Вся эта беготня, подготовка к свадьбе, как хуйня на постном масле, плесень зеленая, а не жизнь, все в дичайшем каком-то нервяке, постоянные звонки, пулеметная очередь отбарабаненных SMS-сообщений, от руки накарябанные записки, по итогам костюм за три копейки, но все ж таки по фигуре, мотель, какая-то закуска (в четвертом часу утра двадцать седьмого числа я сижу на хате меланхолично подшивающей свое платье до критического мини Зи и  с упорством породистого Папы Карло строгаю одной рукой гребанный салат, потому что денег на нормальную еду не хватило и все, что мы можем себе позволить, это вот этот самый таз салата, тару для которого пришлось брать у очередного соседа из местного гетто, да, может быть, пицца, если сильно повезет), алкоголь с неликвида и чужих запасов (в качестве стратегического плана было принято перелить все это дерьмо в более-менее приличную посуду, черт с ним, все равно спирта больше, чем вкуса, никто же до этого не потравился - только здоровее будут), придумать, где спать самим, куда положить гостей, на чем добираться и какими огородами уходить, если все пойдет по пизде (и в шестом часу утра после бессонной ночи я такой же плоский с лица, как желтые карточки в монополии, а потому курю криво скрученный косяк и честно пытаюсь вспомнить, у кого из знакомых в хозяйстве водится хоть какая-нибудь, кроме огородной, тачка).
Зи поправляет перед зеркалом свои здоровенные сиськи и комментирует, что мой красный гипс нихрена не подходит к моему белому костюму.
О том, что мой белый костюм нихрена не подходит к белому, блять, платью Триши, она тактично умалчивает, потому что это понятно и так.
Даже мне понятно, но другого все равно нет.
Если я приду на собственную свадьбу в джинсах и потасканной футболке, в которой был в нашу первую встречу, Триша начисто оторвет мне голову с грацией голодной самки богомола и в принципе мало кто ее в такой ситуации осудит.
Зи ржет в голос, пытаясь поправить мне рубашку.
То, что я приду на свадьбу в костюме, волнует меня как-то больше, чем то, что приду я туда не весь. По крайней мере, визуально.
Днем двадцать седьмого, мать его, числа, мне приходится отсидеть огромную очередь в клинике, чтобы провернуть специальную операцию под длинным названием «покажись своему лечащему врачу так, чтобы снова не оказаться на больничной койке» и сделать это без единого шанса на ошибку, потому что в противном случае я рисковал остаться там на конкретный срок. Не в очереди, ясен хрен. На койке. И, думаю, после первых двух героических побегов под обезболивающими и седативными, с которыми двигался я так ловко, как ни один ленивец позволить себе не сможет, они бы меня банально там к чему-нибудь привязали.
   
У нее бесполезно что-то просить, но я все равно предпринимаю очередную попытку:
— Подаришь мне что-нибудь?
— Удавку.
— Подарок. Не важно. Подари.
Потому что не хочу думать о переезде.
Привычка жить с кем-то, чтобы было шумно, не вязалась с планами после свадьбы.
   
Я вообще был против этой свадьбы.
Нет, не конкретно вот свадьбы - я был против церемонии, священника, свидетелей, гостей, родителей.
Долго был против, почти месяц, а потом спешно приседал на уши Тэсс, чтобы она стала «свидетелем со стороны жениха», потому что все с самого начала пошло не как у людей, потому что лучший мой друг мотал срок в оставшиеся два года в ювенальной колонии со звездочкой для особо опасных и выходить оттуда не имел права даже за сильно хорошее поведение и на пятнадцать минут «я только до ларька сижки купить»,  [float=right][/float] потому что у меня не было родителей ни в каком смысле, кроме биологического, да и то в какой-то момент неплохо было бы поставить под сомнение, потому что помолвка произошла по большой укурке, которая, такое ощущение, все еще продолжалась, потому что сумма, вставшая за кольца, очень быстро показалась далеко не самой дикой из всех возможных. Нет, я испытывал, конечно, некоторое желание взять да и позвонить блаженной матушке со светлой вестью о том, что ее сынулька не просто не сгинул в ближайшей подворотне Литл-Рока после того, как она выперла его из дому под угрозой немедленного расстрела со старой двустволки, но еще и бабу себе нашел, и жениться на ней решил с самыми серьезными щами после всего-то пары встреч, ничем, кроме задорного траха, особо не выделившихся. Вовремя передумал. Она бы все равно не оценила. Может быть бы порадовалась за то, что маленькая девочка по имени Триша Боней жива, цела и вроде бы сильно мозгами не тронулась, но и тут я не сильно уверен: если вспомнить те децибелы, которая матушка брала в свое время каких-то несколько месяцев назад, идея отправить ей весточку отпадала моментально. Естественно, она бы отговаривала от женитьбы не меня. О, нет. Она бы примчалась сюда, забросив сиськи за спину и вывалив язык на плечо, пешком от Арканзаса в своих неизменных чудовищных ботинках, чтобы спасти несчастную девочку от неминуемой гибели, которая, по мнению матушки, окружала меня со всех сторон и еще немножечко торчала изнутри, как вата из старой игрушки. Подумаешь, не помещалась.
В конечном счете мне пришлось согласиться и на священника, и на венчание, и на присутствие родителей Триши, и даже придумать относительно правдоподобную историю на тему такого, какого, собственно, хрена нет родителей с моей стороны, вежливо познакомиться (второй раз в жизни, но с новым подтекстом) с будущей тещей, отпустить несколько интеллигентных шуток и даже обосновать перед самим собой всю мотивацию этих действий. Гораздо труднее было объяснить все это врачам, которые настойчиво не рекомендовали мне вставать как минимум пару дней ввиду сотрясения мозга и внутренних органов и как можно меньше времени проводить в вертикальном положении. Да конечно. Вот если бы мне еще простили даже намек на то, чтобы перенести свадьбу хотя бы на пару дней. Уверен, Эрика бы нас и в морге обвенчала, и зуб даю, что когда она меня увидит у алтаря, мысли об этой погребальной женитьбе посетят ее незамедлительно.
Зи лечит меня какой-то своей особой народной медициной, о которой я слышу в первый раз, и утверждает, что именно это, а не хренова туча обезболивающих и одной ампулы со стимулятором в задницу заставляют меня стоять на ногах и даже улыбаться в окружении оставшихся на лице пластырей очень праздничного, очень свадебного белого цвета. Веселое времяпрепровождение, которое, впрочем, всяко лучше попытки заснуть на высоченной кровати с бортами в местном госпитале - поэтому я покорно жру какую-то хрень для повышения иммунитета и хлещу из детского термоса с медведем какой-то сомнительного состава чай, надеясь, что это поможет мне быстро встать на ноги.
Нет, конечно.
Зато вот кому-кому, а этой бабе абсолютно похуй на то, что случилось.
Потому что у Тэссы красивым утром двадцать четвертого числа лицо было выразительнее некуда.
Я до сих пор не понял, какой процент «заржать» и какой процент «добить нахрен» содержался в том выражении, но присутствовало там все и сразу, и даже несколько больше. Но, в конце-концов, она все еще позволяла давить матрас в ее квартире, значит лимит семейного разочарования все еще не был исчерпан. Такое ощущение, что у нашей фамилии он в принципе неисчерпаем.
[float=left][/float] За эти несколько дней спешной подготовки и лихорадочного урегулирования постоянно вырастающих, как грибы после дождя, разнокалиберных проблем и неприятностей, я выкурил столько дури и сигарет, сколько, должно быть, за всю жизнь не курил.
(Bitch!)
А все-таки какой-то степенью обдуманности это решение все-таки обладало.
Лежа в начале третьего ночи с двадцать третьего числа на двадцать четвертое, я вполне мог позволить себе предаваться размышлениям на тему того, насколько - и нахрена - мне нужна не добитая восемь лет назад девчонка. Девчонка с огромными глазами и замершим дыханием.
Девчонка, сидящая на полу // замершая напротив посреди прокаженной Хэллуином улицы // и ждущая смерти // с затаенным дыханием // от моей руки // с дурацким кольцом из проволоки от шампанского // из старого доброго «Глока».
(What?)
Чувства, которые я испытывал в ту ночь, были очень похожи на ощущения того дня.
Восемь лет разницы между одним и другим, а кажется, словно не прошло и минуты.
(If you ain't living your life, then you're dead!)
Серьезно, это стоило того.
Как возвращение к престолу.
К маленькому своему королевству.
Нет.
Не так.
Я, как господь бог, создал ее. Слепил своими руками, сотворил из ничего ту, кем теперь она стала, и чувство это было прекрасно без нелепой мишуры царствования и величия: это было непревзойденное творение от точки небытия, мое собственное создание по образу и подобию из ничтожного материала, не способного на собственное мнение, выражение, движение, это вектор, который я заложил, это душа, которую я вырезал.
(I am the alpha, I am the omega.)

В семь вечера двадцать седьмого числа я таскался за Зи по всему этому предпраздничному великолепию, затаившемуся в ожидании своего коронного часа, и надрачивал мобильник звонками и сообщениями по адресу Тэссы, потому что у нее задача завтрашним днем была гораздо более важной и значимой, чем у меня. Это мне достаточно было просто явиться и сохранять, вопреки требованиям врачей, вертикальное положение, а вот ей досталась вся ответственность за сохранность купленного на последние деньги кольца, замену которому найти мы бы не смогли даже в ближайшем ломбарде, если только не ударились бы в откровенный грабеж. А этого я себе позволить уже не мог. Позволить себе с бухого настроения прокатиться на бампере дорогой тачки мужика, который потом предложит мне работу, это я мог, а вот грабить ломбарды - еще нет.
Я стал другим аж до самых хромосом.
Шутка.
В назначенный час я вообще проспал все к хреновой матери, потому что лег слишком поздно, потому что рука в гипсе чесалась неимоверно и добрая часть ночи, отведенная под способствующий здоровому цвету побитого лица сон была угрохана на поиски хоть чего-нибудь достаточно длинного и тонкого для того, чтобы почесаться, потому что риск огрести от спавшей примерно столько же кузины повышался с каждой минутой, потому что звонить Зи посреди ночи и уточнять все ли готово и никто ли не передумал было не самой лучшей идеей, потому что один раз неловко потянуться оказалось достаточно для того, чтобы меня переклинило к чертовой матери.
Причин для того, чтобы проебаться с собственной свадьбой, было дохрена.
И большая часть из них попросту не поместилась в этот список «потому что».
   
От меня пасло на пять метров вперед дешевыми сигаретами, мерзостным чаем, кофе, перегаром, одеколоном и, кажется, всем, чем только можно, включая лак для волос, которым Зи поливала свою малолетнюю дочь с очаровательной улыбкой с несколькими отсутствующими зубами, и зубную пасту с ментолом, которой оттирали грязь с воротника одного из племянников еще не показавшейся - «твою мать зачем все это Тэс я сваливаю Тэс Тэс дай сигу дай я не спалю тут ничего ептвоюмать я заслужил Оз Оз а ну кто может сбегаем а подмените меня если что» - на горизонте Триши, с которой ситуация была особенно интересная. Мы несколько дней не виделись и общались только сообщениями в многочисленных чатах, расплодившихся по социальным сетям с целью не упустить никого из особенно близких друзей. Она присылала какие-то фотографии, я с убеждением играл в первого фокусника на арене Филадельфии. Она дразнила резинкой чулков, я с трудом удерживал себя от того, чтобы не отослать ей фотографию капельницы с глюкозой. Она спрашивала про машину, я прикидывал, сколько травки, приподнесенной одним из многочисленных новых приятелей в качестве неоценимого свадебного подарка влезет в косяк.
Я выдохнул в ладонь, поднеся ее к лицу, и, не сдержавшись, смачно зевнул так, что едва не вывихнул себе челюсть, но чувство удовольствия испытал непередаваемое. Почти такое же сильное, как несколько часов назад, когда все-таки нашел поместившуюся под гипс железку.
— Сколько там?
Не то, чтобы время всерьез меня волновало.
Этот вопрос скорее беспокоил священника, переминающегося с ноги на ногу в районе отведенного под официальную часть церемонии угла, не занятого ни столом, ни музыкальным центром, ни этой сомнительного вида будкой, которая была в конечном счете идентифицирована как подарок от какого-то знакомого Триши, очевидно, не в сравнение с моими дружками. Его, приглашенного к определенному времени, вообще много чего беспокоило, начиная от моего внешнего вида и периодическим попыткам закурить хоть что-нибудь, способное генерировать дым или пар, и заканчивая тем, что забрали мы его на час раньше того самого времени, потому что сильно парились на тему опозданий.
Когда ты выглядишь так, словно тебя душевно и со вкусом пиздили ногами, опоздание - последний гвоздь в крышку собственного гроба.
Теперь этот священник стоит в углу.
Смотрит внимательно, ожидая подвоха.
Я тоже на него смотрю, с интересом так - последний раз в живую священника видел лет в десять. Проповедники. Черная ряса, белый квадрат воротника, скрещенные с четками руки.
(Make all of y'all bow like my name is Anubis!)
Всякий раз, когда наши взгляды пересекались, я усмехался, показывая клыки.
В остальное время - пытался приседать на уши то Тэссе, то Оззи, но лицо мое, несмотря на спавшую отечность, все еще противилось нормальной артикуляции и половина тех слов, что я произносил вслух, звучали смутно похожим на правильное произношение образом, в основном напоминая нетрезвое бормотание. Обидная трезвость маячила за левым плечом, свидетели не отпускали из зала, фонтанируя во все сторону здравомыслием.
— Надо было накидаться, — попытки с третьей очень доверительно произношу я, косясь на закуски.
Зи вместе с дочерью рассосались куда-то в коридоры мотеля, чтобы довести до ума последние приготовления, расставить куда-нибудь первых добравшихся до этого места гостей и запустить весь процесс, как полагается.
Черт его дери.
Я чувствовал себя, как на детском утреннике.
Не к месту.
Священник, по всей видимости, тоже. И хотя бы это грело мне душу.
   
Кроме нас народу к началу торжества было не так-то уж и много - я ожидал большего кошмара и потому практически расслабился, вскоре заняв один из стульев, чтобы не стоять лишние часы на своих отнюдь не казенных ногах. Роились персонажи технической поддержки, к которым я в иной ситуации примкнул бы за двадцатку баксов в час без перерыва на обед, смутно знакомые чуваки копошились в проводах, но возможности юркнуть к ним мне так и не представилось за все время бесполезного «приедем пораньше негоже опаздывать» ожидания. Оставалось только приветственно махать рукой, не примотанной к телу, да кивать с великой осторожностью, чтобы не отклеилось ни одного заботливо налепленного пластыря. Вроде бы это были какие-то знакомые Триши, но уточнять было не у кого - меня они, кажется, знали, с Зи тоже общались на короткой ноге, и, поскольку в свое время Триша решила сама заниматься музыкой, я на эту тему легко подзабил, благосклонно предоставив народу полную свободу действий, а себе - спокойствие в отсутствии лишних забот. Нет-нет, а в зал заглядывал кто-то, чтобы справиться о благополучии (вероятнее всего, зала, но приятно было тешить себя мыслей о том, что незнакомых людей интересует сохранность меня, жениха, и Тэссы, призванной меня сторожить, и Оззи, который пусть и пришел позже нас, но тоже успел врасти в ковролин, и вот еще священника, уныло обмахивающегося карманной библией с серебряным крестиком на закладке, или даже музыкантов, которыми в конечном счете оказались те ребята, притащившие с собой небольшой пульт и решительно задвинувшие под стол музыкальный центр) и сохранности всего убранства.
   
Don't say a word while we dance with the devil
You brought a  f i r e  to a world so cold
We're out of time on the highway to never
H o l d   o n ,  h o l d   o n
   
Все начинается так, словно после многочасовых репетиций.
За себя могу сказать точно - не был ни на одной.
С той веселой ночи с безрассудным воровством шампанского из ночного магазина, бега в одних носках по улицам и попытками согреться в ванной, предварительно уронив в нее большую часть косметического содержимого женских полок, я практически не возвращался мыслями к предложению, обещанию, планам, только изредка выныривая из своего мира с идеей наверстать многое упущенное. Только когда Триша выдергивала меня из этого круговорота, я отвечал на ее вопросы и, раскачавшись, начинал предлагать свои идеи. Это работало только так, с искусственного завода, с наития, спонтанности, и о какой репетиции могла идти речь, если оба мы были заняты чем угодно, но только не серьезным обсуждением этого широкого шага в совместную личную жизнь.
Но в своем решении я был уверен.
Я никогда не сомневался в том, что говорил от своего имени.
H o l d   o n.
Притаившийся за пультом хоуми начинает легкий бит нажатием одной кнопки, двери в банкетный зал открываются, впуская в это скромное по размерам помещение благоухающих детей. Дженни узнать было непросто, но с этой задачей я кое-как справился, со скрипом поднимаясь с табуретки, на которой счастливо провел последние минуты, а вот с племянником - скорее всего это был он - Триши ничего не вышло, мальчишка с дебильной бабочкой под подбородком остался для меня классическим ноунеймом, бодро шлепающим в нашу сторону.
Не знаю, как сильно меня перекосило.
Не испытывая трагического свадебного волнения или хотя бы традиционного мандража, о котором пишут в каждой третьей книжке, я, тем не менее, серьезно сомневался в правильности всего этого... фарса?
А как эту херню с детьми еще назвать?
Следом за процессией недорослей в зал вплыла Зи, мгновенно отходя в сторону, поближе к музыке, и замирая там с неприступным видом конченного прокурора, готового положить конец любому косяку, чьим бы он ни был. Не помню, кстати, кем она была по жизни, кроме как искренней фанаткой Троя. Понимаете, в чем суть, а?..
Я отсалютовал ей здоровой рукой, осклабился в сторону священника и обернулся, придерживая загипсованную руку.
   
Мы должны были написать какие-то клятвы, чтобы торжественно произнести их друг перед другом.
Мы, то есть я, залипающий здесь битый час.
И она, медленно вошедшая в зал под руку со строгим, вышколенным, как высшая математика, отцом.
You better pray to your God for a blessing.
Триша.
Красивая. Изящная. Гармоничная.
Созданная мной.
Тэсс повезло, что она стояла недостаточно близко для того, чтобы я смог схватить ее за руку - я пытался, несколько раз схватив пальцами воздух.
   
Замерло что-то внутри?
Затрепетало?
Тихое восхищение, вот что тронуло меня в то мгновение, когда я снова заглянул в ее глаза.
   
I wish we could take it back in time
Before we  c r o s s e d  the line
No now, baby
We see a storm is closing in
I   r e a c h   o u t    f o r   y o u r   h a n d

костюм Уэса + внешний вид + пластыри и швы в рандомных местах лица и ссадины на руках
внешний вид Зи
музло Duke Dumont - Ocean Drive

Даже хрустальная душа в фарфоровом теле не может подолгу оставаться девственно чистой, даже ей не чужда черная гарь и смог, проникающие извне.
Туп. Туп. Туп.
Дробящийся на фрагменты день, с трудом выбравшийся из череды бессонных ночей, серого горчащего кумара, дешевого алкоголя с секундной слепотой после глотка, повторял каждое действие, как в блядском тошнотворном калейдоскопе, роился мушьиными черными пятнами перед глазами в хороводе мазутных разводов, то и дело рывками откатывался на час, на десять, двадцать назад до самого упора, когда голову заполняла тяжелая наркотическая темнота, устало полнящаяся картинками славного детства, где, может быть медленно вращается стеклянная карусель посреди городского кладбища в жухлых листьях от прошлогоднего жаркого лета, наигрывая заунывную, заупокойную мелодию, наполняя воздух кислым запахом подгнивающих на земле дворовых паданцев, под разбитыми ребрами, стянутыми поверх жирным слоем какой-то дурно пахнущей мази, туго стиснутыми свежими эластичными медицинскими бинтами, нестерпимо соленая пустота, глубокая откровенная каверна, как дырка в нецелом зубе или заусенец на среднем пальцы, который не оторвать без крови, боль надсадная приглушенно теплится в прижатой к телу руке и силится разойтись вокруг, перекинуться на стоящего рядом, и люди вокруг двоятся, каждая фигура разлетается на две, на четыре, и нужно бы моргнуть, чтобы избавиться от сухости в стекленеющих глазах с пропадающим зрением, но словно замкнуло где-то в голове или в теле, взгляд фокусируется с трудом, перескакивая с предмета на предмет по остро очерченным контурам, по цветам, расставленным вдоль короткого прохода, контрастного церковному, по сдвинутому в сторону табурету, замечая каждую неровность, которая в иное бы время ни за что не привлекла бы к себе ни малейшего внимания, от белого света, уже через несколько секунд начинающего подгонять к вискам пульсирующую похмельную боль, к тени, от яркого до бесцветного, дрожит в унисон наполнившему уши стуку, перебивающему начавшую играть мелодию, в которой мне не удается разобрать ни одного знакомого звука, все — сплошное бормотание, приглушенное, будто от соседской квартиры через стену с обшарпанными обоями, будто с потолка, на который смотрел несколько часов назад без малейшего осознания происходящего, бытовая такая магия вокруг раннего утра на продавленном матрасе возникает так спокойно и естественно, словно вокруг нет никакого свадебного убранства за пару десятком баксов, словно в проходе не появляется фигура молодой невесты, словно я все еще лежу где-то там, на полу или на втором ярусе железной кровати, влажные от пота пряди на лбу, красные цифры кухонного таймера из другого времени, сейчас неразделенного с настоящим, и кто-то сводит ладони вместе в аплодисментах, звуки которых чертовски похожи на монотонное тиканье, перебивающееся падающими в жестяную раковину каплями, одна за другой набухающими на ржавом кране, кто-то наклоняется к соседу сказать, может быть, о том, что невесте идет это простое изящное платье, а за его плечом над пустой гулкой могилой в городском кладбищенском парке кружит, вперив в осколы камней черные глаза, серая покойная, погребальная птица, и прошлое вставало в один рост с будущим, мое прошлое беспокойное и лоскутами сшитое, оно дышало короткими вдохами, стоя на расстоянии чуть большем, чем от протянутой руки, и стук его сердца я различал столь же отчетливо, как собственного, и не мог его изменить точно также, как не мог исправить болезненное, сведенное судорогой выражение лица, пытающегося сорваться если не на улыбку, то хоть бы на короткую усмешку в ответ на вопрос «с тобой все в порядке?» и легкое прикосновение к онемевшему запястью со стороны человека, размытого, словно стоящего за больничным квадратным стеклом, с игрушечным пистолетом в руках, с пластиковыми разноцветными пульками, россыпью играющими в кармане, человека, со стороны походящего на меня, мертвенно-серого, с одним закрытым глазом, веко которого высоко неровно пульсировало, возвращая к реальности, где внутри меня нет ничего, кроме могильной алчности, неустанно жгущей изнутри, как карбид или запаленный сухой спирт, взрываясь мелкими дешевыми искрами, потрясая остервенело немой нелепой угрозой и сколько не гони ее, сколько не ищи, куда приткнуться взглядом, в какую щель затолкать силящееся собраться сознание не пытайся, настигает дрянь с щелчком курка, как ломанной ветки, и жалит навылет в то время, как я смотрю вперед себя и вижу только яркие вспышки из кислотного трипа, но думаю не о том, как подгибается линялый ковер, брошенный кем-то на пол поверх истертого линолеума притихшего в благоговении зала, а вспоминаю, как в детстве мне рассказывали, что на улицах есть люди, предлагающие наркоту и выпивку и, кажется, вчера я согласился на их предложение, или двадцать часов назад, или десять, или всего лишь час и поэтому тянет в межреберье, заставляя пошатнуться — и бесконечно долгий кадр вдруг прерывается, это дребезжащее на бобине видео слишком старое, чтобы даже после обработки иметь первоначальный вид, в нем с каждой секундой появляется больше засветов и сигаретных прожигов, и нужно вглядываться, чтобы разобраться в происходящем, сломалось, сошлось, дернулось влажное глазное яблоко, закатилось под опухшее слизистое веко, отступило за дальние ряды белых пластиковых стульев, притащенных для небогатого собрания гостей, окружающее меня бормочущее маятное чувство, как будто всему конец, тоска предсмертная, и лезут тусклые мысли повеситься из чувства самосохранения, но кто-то добрый невидимой рукой включает ровный приглушенный свет с легким уклоном в приятную матовость и закрывает наконец-то ржавую воду из потемневшего со временем крана. Жар исчез. Чужеродный, нездешний звук — тоже. Остались взгляды, разнящиеся по выражению, да опавшие розовые лепестки.
Туп. Туп. Туп.
Картина мира постепенно, с неохотной ленцой, собирается в себя, формируется заново, и неровный силуэт рядом наконец-то узнается, подгоняет уверенности, бросает слегка встревоженный взгляд с лица, которое я только теперь начинаю по-новой узнавать с какой-то нелепой внутренней радостью, что это Тэсса, а не дебильный бред моего воспалившегося и не способного самостоятельно уняться разума, от которого осталось одно только медицинское название в ворохе сотни нелицеприятных эпитетов, которые точно не пропустит ни телевидение, ни радиовещание, и Тэсса копошиться в поисках чего-то — я смеюсь своему задорному набату в голове, делюсь с ним, как с хорошим приятелем, мол, вот бы круто было, достань она сейчас жестом фокусника шприц новокаина, облепленный голубиными перьями и криво вырезанным от руки детскими ножницами конфетти из пищевой фольги и глянцевых журналов — и зажимает в кулаке кольца, нормальные уже вроде, не проволочные, но мне нужно всего несколько секунд для того, чтобы прийти к четкому пониманию полнейшего безразличия к их внешнему виду, к их совместной ценности, мое купили в ломбарде первое, что выглядело менее потасканными и более презентабельными в сравнении остальными, шик прошлого века, до последнего момента занимающий место в шкатулке какой-нибудь старухи, а потом мозолящий глаза ее внуку, готовому продать все, что только попадется, в счет последующего потрошения собственной печени тем же дешевым алкоголем, которым мы омывали такую знаменательную покупку, вышедшую со стоимости примерно как пачка сигарет. Это кольцо я совал под нос Кларе, рискуя своротить с ночного кухонного стола все чашки и бутылку соседского самогона, а потом ловил его по всей квартире, рискуя с концами проебать в под расшатанными плинтусами.
 
— Мы собрались здесь сегодня, чтобы...
Несколько взглядов сходится на мне, упреждая от желания рассмеяться до боли во всем разбитом недавней аварией лице, и я замираю вкопанной в землю статуей в честь самого себя прижизненно, потому что этот бог, их бог, ничего не стоит, потому что смешнее вещи, чем венчание, во всей моей жизни еще не встречалось, потому что за семь тысяч шестьсот шестьдесят пять суток от начала и до конца не было никакого иногда бога кроме того, что каждое утро сводил свой взгляд с моим с зеркального отражения, that's G-O-D — но я встречаюсь взглядом с Тэссой, поджимая губы, я коротко оборачиваюсь на устроившегося черным ферзем посреди кто во что одетых гостей дяде, я чувствую, как зреет напряжение в готовой броситься улаживать любую возникшую заминку Зи, людей, знающих, упреждающих, и не произношу вслух никакой громкой усмешки, молча проглатывая нелепицу религиозной формальности.
— Уэс...
Несколько часов подряд я натирал уши священника своим севшим и от того отвратительно звучащим на пониженных тонах голосом на тему того, что не люблю свое имя, пиздец не люблю, ненавижу, что можно было бы как-то обойтись без его упоминания, что это не лезет ни в какие ворота и подводит только к желудочным спазмам, что это имя можно заменить фамилией и фамилией, и, кажется, не давал никакой конкретики, кажется, нес какую-то откровенную пургу без попытки конкретизировать свои запоздалые пожелания, кажется, он меня не так понял, а я даже не пытался объяснить понятнее, что меня раздражает до дрожи в обеих руках и левой ноге имя «Трой», которое в конечном счете так и не прозвучало вслух, потому что я озвучивал едва ли третью часть от собственных мыслей, поэтому он обрезает «Уэсли» за неимением других подходящих вариантов и добавляет к нему, конечно же, «Страуд», к которому я не привык до такой официальной степени, чтобы адекватно реагировать.
— ...по Божьему установлению.
Несколько мгновений я чувствую себя, как после лоботомии, и наконец-то внутреннее ощущение сходится с внешним видом, достигается шаткая гармония между первым и вторым. Может быть, мы могли бы зайти в церковь. Может быть, мы могли бы спорить за то, кто возьмет «Глок». Может быть, мы могли бы пошатнуть уверенность любого телевизионного евангелиста. Может быть, все еще впереди. Но я не могу сфокусировать взгляд на приглашенных к мероприятию священнике в сутане и с цветной полоской на плечах и смотрю куда-то сквозь него, на стену, на тени, которые замерли на ней без движения, и не сразу замечаю, что перестал дышать — только коротко коснувшись языком посиневших губ, отмираю, собираюсь в себя, и по залу проходит шепоток. Сколько прошло времени с этого вопроса? Несколько секунд или уже минут? А?
Достаточно много для того, чтобы священник начал повторять свой вопрос.
— Уэс...
Несколько. Нес-коль-ко...
Несколько нелепо, правда?
Несколько слов, которые произносит сестра, беззвучно шевеля губами.
Несколько взглядов, пытающихся прожечь меня насквозь — от Эрики, от Шона.
А что будет, если я скажу «нет»?
Кто-то хлопнет по плечу, кто-то хлопнется в обморок?
Fuck that.
Священник начнет импровизировать, пытаясь выкрутиться из ситуации, в которой все пошло не по сценарию?
F-u-c-k  t-h-a-t.
Дайте мне минутку, я затянулся, теперь пытаюсь сфокусироваться.
Эй! Просто хочу знать, с каким богом ты встретишься через пару секунд? Эй, меня слышно?
Несколько минут спустя повторенного священником, не уверенным в том, что я способен воспринимать информацию и не нахожусь под глубоким уматом, вопроса, я понимаю, что вслух не произнес ни единой фразы. «Нет», «нет» — «да», «да». Все очень камерно, все в голове.
   
— Да.
Никто не расслышал.
Триша не смотрит в мою сторону, а я — я смотрю на нее в упор, словно снова навожу мушку, я выгляжу как классический молодой жених, заебавшийся от жизни в двадцать лет и за каким-то чертом решивший начать как можно раньше формировать ячейку общества в тот же год, как получил официальное разрешение покупать и потреблять алкоголь в любом штате, волнение это, мандраж, которое приписывается в этой очень увлекательной молодецкой забаве, интрига такая, и мой ответ, произнесенный тихим сиплым голосом, только подливает масла в огонь, потому что никто его не расслышал, потому что у кого-то вдруг сорвалась ставка в букмекерской конторе, и я коротко откашливаюсь в плечо, потому что не могу поднять руку, дергаю подбородком вверх:
— ДА.
Тэсса передает кольцо, пока я пытаюсь вспоминить текст, который писал ночью, положив измятый тетрадный листок в клетку на свое колено, замерзшее из-за открытого настежь окна, выводя кривые буквы едва поддающимся расшифровке почерком, исправляя, стирая оборванным ластиком, пытаясь сложить что-то толковое. Это кольцо, едва не выпадающее из моей онемевшей руки, я надеваю до середины на тонкий изящный пальчик Триши, вынужденной вопреки всем этим гребанным обрядам держать руку на весу, без малейшей моей поддержки.
— Я... — старое, красивое кольцо. Новое — хотя бы мое имя, — Уэсли Страуд... — [float=right]
So what do we mean by destiny?
[/float] и старое, как сотворение религиозных постулатов, богохульство, — перед лицом всех собравшихся... — не важно, что практически никто не сможет разобрать, что я пытаюсь красиво сказать не слушающимся, заплетающимся языком, едва двигая мышцами заклеенного пластырями лица, — беру в законные жены тебя, Триша Бонней... — нужно переводить дыхание. Самое время для того, чтобы вспомнить следующую часть предложения, — чтобы всегда быть вместе... в радости и в горе... и бедности и... — мои вдохи, они кажутся гораздо более шумными, чем все то, что я говорю, — ...и в богатстве, в болезни и в здравии... — но никто не торопит, — и всегда быть верным тебе, — я ведь могу сбиться, — быть опорой и защитой, — я сбивался уже два или три раза? — любить тебя и уважать, — сколько у этих людей терпения? — я не обещаю, что буду помнить этот день, — зачеркнутые строчки. Как письма из тюрьмы — такие же по качеству, — что буду приносить тебе кофе в постель, — такие же по нелепому содержанию, — не обещаю, что в следующем году... ты будешь ездить на собственной машине, — кто-то из гостей отпускает смешок, но я, черт возьми, не могу себе позволить этого же, я слишком сосредоточен на том, что пытаюсь сказать, — но я клянусь... — и эта клятва ничего мне не стоит, — что приложу все усилия для того... — звонкая, как монетка подаяния, фраза. Такая же пустая, — чтобы ты была самой любимой... — пауза затягивается. Я пошатываюсь в полный рост, держась только за прикосновение Триши, — и самой счастливой женой,— я смотрю на кольцо, на тонкие запястья Триши, вместо того, чтобы смотреть ей в глаза, до самого последнего момента короткой формальной клятвы, которую кто-то подсказал или, может быть, которую я стащил из открытого доступа в Интернете, потому что все те слова, что жили в моей голове, никак не подходили к тому празднику, который загорелась Триша, — пока смерть не разлучит нас, — только теперь кольцо занимает положенное ему место, надетое до конца, и только теперь я смотрю в глаза своей Галатее. Beginning and end. Мои похолодевшие от оттока крови пальцы, не способные разжаться, стискивают прохладную ладонь девушки. Пускают огненные трещины по белому мрамору, лишая целостности искусную работу скульптора. Мою работу.
Я сделал тебя такой, знаешь?
Я твой Бог.
I'm the alpha omega.
— Триша Бонней, — я отворачиваюсь, когда священник снова заводит зацикленную монотонную речь, — берёшь ли ты этого мужчину в свои законные мужья, чтобы жить с ним по Божьему установлению в святом браке? Будешь ли ты любить, утешать и почитать его и заботиться о нем в болезни и здравии, и, отказавшись от всех других мужчин, хранить себя только для него одного, пока смерть не разлучит вас?