Я бы могла воскликнуть как же так. Могла бы заорать во всю глотку о том, что не виновна, о том, что меня подставили, все это подбросили и меня тоже подбросили и вообще ничего этого не было, но я не буду. Не буду, потому что все это уже пройдено не раз, не два и не три. Я обезьянниках я как у себя дома, уже не столь желанный гость, но «раз приехала, то проходи, чтож еще делать-то с тобой».
Сказать, что мне было плохо, это не сказать ничего. Похмелье, радушно встреченное на холодной и грязной лавке обезьянничка на плече у какого-то милого трансвестита, такое себе удовольствие. Не могу точно сказать, сколько времени я уже здесь, да и утверждать за что меня повязали тоже. Наверное, что-нибудь украла. Или побила кого-то. Или, может, меня занесло не так далеко и я всего лишь пила пиво, не прикрыв его бумажным пакетом? Открываю глаза и упираюсь взглядом в противоположную стену, на которую опирается бомж, выблевывая далеко уже не содержимое желудка прямо в угол. Морщусь и отодвигаюсь чуть дальше, не особенно-то желая получить дозу его радости на себя. Не то чтобы я была чистюлей, просто, знаете, это уже следующий уровень, на который я переходить пока не хочу. Будем считать, что я для него недостаточно крута.
Встаю с насиженного места, разминая затекшие намертво шею и спину, делаю пару шагов взад-вперед и становлюсь напротив решетки, оперевшись руками на прутья. — Псс. Эй, чувак. — подзываю я к себе охранника, стоявшего рядом. — А можно мне там право на звонок, все дела? — спрашиваю я, очень надеясь, что не использовала это право, когда только приехала, бессвязно, словно Джабба Хатт, лепеча что-то в трубку сестре или брату. Или Фрэнки. Или кому, блять, угодно, хоть случайному номеру или оператору. Потому что, бог мне судья и свидетель, я была невменяема. Я не помню ровным счетом нихуя, после того, как.. а, собственно, после чего? Вроде магазина.. или нет. Или парковки какой-то.. — О, очнулась наконец. — говорит охранник, поворачиваясь ко мне лицом. Ухмыляюсь в ответ и поднимаю брови, напоминая, что мой вопрос все еще актуален. — Да можно-можно, Лэнгдон.. — щурюсь, теряясь в том, о чем хочу спросить. Нет, я конечно понимаю, что я частый гость, но это же не значит, что меня должен знать каждый участок. Это конечно можно считать чем-то почетным, но, опять же, некст лэвэл. — У тебя документы в кармане были. — предвосхищая поток моих недовольств и вопросов, отвечает коп. Я протягиваю ответное «ааааа», пока чувак оборачивается. — Эй, Пайнс, тут Лэнгдон очнулась. — кричит он, ухмыляясь. Я бы почувствовала себя смущенно и не комфортно, если бы: а) я не проходила это уже десятки раз; и б) меня бы не сжирало любопытство, я страсть как хотела узнать за что попалась. За что и как. — А, это та, что ёршиком? — уточняет коп, которого мне плохо видно отсюда, но судя по вопросу, он какой-то ебнутый. В смысле с ёршиком. Каким еще ёршиком. Хихикнув, как девонька, второй коп отвечает ему лаконичное «она самая». Ну класс. Это что, типа, у меня теперь кличка такая? Погоняло? Та с ёршиком. Кайф. Я прямо чувствую уважение и страх, которое оно внушает.
Слышу поток хихиканья сзади, да и среди копов, впрочем, тоже. Нет, популярность, хоть и всего лишь на этот участок, льстит и подпитывает мое чсв, но история-то поди интересная, а я ее не помню. — А что я сделала-то? Что за ёршик? — уточняю я чуть тише и наклонившись ближе к рядом стоящему копу. — Ничего не помнишь, да? — мотаю головой — Не удивительно. Тебя привезли с ёршиком, который ты украла в уолмарте. Ты не хотела его отдавать, пока не уснула. Вон, — от оттягивает ворот рубашки, демонстрируя царапины на шее, — дралась даже.
Мм, Лэнгдон, класс. Раньше ты хоть попадалась за то что воровала какие-то нужные вещи. Алкоголь там, еду, шмотки, а теперь что? Ёршик? Чтож ты, блять, принимала-то. К решетке подходит еще один коп, постарше и посолиднее, не шарю в их там иерархии, но внутренняя чуйка подсказывает мне, что он главный. Ну если не самый, то уж точно по-главнее того с царапинами. Он протягивает через решетку телефон, тихонько посмеиваясь. Я вырываю телефон и закатываю глаза.
Так. А теперь самое интересное. Кому звонить? Если верить телефону, то сейчас десять утра восьмого декабря. Клара на работе и приехать уж точно не сможет. Фрэнки тоже, Кам небось спит. Уэс точно, наверное, спит, но родственные связи как бы обязывают. Вызываю его, надеюсь, что эта чушка отзовется и приедет. — Ну давай-давай-давай... — бурчу под нос я, под пыткой гудков, от нетерпения переминаясь с ноги на ногу. Сонный голос на той стороне отвечает протяжным приветствием. — Здарова. Давай поднимай задницу и приезжай в.. — а куда собственно? Я поворачиваюсь в сторону копов с немым вопросом. Они, вновь хихикнув, хором отвечают «девятый» — девятый участок. Я тут немножечко встряла.

О, это чарующее слово - выходной. Его можно было повторять с блаженством и сладким привкусом на языке. Вы-ход-ной. Это музыка самих ангелов. Мелодия, звучащая в Эдеме, в перерывах между лифтовой музыкой. И эта божественная благодать снизошла на Виктора с утра, когда он открыл глаза и подумал - "я не хочу работать, я хочу выходной". Хорошо быть начальником для самого себя. Можно опаздывать на работу, а можно вообще не приходить, если не хочется, а потом самого себя отчитывать на ковре, типа, "ну и какого хера ты не работал, ленивая задница, за что я тебе плачу деньги? Но тот выходной был хорош, особенно горячая ванна с пузырьками...".
В общем, сегодня Ланджелла решил сделать перерыв в своей работе. У него не было назначено никаких встреч, магазин бы никуда не делся за один день и, в общем-то, ничто не было против того, чтобы расположиться перед телевизором с чашкой кофе и сигаретой. Сердце просило чего-то покрепче, чем кофе, но Виктор решил, что напиваться с утра - это не его история. Пить нужно ближе к вечеру, он же не алкоголик какой-то, ну.

По телевизору начали показывать "Лост", когда мобильник, лежащий на столе, разразился мелодией. Незнакомый номер. Ланджелла нехотя отодвинул чашку с недопитым кофе и приложил трубку к уху, чтобы услышать женский голос, который просил назначить встречу, потому что "мне кажется, что моя соседка навела на меня порчу, помогите". "Порченная" дамочка готова была бежать сию секунду, но Виктор охладил её пыл, сообщив, что он может и через телефон создать временную защиту, так что она доживет до завтрашнего дня, а завтра будем разбираться. Ну конечно, она поверила. Некоторых людей так легко нагреть, они ведь сами свои уши подставляют под лапшу. Впрочем, Виктор дал ей то, что она хотела - спокойствие и перспективу на завтрашний день. Людям, склонным к паническим приступам, это важно. Они успокоятся, только получив хотя бы призрачный намек на то, что всё будет хорошо. И Ланджелла это знал, даром, что не посещал кафедру психологии.
Телефон вернулся на стол, но, не успев приземлиться, снова разразился мелодией. Еще один проситель, еще одна встреча. Завтра, всё завтра... И почему они решили звонить именно сейчас? Вот тогда, когда Виктор решил для себя устроить небольшой выходной. Всего лишь один день! Неужели он так много хотел?! Да вроде нет... Многие хотят гораздо больше  и получают, а тут всего лишь немного времени, чтобы посвятить себе, сигарете и сериалу...
Одним глазом в телевизор, вторым на настенные часы, прикидывая, на какое время завтра назначить прием, стандартное "у вас все будет хорошо, а завтра посмотрим более тщательно и разберемся", и еще одна успокоенная душа положила трубку.
Ну, теперь то ничто не будет мешать прохлаждаться?

Было еще три звонка с перерывами в двадцать-тридцать минут. Из-за них Виктор пропустил почти всю серию и уже не понимал, что там показывают. А жаль, он хотел посмотреть спокойно, раз уж сегодня был марафон "Лоста". От того, чтобы отключить телефон, удерживала только старая привычка всегда быть на связи. В конце концов, все эти назойливые комары - это кошельки с деньгами, которые полетят прямо в руки, радостно отсчитывая купюры за ничего. Без всего этого, Виктор не достиг бы того, что имел сейчас, во дворе не стоял бы мерседес, и он не отдыхал бы в уютном собственном доме.
В ход пошло припасенное мороженое с соленой карамелью, когда телефон вновь устроил вибрирующую пляску на столе. Виктор закатил глаза и, фыркнув, сунул ложку в рот, дотянувшись до дьявольского аппарата.
И он нажал бы отбой, и вырубил бы вообще к чертовой матери эту игрушку самого Сатаны, но высветившееся имя заставило палец замереть над кнопкой.
Уэсли.

Как-то Виктор записал номер племянника по настоянию одной из сестер на очередном празднике, она попросила наладить связь с племянниками, "на случай, если что-то случится, ты же их дядя, мало ли". Ну ладно, к сестрам Ланджелла относился неплохо, так что внял просьбе и записал обоих - и Уэсли, и Терезу.
Вот только, он так и не связывался с ними, и они с ним тоже, соответственно, хотя и знали (наверное) о его существовании. А тут вдруг...
- Здравствуй, Уэсли, - мужчина прижал трубку к уху и вытащил ложку изо рта, постукивая ею по кромке ведерка с мороженым, - Позволь я угадаю - нужны деньги?
Пожалуй, Виктору полагалась премия "провидец года", но на самом деле, не нужно было быть ясновидящим, чтобы знать - малознакомые родственники появляются именно тогда, когда в их жизни образуется некоторая жопа и им от тебя что-то нужно. Тогда, вдруг, всплывают наверх все родственные связи, и почти неизвестные дяди по линии кузины тетиной бабушки становятся самыми любимыми и нужными.
Ланджелла зачерпнул мороженое, предвкушая интересный разговор. Предчувствие у него такое было.

Ершик она спиздила. Ершик, нахуй, для унитаза. Самую полезную в хозяйстве вещь. Незаменимый предмет в женской сумочке. Образец из палаты мер и весов. Белый или голубой? С красивой ручкой, где в эпоксидную смолу залито пластиковое дерьмо в виде наштампованных китайцами рыб, больше похожих на самодельные приманки для рыбалки, блестки там может быть, дерьмо единорога, сам гребанный единорог, разрезанный на мелкие куски, или кислотно-зеленый на смену нашему квартирному ершику общего пользования, уже месяц как сломанному и заботливо перемотанному синей изолентой и декоративным скотчем с сердечками попеременно. Хозяйственная, как пиздец. Не заржать бы. [float=left][/float] Все в дом, все только для семьи, сплошные плюсы — выдать ее замуж и все, вот идеальная жена, всегда знаешь, где ее искать, всегда будешь уверен, что она притащит что-нибудь пожрать и не потратит на это дело ни цента, всегда с гарантией обзаведешься ершиком или каким-нибудь еще дико полезным дерьмом, без которого жизнь современного человека была бы уныла, сера и бесперспективна. Расскажешь кому — с руками оторвут. Или руки. Нахрен. Чтобы больше не повторяла подвигов. Вместо ответа на вопрос, очень самонадеянно касающийся проблем дружественных отношений, я тихо ржу, вжимаясь щекой в решетку и чувствуя, как от стремления сдержаться от гогота медленно, но неотвратимо сводит все лицо нахрен:
— А ершик отняли или оставили как трофей? — и это вот выражение лица с непримиримым ржачем серьезно влияет на скорость поиска мобильника, норовящего весело выпрыгнуть из пальцев на серый каменный пол со следами чьих-то подошв, которые остались здесь еще с того бородатого времени, как я впервые побывал в этом замечательном месте в компании убитой ноль памяти, жесточайшего похмелья и восхитительного похуизма органов охраны правопорядка, в этот раз решивших взяться за ум, поправить значки там, рации свои, пояса эти с полным набором для стеснения, наказания и стимуляции, и точно не собирающихся отпускать Тэссу за один только трепетный взгляд. Даже если мы будем смотреть на них так вдвоем, трепетно, доверительно, мол, ну пожалуйста, ну войдите в положение, ну такой час поздний, а в кармане дырка и старый покусанный чупа-чупс — это все равно не проканает. Скорее всего меня просто добавят к Тэссе для компании. Тоже, конечно, бонус. Вдвоем будет веселее, я даже могу подсказать позу, в которой очень удобно скрючиться на доске, которая делает вид, что лавка, и зафиксироваться на ней так, чтобы не ебнуться на пол. Но нет. Идея поискать в закромах номер мобильника дядьки, великого семейного разочарования первого порядка, кажется мне чуть более разумной. Максимально разумной при всех остальных вариантах.
— Ыга, — я пытаюсь добавить своему голосу серьезности, драмы напустить, но интонации, с которыми доносятся фразы с того конца связи, явно дают понять, что нихрена у меня не получается и все театральные способности мог бы уже давно прикопать в районе младших классов, потому что нет, безнадежно, это точно не моя золотая жилка мастерства. У нас тут вообще одно мастерство на двоих: проебываться и бесить большую часть своих родственников. Фишка наша. Фишечка, — тут в общем Тереза... мы, ну она, в общем в полицейском участке, который на севере, мы тут оба и как бы до этого она спиздила ершик, ага, сортирный, из магазина, а потом резко передумала его отдавать копам, пьяная такая, веселая, сейчас уже нет, сейчас уже грустная, короче это жопа, потому что у нее нет денег, иначе на-хе-ра пиз-дить ер-шик, — на этих словах я оборачиваюсь обратно к Тэссе, демонстрируя ей указательный палец, чтобы не доставала наводящими вопросами на тему степени согласия дядюшки, — и у меня их как-то тоже нихера нет, а тут не самое уютное место для ночевки, хотя компания, конечно, клевая, три бомжа и, кажется, шлюха, хотя я отсюда не вижу, — а может быть рэп начать читать, в самом деле? Я же тараторю все это в трубку на такой скорости, что постараться выловить нужную информацию еще постараться надо, нормально так постараться, но наш дядюшка не был бы нашим дядюшкой в той комплектации, в какой знали его окружающие, если бы не умел врубаться в самый бессвязный бред. А у меня в монологе хотя бы слова были нормальные, — в общем да нам нужны деньги и желательно присутствие их носителя, а то походу меня сейчас тоже прикроют по подозрению в соучастии и вменят кражу сушилки для обуви, а это уже будет вдвое больше денег, — надо как-то подкупить дядьку. Он точно не горит там у себя желанием посмотреть среди ночи на наши лица. Один из копов недвусмысленно стучит себе пальцем по лбу, намекая на то, что можно было бы орать в трубку потише и выражаться как-то конкретнее, и мне хватает еще ума не показать фак еще и ему, чтобы гарантировать себе быстрое и мимолетное путешествие за решетку, поближе к сестре, — она поработает у тебя в лавке, — мимо. Он там ржет уже, что ли? — я поработаю у тебя в лавке, выручай, тонем, горим тут напропалую, — примерно в этот момент у меня кончаются деньги на телефоне.
И как бы так сказать помягче: мне не хватает духу заявить Тэссе о том, что как бы хуй знает, может быть согласился, а может быть и нет, поэтому я просто уверенно киваю на ее вопрос и давлю улыбку.
Тут теперь прямо пятьдесят на пятьдесят.
Можно пальцы на всякий случай скрестить.
И я скрещиваю, поднимая руку повыше, чтобы дядька, если умеет видеть на расстоянии, проникся нашими надеждами и принесся в этот чертов участок на крыльях любви к родственникам-полудуркам.

Ожидание тянулось со скоростью самой дряхлой бабули на переходе. Было не просто скучно, но еще и боязно от того, что гарантий никто не давал. Приедет дядя, не приедет, его не поймешь, как петух (в его случае, наверное, скорее ворон какой-нибудь) в голову клюнет. Я опираюсь головой на решетку и, томно вздохнув, говорю Уэсу: ну, как там на воле? Ну а что еще делать, когда скучно, ответ, казалось бы очевиден — пить и воровать ёршики, но в моем нынешнем положении остается только шутить (не смешно).
Не знаю, правда не знаю, что вдруг должно случиться, чтобы дядя приехал. Я бы не приехала, будь я на его месте. У него наверняка есть тысяча идей поинтереснее, чем с утра пораньше тащиться в участок, выручать непутевую племянницу. Интересно, сколько раз он уже успел проклясть сам себя, за такую глупость, как дать племянникам свой номер. Зря он подписался на это, ох зря. Ведь этот случай не последний. Далеко не последний. Проблемы имеют свойство увеличиваться в своем количестве и ухудшаться в своем качестве. А если он выручит нас один раз, мы, как истинная Лэнгдоновская порода, плотно сядем на шею. Поселимся в кошельке со своими поборами, прочнее, чем государство с налогами; заживем в телефоне, трезвоня чаще, чем соц-опросы. Я бы не советовала ему приезжать, но пальцы все-равно держу скрещенными.
Уставившись в одну, наименее грязную точку на полу, я погрязла в попытках припомнить, что же было вчера. Или позавчера. Или те шесть лет назад, когда я  возымела неосторожность окунуться в этот бесконечный наркотический трип. У меня было такое чувство, что история была не настолько интересна и нова, особенно для тех, кто слышит подробный отсчет о моих пьянках, каждый раз, когда я доползаю до дома. Типичный сценарий: начать дома — продолжить в баре — познакомиться с кем-то почти таким же отбитым как ты сама — проснуться в обезьяннике; повторился, кажется, и в этот раз. Не сказать, что я разочарована, просто это однообразие, понимаете.. от него устаешь. Я бы могла спросить у кузена, во сколько я вчера ушла, и не видел ли он меня где-нибудь, но не стала, сделав ставку на загадочность. Вдруг потом меня настигнут какие-нибудь последствия. Заявятся какие-нибудь мафиози и скажут, что я украла любимый ершик их босса. Господи, надеюсь это был не использованный ершик..
Поток мыслей, не слишком приятных мыслей, обрывает голос дяди, неожиданно раздавшийся вдалеке. Его специфично-претенциозную загадочность и мистичность я узнаю из тысячи. В детстве, самом раннем, когда я еще сошла бы за нормального человека, я боялась Виктора. Мать и ее родители вечно перешептывались на кухне, злобно обсуждая то, как он выглядит, называя его чем-то вроде дитя сатаны и чупакабры одновременно. Оставаться с ним наедине, пока те «ходили за горячим» было страшно. Я помню, как толкала Уэса в бок, в ожидании ответной поддержки. Но с возрастом, когда до меня наконец дошло, кто в этом доме настоящее дитя сатаны и чупакабры (внимание, спойлер! — моя мать), я прониклась к Виктору восторгом и уважением. То, как он умело парировал своей матери, отвечая ей хитрыми колкостями, то, как он с гордо поднятой головой и легкой ухмылкой воспринимал потоки говна, исходящие из их уст. Я пыталась взять его за образец поведения, одеваться даже пыталась, как он, придерживаться, так сказать, его стилистики, только вот мне не хватило природного хладнокровия, чтобы не отзываться на каждый тычок матери десятью своими. А это его оккультная дребедень. Черт! Да он же наебывает людей еще чаще, чем я со своими: «да верну я тебе деньги». Было бы даже немного совестно использовать человека, с которым связано столько приятных детских воспоминаний. Было бы. Будь у меня хоть чуточек совести.
Я должна бы, как любимая или хотя бы «ну ладно уж, сойдет, родственники все-таки» племянница, дяди, который только что спас ее задничку, кинуться на шею дядюшке и рассыпаться в благодарностях. Но вместо этого я прячу руки в карманы и, неловко покачиваясь с мыска на пятку, протягиваю: здарооооова, дядь. Кажется, я могу занимать на паковочное место для инвалидов. Эмоциональных инвалидов. И, плевать, что тачки у меня нет, да и не было, и вряд ли будет, только если, опять же салют, дядюшка, но да ладно, это я уже чего-то увлеклась, на шею села, надо завязывать, боже, я же говорила, что так и будет. Виктор смотрит на меня покровительственно, сложив руки на груди, так же, как и я несколько минут назад, ударяется в воспоминания. Пожимаю плечами. — Ну да, типа того. Вхожу из камеры, направляясь к дяде, по пути бросаю взгляд на охранника, простой взгляд, без намеков и подоплек, но он его считывает почему-то, как вопрос. Хихикая, он говорит: нет, Лэнгдон, ершик мы тебе не вернем. — он хватается за живот обеими руками, радуясь тому, как же, блять, искрометно он пошутил. Его шутка смешна, видимо, лишь тому, чей мозг отравляется дешевой краской полицейской формы, потому что легкие смешки разнеслись лишь среди представителей закона. Я показываю ему средний палец, хмуря брови. Уэс хватает меня за шкирку, волочит к выходу, причитая что-то о том, чтобы я не нарывалась. — Нет, ну а чо он? — тихо шиплю я. Да, дядя, ты прав, ничего-то у нас не меняется.
Забрав пакет с моими вещами: сломанными наручными часами, по которым будто танк проехал, водительскими правами, парой четвертаков и смятой пачкой сигарет, мы выходим на улицу, не желая больше задерживаться внутри ни на минуту. Я тут же прикуриваю себе одну сигарету, вторую, на автомате, протягиваю Страуду. Сделав наконец такой ожидаемый, но неблагодарный утренний затяг, я поднимаю глаза, полные отсутствия вины, на дядю, ничуть не изменившегося с нашей последней встречи десятилетней (или больше?) давности. Чего, конечно, не скажешь о двух балбесах Трое и Терезе. У которых ничего от тех миленьких детишек, сидящих за праздничным столом, не осталось ничего, даже имен. Интересно, а что теперь с нас потребует дядя? Спрашивать первой я не буду, может он забыл, обескураженный нашим внешним видом.