорошо, как и секс. Он, надеюсь, еще впереди. Совсем забываю сколько мы выпили и прошли, сколько всего пережили за эту ночь. Не думаю о том, что только согревшись, скорее всего сразу усну. Мне просто нравится вот это все, что сейчас происходит. Хочется, чтобы так оно и продолжалось дальше. Без остановок.
Мы лежим в ванной, нежимся, и я неожиданно продолжаю разговор, прерванный еще на улице. Воспоминания из детства нахлынули не в самый подходящий момент. - Я католичка. Не поверишь, но в детстве я даже пела в хоре. Моя семья была очень набожная... - спотыкаюсь о воспоминания, почему перестала. Душу в себе желание рассказать Уэсу всю правду о себе, о той себе, которая лежала на операционном столе. О той умирающей девочке, которая открыла глаза после стрельбы в школе. О той большой девушке, которая просыпается каждое утро, вот уже восемь лет к ряду. Хочется быть откровенной и честной, очень-очень хочется, но не могу. Привыкла молчать об этом, а потому решаю, что пусть пока это останется секретом. Рано или поздно меланхолия накатит опять, начнет жрать мои силы и он сам все увидит. А пока что, поворачиваюсь к будущему мужу лицом, беру огромную пригоршню пены и водружаю на его нос: - теперь ты совсем как Рудольф, который олень. - Пена благодаря различным гелям нежно-розового оттенка, но на самом деле Уэс больше похож на клоуна.
Ловлю себя на мысли, что это даже не любовь. Между нами нет влюбленности, но есть страсть. Для любви прошло еще слишком мало времени, ведь полюбить можно лишь то, что знаешь, а мы были незнакомцами. Но что-то совсем другое связывало нас, держало крепче стальной цепи. Как будто произнесенная когда-то клятва. Произнесенная не нами, но обязывающая нас исполнить все до конца. - Это так быстро... - только сейчас начинаю задумываться - зачем я это все делаю. Кому хочу отомстить? Почему-то уверена, что маме с папой жених не понравится и они выставят свои глупые требования, а я... а я назло сделаю все, чтобы их требования полетели к чертям. Я люблю своих родителей, но они порой слишком сильно опекают. - Только прежде надо познакомиться с моими родителями. Завтра же позвоню отцу, надеюсь, они уже могут находиться в одной комнате. - День, когда я узнала, что они развелись из-за измены отца еще не покинул моей памяти и сверкал яркой иллюминацией. В том дне были и Уэс, возникший неожиданно, но, несомненно, в нужное время. Тогда он помог, и вот сейчас опять помогает. И почему я не встретила его раньше? - А твои родители? Их нужно звать на свадьбу? - Мы не говорили о своих семьях, действительно, какие же мы незнакомцы друг для друга.
Вода в ванной остывает, потому предлагаю отправиться спать в кровать. На секс сил уже никаких, хочется просто прижаться к Уэсу и проспать целые сутки. Этого не случиться, ведь уже через несколько часов прозвенит будильник, но помечтать об этом можно было бы.
Утром же, уходя по своим делам я не бужу жениха, оставляю ему записку: Доброе утро) я проспала и не успела выгулять Сида, пройдись с ним немного. Пы.сы. в холодильнике есть еда. Пы.сы.2 созвонимся вечером. Пы.сы.3 ключи на вешалке у двери.
Не знаю, что будет потом, не знаю, куда выведет меня это решение, но с самого утра первого ноября звоню маме и говорю: - привет, готова познакомиться с моим женихом? - Интересно, она в таком же шоке, в каком и я?
[AVA]http://funkyimg.com/i/2iDZT.gif[/AVA]
Наши воспоминания.
То, что живет в наших головах, забивает память наших мобильных телефонов, что таится в закромах интернет-соединения и никогда не очищенных до конца историй поиска, почтовых корзин, в записках, магазинных чеках, выписках, росписях, в официальных документах и заметках на полях потрепанных старых книг, все то, что доступно нам в любое мгновение жизни или уносится высоко в эфир, оставаясь только легким отголоском того, что было, иллюзорным, на грани восприятия правдивого или когда-то приснившегося, секреты и откровения, сказанные из сильных чувств или произнесенные на пике эмоций, действия, повторяющиеся словно на записи действия, движения, жесты, движения пальцев и губ, все случайные восклицания и порванная во время телефонного разговора бумага, все это, от полной личной информации на странице в социальной сети до зеленого исписанного наименованиями продуктов из ближайшего супермаркета стикера, в спешке приклеенного к старому холодильнику, все это составляет нас и никогда не исчезает бесследно.
Ценные воспоминания постоянно находят в нас отклик.
Но даже бесполезным, как обрывки сырой бумаги, ошметкам случайных воспоминаний, записанных, запомненных, порой находится место.
Мы вспоминаем про то, как рисовали дешевой шариковой ручкой на последней парте класса, в который ходили на протяжении нескольких лет, нелепые неприличные картинки, занятые ими с гораздо большим интересом, чем предметом, который пытается надиктовывать учитель.
Мы вспоминаем, как запрыгивали на подножку истошно сигналящего школьного автобуса, потому что безбожно проспали.
Как первый раз встали на скейтборд и в тот же день разбили колено.
Я собираю свои воспоминания. Коллекционирую их, записываю, зарисовываю там, в голове, глубоко в сознании.
Поэтому я помню то, как лежал на полу в комнате Дилана и, смотря в потолок, думал о том, насколько хорошо мы продумали свой план.
Помню то, как закидывал на плечо тяжелую спортивную сумку, в которой под дну болталась самодельная бомба.
Помню выстрел.
И как захлебывается кровью девчонка с огромными глазами, до последнего мгновения не сводящая с меня взгляда.
Никакой ошибки.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
You bitch, what's your
religion?
I wanna know what G O D you're seeing in a couple of
seconds...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Она рассказывает про то, зачем носит крестик и почему в ее комнате стоит маленький розарий, и я киваю, делая вид, что мне есть хоть какой-то малейший интерес до религии, пропаганда которой лезет из каждой доступной щели, стараясь забраться в голову всякого человека, чтобы занять там недостающее место, то самое, которое освобождает нищающий мозг.
Ты перестала петь в хоре, потому что во время моего восхождения пострадал твой голос?
Нет.
Ты закрыла свое тело татуировками, потому что пуля оставила чудовищные шрамы?
Нет.
Мы смеемся, бросаясь друг в друга пеной, рисуя усы, ставя оленьи рога растопыренными пальцами или кошачьи уши аккуратно сложенными ладонями, и не замечаем того, как постепенно остывает вода в ванной, мы оба вдали от своих воспоминаний и представлений о том, что будет дальше. По какой дороге пойдет наша жизнь, так опрометчиво определенная как совместная.
Это чувство собственности.
И хочется сжать в своих объятьях не от великого чувства влюбленности или страсти, а от неизбежного, поглощающего ощущения - я готов убить любого, кто попробует прикоснуться к ней, я зубами отгрызу по кости любую руку, что посмеет дотронуться, я и только я имею право смотреть на нее, ощущать ее, быть с ней, чувствовать ее дыхание и иметь возможность в любое мгновение его отнять.
— Быстро, — смеясь, соглашаюсь я.
Черное. Белое. Красное. Серое.
Она моя в этой пене и в черных узорах.
Наши воспоминания - разные.
Радостные, тоскливые. Восторженные, разочарованные.
Иногда сквозь них пробивается всепоглощающий страх.
Корни наших страхов, чаще всего, гнездятся в полых костях нашего тщеславия.
Кости воспламеняются при температуре 760 °C.
Мы все рассыпаемся в прах и становимся неотличимыми друг от друга.
И маленькая девчонка с огромными глазами, полными страха.
И белобрысый мальчишка с пистолетом в руках.
— А твои родители? Их нужно звать на свадьбу?
Как мало мы знаем друг о друге. Как мало правды, как мало фактов, но как много воспоминаний - у каждого с собственного взгляда, со своего неповторимого ракурса, без признания, без оглашения, но есть, как сокровенная тайна. Наш общий секрет, о существовании которого знаем, как думаем, только мы, словно бы не об общем, а о своем, личном, малом. Как бы не так. Я знаю гораздо больше, чем ты можешь себе представить. А ты - ты можешь сказать то же самое про меня? Ты знаешь только то имя, что услышала на второй нашей встрече.
— Уэсли?
Ты знаешь только тот возраст, который я тебе сказал. Только про ту работу, о которой я обмолвился случайно.
Я знаю, что ты любишь красное вино, а ты думаешь, что я пью чаще, чем курю.
Я знаю, что ты засыпаешь с волнением на груди и тебе на столе экстренного приемного отделения в городской больнице Литл-Рока спешно делали переливание крови, чтобы спасти твою маленькую жизнь, готовую оборваться, не успев толком разойтись в полную силу.
Я знаю, что от удара об разбитое стекло у тебя на виске с левой стороны осталась небольшая ссадина, сегодня ставшая маленькой отметиной, словно неровностью по тонкой коже, и скрывшаяся под тонкими линиями татуировки.
Я знаю, что ты всегда увлекалась богами и мистикой, но крестик носила исправней, чем в иной воскресной школе.
Я знаю, что ты в кровь искусала губы, пока не потеряла сознание.
Я знаю о тебе все.
Про обломанные крылья и содранные ногти, которыми ты должна цепляться за жизнь.
Не страшно?
Рано еще бояться.
— Не нужно, — и ты не спрашиваешь, удовлетворившись легким покачиванием моей головы. Может быть думаешь, что я сирота. А может быть представляешь, что я рассорился со своими родителями и теперь живу в гордом одиночестве на мизерную зарплату, зато гордый, свободный, ни от кого не зависящий и никому не должный...
— Не родителей, — и сейчас тебе этого ответа вполне достаточно, потому что даже его я произношу с трудом, путаясь в словах и пытаясь сказать что-то более сложное, наполненное глубоким смыслом на волне того самого желания, которое всегда просыпается после определенного градуса алкогольного опьянения, философия эта вся пьяная, никчемная, никому не нужная.
А есть ли у меня семья?
Фактически, да, если за эти несколько месяцев мать не спилась от великого горя, что я в конечном счете вышел из тюрьмы, если отец в своем веселом загуле хрен знает в каком штате не попал под колеса автомобиля, оставив после себя кровавое месиво и неопрятное пятно на дороге. С другой стороны, у меня есть Тэсса. Сестра, которой всегда хотелось, но которой никогда не было. Она - вся семья, которая у меня осталась. И, пожалуй, ее действительно стоит позвать на свадьбу.
наши воспоминания
сколько можно в них найти?
Засыпать в объятьях друг друга нам не впервой, но этот раз - первый в череде немногочисленных встреч, который не заканчивается сексом, и я просто обнимаю сладко посапывающую девушку, прижимая к своей груди, и сонно вдыхаю запах ее влажных волос. Тонкие черные пряди щекочут щеку и от этого ощущения я засыпаю с улыбкой.
И вижу сны.
Их тоже приносят с собой воспоминания. Собираются, как мозаика, паззл, бок к боку и край к краю, составляя что-то новое из чего-то старого, и в тех снах поднимает голову левиафан прошлого, разгоняя тяжелым плавником какие-то яркие кадры из детства и серые тюремные стены, дрожащие, раскалывающиеся на дрожащие полосы искажающихся реальностей, в которых прыжок в поставленный на заднем дворе бассейн в мгновение сменяется потоком ледяной воды тюремного душа с поджидающими своей очереди равнодушными взглядами.
Мне редко снятся сны.
И я не сильно страдаю от их нехватки.
Утро я встречаю в одиночестве. Вернее, практически: уронив печальную голову на подушку возле моего лица, косматый пес смотрит взглядом, полным вселенской скорби, и вздыхает так, что степень нужды я могу определить безошибочно даже своей похмельной головой, и никакой записки даже не нужно, потому что никакие буквы не могут быть выразительнее этих ясных глаз с голубой прозрачной слезой. Вот еще одна из причин, почему у меня никогда не было домашних животных, ни одного с той поры, как помер проклятый кролик, обрекший меня на скорбную игру сначала в коронера, потом в гробовщика. То, что отнюдь не малую часть своей сознательной жизни я благополучно провел за решеткой тоже, конечно, как-то да влияло на отсутствие у меня хоть какого-нибудь животного, кроме натасканного возить на спине сигареты толстого таракана, но даже сложись жизнь иначе, идею завести тварь, которую необходимо было выводить на улицу и за которой потом приходилось таскаться с лопаткой и мешком, чтобы дерьмо подобрать, я не мог расценивать, как умную. Потому что подбирать дерьмо за псиной мне было слишком лень и я просто выпустил его на цветник возле дома и спустя несколько минут загнал обратно в квартиру. Потому что опохмелиться в квартире Триши было откровенно нечем - или я попросту не был в состоянии хорошо искать - и это складывалось отрицательным образом на моем настроении. И, что греха таить, состоянии. Зато поесть удалось.
Я запер дверь, ссыпав ключи в карман потертой куртки, и почесал ногтями отмытый подбородок, часть краски с которого все равно, несмотря на предварительную ванную, осталась на как нельзя кстати светлой подушке. Закурил, не выходя их подъезда, помятую, но поддающуюся восстановлению сигарету. Там, на кухонном столе, осталась записка: «Люблю тебя. W.»
Вы здесь » de renard squelette » Новый форум » WES: so i could breathe you in
