— Да и пошла ты, блять, нахуй, н-а-х-у-й!
Я показываю в темноту средние пальцы обеих рук.
Дрожит тухлый фонарный свет, захлебываясь моим криком в полные легкие, конкретный посыл ударяется об стенки разбухших человеческим дерьмом мусорных контейнеров, теряется в неровных стенах с автографами-граффити местной шпаны, тонет где-то там, в переулке, где осталась эта шмара в розовой своей шубе из элитного меха розового синтетического кролика; с той стороны не раздается не звука и, прислушавшись, можно встретить только собственное эхо, но заниматься такой хренью мне уже не с руки, я от переулка как ошпаренный разворачиваюсь, иду, и чувствую, что уши горят.
Сигарету из кармана достаю, пачка давно порвалась в хлам, все россыпью, табак по подкладке мотается туда-обратною, за первую цепляется вторая, третья, все это дерьмо крошится, ломается, блять, да какого же хуя происходит сегодня, раз все пошло не по той стороне - я прикуриваю попытки с четвертой и не потому, что весь этот конченный мир ходуном ходит вокруг моего перекрытого ускорителями и алкоголем тела, а потому, что руки из задницы.
И голова тоже где-то в ней.
Свадьба, твою-то матерь.
Я женюсь.
На девку, в которую стрелял с расстояния в три метра из старого глока дилановского деда, и даже не щурил глаз, прицеливаясь, потому что в тот момент мне прицеливаться было нахрен не нужно: я посмотрел в ее огромные, как у мультяшного оленя, глаза, и без лишней паузы выжал курок.
Меня дергает - всего на секунду - но точь-в-точь, как в том времени оказался: память ударяет поддых запахом школьного коридора, куда стекается все от буфета до спортивной раздевалки, хрустом разбитого стекла под ботинками, смехом Дилана, чьими-то криками, кровью. Сплюнув на асфальт себе под ноги, я прикуриваю повторно сигарету, потому что она, с трудом занявшаяся, успела сразу же потухнуть, и иду черт знает куда. В город. В городе можно затеряться. Я уверен в том, что эту ночь проведу без сна.
Пьяный, обкуренный - не важно.

Парень, тебя когда-нибудь сбивала машина?
Я попадал в своей жизни под каток по имени Джонатан, который до попадания в тюрьму активно занимался регби, а после оглашенного срока решительно подсел на тягание железа, и в конечном счете в моей памяти отпечатался образом ничуть не менее колоритным, чем у Эшона Робинсона, защитника команды Детройт Лайонс, и ощущения, скажу я тебе, до пиздеца похожие. Теперь мне есть с чем сравнивать. Теперь я могу добавить еще целый один пункт в программу «успей попробовать в этой жизни все».
   
То, что пустую от машин ночную дорогу я перехожу под ритмичное мерцание работающего на «холостом свету» желтого светофора и в далеком от пешеходного перехода месте, не волнует меня ни капли ни в первый раз, когда я заходил в магазин, чтобы на последние деньги, выскребленные вместе с табаком со дна того самого кармана, купить еще сигарет и зажигалку, которая будет работать без предварительных ласк и уговоров, ни во второй, когда переходил обратно, на ту сторону улицы, где было темнее всего. Никаких мигающих огней с их псевдо-рождественским настроением, никаких вывесок, черт знает вообще, что за улица такая и как я на нее в конечном счете выперся. Ориентироваться в этом городе я до сих пор не научился. Нет, как-то, конечно, разбирался, куда идти, да и навигатор в купленном с рук ворованном мобильнике никто не отменял, но вот так вот с разбегу в темноте и с похмелья определить маршрут было мне не под силу.

Трудно описать словами ощущение холодного капота автомобиля, к которому на скорости вжимает плечом, но, как оказалось на практике, еще труднее описать ощущение асфальта, к которому неизбежно скатываешься несколькими мгновениями позже. Это как взгляд со стороны: вот он, я, иду чуть пошатываясь, спрыгиваю с невысокого бордюра на проезжую часть. А вот он я, лежу на этой проезжей части, и кажется даже подаю признаки жизни. Почти весь. Лицо заливает горячим, разбитый еще на Хэллуин нос радостно вспоминает, что сосуды в нем могут лопаться, но не успевает устроить мне такую подлость: содранная об асфальт, как об наждак, губа опережает его. Со стоном переворачиваясь с бока на спину, я не могу сплюнуть и проглатываю розовую слюну. Дорожная пыль отвратительно хрустит на зубах, но этого я не замечаю: мне настолько больно, что вообще удивительно, как я ощущаю себя в этой жизни.
Мне ослепительно больно, потому что я разбил лицо.
Охренительно больно, потому что я проехался по капоту чьей-то тачки.
Пиздецки больно, потому что левая рука неестественно изогнулась и пульсирует изнутри, как заведенная.
А еще мне смешно. Потому что я не слишком трезв, не слишком чист, и это все поддерживает запущенную организмом защитную реакцию, но, к сожалению, вместо смеха над своей нерасторопностью (ха-ха!) я издаю только неразборчивое бульканье.
Не хватает, чтобы еще сверху кто-нибудь проехался.
Мне заложило уши, поэтому я не слышу, что происходит на дороге. Лихач унесся в рассвет или сдает назад, прикидывая, как будет грузить мои два метра роста в багажник, поближе к пиле и лопате?..

Такое ощущение, что колеса приближающегося автомобиля я не слышу, а всем телом ловлю от вибрации асфальта.
Это, конечно, чушь несусветная.
Но звучит довольно убедительно.
Сквозь глухие пробки в ушах пробивается неожиданно громкий мужской голос, раздающийся где-то над моей головой. Решил, значит, не закапывать? Или примеривается? Я с трудом открываю один глаз, сквозь всю эту муть пытаясь вглядеться в лицо наклонившегося надо мной человека и оценить его дальнейшие намерения: черт его знает, а, может сейчас предложит спирта из автомобильной аптечки. А может в суд подаст. За помятый «дворник».
Но вместо всего того, что в качестве идей забралось ко мне в голову, мужик с размытыми чертами лица вдруг начинает отскребывать меня от асфальта. Я матерюсь. Благодарно очень, но матерюсь, потому что хуево мне тоже на отметке «очень».
DONT DRINK AND WALK.
Вот, что должно быть написано на моей могиле.
Спустя несколько минут передышки мужик, показавший нормальную такую физическую подготовку, магическим образом превращается в обычного такого парня. Лицом не обделен, силой, видимо, тоже, если смог так ловко забросить мои кости в салон. А еще, знаете, вот что круто было в этом парне: его самообладание. Хрен бы я на его месте так же бы действовал, а этот ничего, и операцию по спасению развернул, и адрес госпиталя вспомнил как нечего делать, и даже за руль сел несмотря на риск зацепить еще кого-нибудь за компанию, и вроде бы нормально так машину вел. Уважение, одним словом.
Высказать я его, правда, не мог.
Невероятная человеческая способность говорить, в которую входит не менее невероятное умение правильно открывать рот и ворочать там в нем языком, возвращается ко мне только на подлете к больнице, то есть в районе уже знакомом, но наталкивающем на довольно тленные настроения: нахрен мне эта больница не уперлась даже с учетом вероятного сотрясения мозга, если у меня нет даже намека на страховку, а последние деньги, которых бы все равно не хватило ни на что, кроме как, может быть, да и то сомнительно, на пластырь, я спустил на сигареты буквально пару минут назад. Не то, чтобы я хоть как-то жалел об этой трате, тем более, что пары баксов хотело не только на самую дешевую пачку, но и на целую зажигалку. Целую, как же. Нихрена уже не целую, судя по запаху газа из кармана. Когда мне начинает «раскладывать» уши и лицевые мышцы соглашаются начать двигаться, я кое-как, сильно бубня, выдаю мысль, которую горе-водитель скорее всего хотел бы услышать парой километров раньше:
— Бабла нет на больницу, — нет, они меня там вылечат, конечно, не бросят уж на пороге валяться на радость журналистам, но потом выкатят такой счет, что оплатить его удастся, только продав хату. А поскольку хаты своей у меня нет, то это вообще не вариант, Тэсса даже косо покоситься в сторону их с Кларой уютной норы, в которой я все еще храню по ночам свое тело, — я щас сдохну, — зачем-то оповещаю этого парня за рулем, и, объективно, эта фраза звучит куда более отчетливо.
О том, что в больнице сегодня может обнаружиться неожиданно возведенная в ранг тещи Эрика, я не думал. Это в голову уже не поместилось, поэтому хотя бы на тему риска встретить начальство в таком радужном виде я не волновался нисколько.
Плевать вообще.
Мне хочется отереть залитое кровью лицо хотя бы рукой, но обе они заняты.
Одна занята переломом, вторая - держит первую, потому что больно от каждого движения так, словно там шурупы где-то в мясе болтаются. Нет, конечно, но паникующим мозгам это как объяснит? В мозговом центре катастрофа, апокалипсис местного масштаба, нервные центры верещат что есть мочи и поэтому все мои мыслительные процессы сильно тормозят. Это я так оправдываюсь за то, что не потребовал высадить меня еще раньше, пока парковка местного госпиталя еще не была так отчетливо видна в желтой гирлянде ярких фонарей.
«Сссука...» — тихо, шепотом в потолок машины протягиваю я, запрокидывая голову назад.
Очевидно, что меня слишком мало для того, чтобы одновременно успевать реагировать на весь этот невероятный спектр новых, невиданных доселе ощущений: сломанные в детстве пальцы, ушибленные локти, расквашенный нос, даже если бы случились все разом, ни в каком сравнение не шли с восхитительно ужасным чувством полета по капоту чужого автомобиля (хах, если бы тот факт, что автомобиль был бы знакомым, хоть как-то положительно влиял на последствия) в сторону асфальта с искусственным ускорением. Я не успеваю понять, насколько сильно болит ни в чем себе не отказывающая рука со своим свежим переломом, насколько сильно меня укачало в машине вроде бы лакшери-класса, сколько крови уже вытекло и куда конкретно это случилось, на кожаную обивку или в мою любимую клетчатую рубашку. Все болезненные, неприятные, тошнотворные чувства, никак не контролирующиеся ни извне, ни моими силами, водят такие задорные хороводы, что, кажется, окружают уже со всех сторон, и укачало меня не из-за удара головой, а потому, что я кажется подвернул ногу...
Машина останавливается. В общем-то, все: это движение физических переживаний ее примеру следовать не собирается, никакой тумблер не щелкает, на паузу ничего не встает. На ночной парковке перед госпиталем светло, чисто и трогательно стоят чьи-то автомобили, которые я вижу, с трудом поднимая голову и разлепляя глаза. Белеют бока машин неотложной помощи. Все знакомо так выглядит, хотя конкретно вот в этом месте я ни разу не бывал несмотря на то, что времени с момента переезда в Филадельфию прошло уже прилично так. И, судя по всему, сегодня кармическая справедливость решила отыграться на мне за все те разгульные ночи, которые удивительно заканчивались без травм.
На тебе, Трой, за все твое скотство. На тебе, Уэс, за то же самое.
— Мужик, реально, — не то чтобы я настаивал бросить меня прямо здесь: нет, это его вообще косяк с превышением скорости, а я всего-то дорогу в неположенном месте пытался переползти и скоростью у меня была, что у той улитки, — страховки нет, — доверительно так с ним делюсь. Мол, в следующий раз решишь по кому-нибудь колесами пройтись, то или спроси сначала, или уж дави наверняка. К чему эти полумеры. To push red и вперед.
С другой стороны, помирать в двадцать лет мне было не с руки. Даже не смотря на то, что это отличный повод слиться со свадьбы.
Оказывается, что стоять на ногах я еще могу. Почти весь, если не считать того, что я при этом наваливаюсь на крыло тачки.
— Не дойду, — оповещаю парня этого, который уже машину на сигналку ставит. Меня попустило слегка во время поездки, видимо не так-то уж сильно приложился, но вот этот путь от парковки до приветливо светящегося входа я точно не преодолею, даже если там в конце будет миллион баксов стоять. Надо бы, конечно. Гипс там наложить, сотрясение оценить. Сколько гипс стоит для народу?..
— Ты пиздец, — я, конечно, тоже, — просто, — это все звучит без обиды. Без наезда. Мне смешно, потому что летел я скорее всего знатно. Это как на льду упасть: лежишь, хреново тебе, обидно, рядом лучший друг заливается смехом, как у гиены, а ты сидишь разбитой жопой на гололеде этом и давишься со смеху, — ох твою-то мать...
Только руке до моих шутеечек нет никакого дела. И кружащейся голове тоже нет, и опухшей роже тоже. И все они дружно напоминают о том, чтобы не зарывался прежде времени.

Это когда у тебя под руками руль тачки за несколько десятков тысяч баксов, на плечах модный костюм с идеальным попаданием в размер, а в кошельке кредитка и россыпь платиновых карт в первые по популярности магазины города, ты можешь не париться на счет денег, в голову аж не брать, а когда тебе приходится считать последнюю мелочь для того, чтобы потешить дурную привычку, которая убьет тебя раком легких лет так в сорок пять, и живешь ты то на раскладном кресле бабы, которая о тебе знает отчего-то больше, чем ты сам, то в съемной квартире с двумя девицами разной степени бедовости, одна из которых твоя двоюродная сестра с классическим семейным прибабахом, во всех этих местах нет нихрена твоего, кроме выкупленного месяц назад мобильника (теперь уже безнадежно разбитого) и нескольких шмоток, тут уж париться будешь так, что спать спокойно не сможешь. До первой получки на очередной временной работе, разумеется. Поэтому уверения этого чувака пусть и должны звучать ободряющим образом, но со мной не срабатывают.
— Пытались, — к тому моменту у меня морда лица опухла до такой степени, что говорить внятно практически не получалось, поэтому мой булькающий камень в родительский огород еще суметь разобрать нужно, и лучше бы просто кивнул, так точно толку вышло бы больше, но рисковать, совершая такие телодвижения, я не решился, чтобы не провоцировать лишний раз ядреное головокружение. Подумал еще только о том, что, черт побери, как же это хорошо, что парень сам по себе крепкий и может меня тащить. Помню, когда бухим пытался закозлить кого-нибудь и так на чужом загривке доехать до ближайшей остановки в виде чьей-нибудь хаты, то постоянно был вынужден отказываться от этой затеи уже спустя пару неудачных попыток. Как оказалось, мало кому понравиться перспектива рухнуть вместе со мной и моими же острыми локтями получить случайно поддых. А этот ничего, тащит, пока я пытаюсь перебирать ногами и еще как-то могу влиять на этот процесс.
В голову все еще лезут мысли о свадьбе и о том, смогу ли я дожить до нее в принципе.
Не то, чтобы я чувствовал, как умираю, и перед глазами проходила чередой вся моя жизнь от сегодняшнего утреннего секса до первого выпавшего молочного зуба, когда там это было, нет, я в принципе не сильно представлял каково это, помирать, и можно было бы развести знатную полемику на эту тему, как пытались это делать мозгоправы федеральной тюрьмы, а можно было положить на все это большой и крепкий, как делал я, и просто считать, что неизведанное тем и хорошо, что оно не изведано. Узнавать смерть до мелочей мне не хотелось совершенно. Не только сегодня, но и в обозримом будущем в принципе. А то, что я своими же привычками и увлечениями только прибавляю уже где-то записанный день, это уже совершенно другой разговор.
Этот парень, он почти волоком затащил меня в светлый холл, от ярких ламп которого у меня резко заныло в висках, и сдал на руки бодро подскочивших санитаров, завернутых в белое, как ангелы, и вот разве что без хэллуиновских картонных крыльев за спиной. И это уже они в четыре руки уложили меня на каталку, не встретив никакого сопротивления и только поаккуратней складировав руки и ноги так, чтобы не свешивались никуда, они же повезли куда-то по коридору, но для меня это было что-то вроде поездки в багажнике: глаза я закрыл, чтобы не укачивало от лампочек. Потом открыл, потому что какая-то подскочившая женщина настойчиво светила мне под поднятое пальцами веко фонариком. Потом снова закрыл, вдруг ощутив себя в охренительной тишине...
Звонить в полицию я не стал бы даже с того света.
Хрен там.
Эти бляди в семи оттенках синего никогда не узнают, как меня теперь зовут, где я живу, как выгляжу и чем занимаюсь. Надо быть конченым придурком для того, чтобы сунуться в заведение с личными делами, к которым привязаны отпечатки пальцев, и я до такой степени еще не спился и не скурился. Если меня ограбят, то я скорее сам найду и вычищу всю рожу мудаку. Если меня прокатят на капоте машины... да, по итогам сегодняшнего дня самое лучшее, что произошло, это поездка в крутой тачке с тонированными окнами. Очень удачно, чтобы с улицы никто не видел последствия того, что скорее всего оставило собой знатную вмятину где-нибудь на бампере.
Ржать в моем состоянии, как оказалось, невозможно.
   
«Никогда не умел делать сюрпризы, все время выходила какая-нибудь херня. Вот, скажем, день рождения Зи: вот он я, дарю ей подарок, пафосно так, встав от большого ума на одно колено, коробку от айфона показываю. Там внутри, конечно, ничерта подобного. Там паук игрушечный на пружине. Дарю я ей эту коробку и говорю так: с днем тебя, мать, рождения! Ну и чуда не происходит. Она сразу дает мне оздоровительный подзатыльник, потому что еще неделю назад попытался устроить ей один из подсмотренных в интернете приколов. Как выяснилось, она уже все их видела... это я к чему вообще? Сюрприз на свадьбе у меня тоже получится просто охренительный. Особенно при том, что Триша серьезно настраивалась на праздник.»
   
В конце-концов я ее задолбал.
Врача-травматолога, то есть.
Такое ощущение, что она меня огрела по голове чем-то тяжелым, но скорее всего я просто не заметил очередной укол и вырубился, не представляя уже, где нахожусь и что происходит. Помню, как рентген делали и звенели инструментами пыточной камеры по железным поддонам, бинты, запах йода.
А потом глаза в палате открыл.
Я в больнице никогда не был, если так-то посмотреть. Ну там бровь разбил в детстве и зашивали ее, еще вроде аппендицит вырезали, я потом татуировку на месте шрама бахнул, прививки какие-то - а так, только в тюремный госпиталь заходил. В принудительном порядке.
— Эй.
Лицо мне все заклеили, так, что маску из папье-маше начало напоминать - это я увидел в стекле на двери, которую открывал, чтобы высунуться в коридор, потому что в палате не обнаружилось ни одного зеркала - рука в гипсе и подвязана к шее, но нихрена не чувствует, потому что обезболивающими меня накачали знатно, тут парень этот вообще не ошибся.
Я ополз обратно, уронил задницу на кровать - кушеткой это язык назвать не поворачивался, даже бортики были, видимо, чтобы если я начну падать, чтобы до пола не долетел. Штормило. Голову тоже перевязали. Шик.
— Вроде жить буду, — но произношение стало только хуже. Хоть на языке глухо-немых изъясняйся, если бы я еще знал его.
Усмехнуться в ответ, чтобы поддержать настроение, я не смог, поэтому просто сложил здоровой рукой кольцо «o'k».
В принципе, согласен.  Конечно, лучше выглядел, меня же походу еще и отмыли, как на выданье. И шмотки стильные больничные.
Халат. Голубой.
— Сотряс, — потом той же рукой указал себе на забинтованную голову, где из-под повязки торчали всклоченные волосы, — ты прикинь, — я говорю негромко, потому что так, вроде бы, кажутся понятными слова, — у меня свадьба через шесть дней, — не знаю, зачем решил с ним поделиться критической точкой невезения. Просто не с кем, наверное, было. Док же тактично слилась от моей болтовни, хах? Вернее, меня слила в успокоительное, — че там? — а это я уже сознательно спрашиваю, — ну, по деньгам? — потому что не могу не загоняться этой темой: всю зарплату спустил на счастье невесты, — у меня с работой запара, — дергаю плечом. Потому что на одной работе - будущая теща. На другой - непредсказуемые заказы, то есть, то нет. И потому что если этот черт меня наколет со своими обещаниями про счет, то я удушу его жгутом от капельницы...
С другой стороны, он ведь до сих пор тут тусуется.
Сидел в коридоре, вроде дремал уже даже.
Сколько вообще времени прошло? Да он охренеть совестливый.
Я взглянул на этого парня с большим уважением, насколько мог вообще выразить своим едва шевелящимся лицом. Протянул правую руку, потому что левая мне не сильно так принадлежала.
— Уэс, — зовут меня, мол, так.

— И от тещи, — вот бы не подумал никогда, что стану обсуждать такую тему. И дело даже не в том, что обсуждаю я ее с чуваком, который меня сбил, а в том, что я никогда не планировал женитьбы в принципе. Даже больше того, я и доживать-то до такого возраста не планировал, а тут на тебе, — надеюсь всю удачу сегодня не спустил, — и брак выдастся удачным.
Но это чувак, он прав. Он дело говорит.
С Тришей - как на противопехотной мине.
Рванет обязательно, вопрос только когда.
— Блять, — с уважением вскинулся я, слегка покачав головой из стороны в сторону, — ты крут, мужик, — не уверен, что, окажись я на его месте, не свалил бы в закат на третьей космической и только бы меня видели. Тем более не уверен, что стал бы оплачивать выпавшему под колеса придурку лечение. Мало ли, печень у него разорвало, и оплачивай ее еще потом, — водишь не очень, а так, — короткий беззлобный смешок; благодарным я быть умел, — спасибо.
Позвать кого-нибудь.
«Привет, Тэсс, это я, твой гребанный братишка, не можешь сгонять мне за бутером?..»
Она пошлет меня еще на первой фразе, я про больницу вякнуть не успею.
«Эй, крошка-Банни, я тут в пизде по самые уши и срываю тебе все свадебное настроение, но не метнешься ли мне за лапшой в стакане, а то жрать хочется, что прям под горло уже подступает?»
От этой потом ни в каком могильнике уже не спрятаться будет.
«Зи, слушай, можно твою длинную шубу погонять, а то у меня последние джинсы в ноль?»
Не представляю даже, где потом искать свои кости и куда ходить ночевать, когда до хаты сестры переться лень.
Рэя можно позвать, но я понятия не имею, где он сейчас шляется, и мобильник его по памяти не помню.
В конечном счете мне остается только криво улыбнуться и слегка покивать, соглашаясь с идеей нового знакомого. Сомневаться в том, что кормить здесь будут не как в гостинице на шведском столе, не приходилось, но меня, привыкшего жрать перетертый в кашу картон с привкусом дерьма и картофеля на протяжении восьми лет, невозможно было больше испугать никакой пищей, сколь бы мерзкой она не была на вкус, цвет, запах и консистенцию. Все, правду ведь говорят, познается в сравнении. Я заставляю себя удержаться от замечания, вроде «это ты еще тюремную не пробовал». Один раз уже дошутился так. Походил над пропастью, нахватался. Хватит мне того знакомства с избитым в подворотне алкашом.
Короткое рукопожатие за знакомство.
С работой помочь. Ох ты ж.
Еще же не Рождество.
Кажется, я даже с лица опал на несколько секунд.
— Реально?..
В палате после неожиданно громкого возгласа повисает пауза.
Вот нормальное имя, Джон. Американское от первой до последней буквы, ни с чем не перепутаешь.
А есть имя Трой. И оно тоже вполне себе американское, потому что в какое еще стране может появиться такое дебильное имя, к которому так легко подбираются только самые не оптимистичные рифмы и прозвища.
И вот этот Джон сидит на гостевом стуле в больничной палате человека, которого, в общем-то, зовут тем самым дурацким именем Трой, и смотрит так внимательно, ожидая ответа на свой вопрос, а этот человек, который Трой, он уже не существует, он затерялся по документам, навсегда оставшись в ювенальном тюремном заключении с одной стороны и в заботливо устроенной родителями, при участии половины города, могилы на местном кладбище с другой. Вместо него сижу с разбитой рожей я, поджав одну ногу под себя на кровать, а вторую, перевязанную эластичными бинтами, вытянув по полу. И зовут меня довольно-таки на британский манер: Уэсли. Не знаю, чем руководствовался в тот день, когда регистрировал его в Арканзасе с надеждой на светлое беззаботное будущее. Не знаю, на что я рассчитывал. Явно не на успех в пародии Бонда.
Его, кстати, звали Джеймс.
— Электрика, техника, — здоровой рукой я начал оттопыривать пальцы по одному на слово, — электроника, — но на этом остановился, потому что даже ушибленный мозг подсказывал, что рекомендовать себя, как охренительно ловкого и расторопного уборщика отходов чужого рабочего процесса с полов и столов городского морга, очевидно, не стоит, это не самая лучшая рекомендация каких-то других навыков, — со светом могу работать, — чуть двинул плечом, — со специфическим даже чем-то, — когда я устраивался на радио, пришлось безбожно пиздеть на чем бог ряспятый на кресте стоит, что я умею и разбираюсь во всем, вот тебе тот самый крест, а после с языком на плече вбивать себе в голову знания и успевать исправлять косяки быстрее, чем их кто-то заметит. Но поскольку ни один эфир не слетел и ни одной технической накладки не произошло, я имел полное право считать этот опыт удачным. Впрочем, оттопырив последний палец на руке и помотав кистью из стороны в стороны, я слегка задумался. В сомнении пожевал изнутри разбитую губу, сморщившись секунду спустя от болезненных ощущений, — только я не заканчивал вышку, — да хрен его знает, с такой-то тачкой, в самом деле. Может ему нужна корочка из Лиги плюща, а? У меня нет даже из обычного дешманского колледжа на окраине какой-нибудь паршивой Юты, а единственная запись, которая может поратовать за какое-то профессиональное образование, стоит в документах парня по имени Трой, вместе с отметкой о том, что он отмотал свой законный срок за преступления, по которому в ином месте ему был положен «техасский коктейль» или как минимум пожизненное заключение в местах не столь отдаленных. Но поскольку Троя больше не было на карте штатов, не было и этой отметки. По наследству мне досталась только щедрая запись в личное дело о том, что школьную программу я успешно прошел, закончил и готов работать на благо своей страны на самых паршивых должностях, которыми брезгают даже мексиканцы. Да хер там. Будто вертаться я не умею. Поэтому я звонко щелкаю пальцами, указательным показывая на Джона, и пафосно так, как позволяют это сделать пластыри и скобы на лице, произношу:
— Зато опыта валом, — и звучит это шепеляво, смазанно, зато с отчетливым ощущением, что мне не двадцать один год, а без малого тридцать, и повидал на своем я веку такого, что никому из аналогичным низкоквалифицированных работников, которых по стране пруд пруди, не снилось. Отчасти это, конечно, было правдой. Многие из них прославились в тринадцать лет не только на страну, но и на мировые СМИ? А? То-то же, лошки позорные.
— Но... не сейчас, — я приподнял загипсованную руку, практически сразу же опустив ее обратно, потому что больно было даже несмотря на обезболивающие, — а так на все руки.

Маленькая светло-серая коробка, затаившаяся на стене по левую сторону от входа в палату, старательно светила ярко-зелеными цифрами, призванными по чьей-то задумке оповещать кого-то о том, какое в данном помещении соотношение влажности воздуха, температурного порядка и чего-то еще, что с такого расстояния, на котором я от той коробки сижу, уже не разглядеть. Конкретно сейчас она светила о том, что в палате тепло в достаточной степени для того, чтобы не чувствовать себя неуютно, лежа под одеялом, каким-то там светло-синем покрывалом и в халате еще вот этом на завязочках восхитительного стиля. И для того, чтобы в джинсах, ботинках, рубашке и куртке тоже чувствовалось совершенно отлично. А вот у меня замерзли руки. Обе, даже та, что обколота со всех возможных сторон обезболивающим. Зябко ежась, я покосился в сторону покрывала, примериваясь, как бы половчее накинуть его на себя, но уже через несколько секунд желание заползти под одеяло и как-нибудь так, чтобы с головой, вдруг серьезно перекрыло все предыдущие мысли о том, как бы поскорее свалить из этого замечательного места, добровольно в которое попадать едва ли кому захочется. Мне вот не хотелось, я бы лучше пивка дернул. Даже с приправой из пиздюлей от кузины.
Дотянувшись все-таки до пледа и кое-как одной рукой накинув его на плечо так, что стало сильно напоминать мушкетерский плащ, я уселся поудобней на кровати, еще пар минут казавшейся мне исключительно неприятной и даже отталкивающей. Хрен его знает, что это было. В сон клонило от успокоительных или от сотрясения, или просто шевелиться не хотелось от того, что обезболивающие все тело делали ватным не хуже знатной укурки. Подгибая под себя одну ногу и спиной откидываясь на подушку, я тихо хохотнул:
— Не, — совсем беззлобно, — ты водишь, как олень. А я, — снова короткий смешок, — хожу как олень, понимаешь, да, — шутка такая неровная про то, как часто в лобовое стекло какого-нибудь пикапа лихо залетает то оленья, то лосиная туша, раскидывая во все стороны рога и копыта. Прямо как я. Только без рогов. Здоровой ладонью, заклеенной пластырями поверх чуть ли не каждой царапины, я несколько раз махнул в сторону своего лица, нагоняя наигранный пафос.
Никогда не привыкну к тому, как все просто делается в мире зашибающих деньги людей.
Ты можешь просто взять человека на работу.
Потому что у тебя есть что-то, куда тебе нудно приткнуть кого-нибудь уровнем развития мозга немного повыше мексиканца или хотя бы поприличнее рожей чтобы был. Охренительно.
— Охренительно, — вслух и с неподдельным восхищением выдаю я, откидывая на подушку еще и затылок. Смотреть на Джона стало на порядок сложнее, но я не любоваться на него с тротуара выпал.
Школу кто-то не кончил.
Ага.
Этот смешок я оставляю при себе, на секунду только прикрывая глаза.
На секунду, потому что закрыть чуть подольше - это мгновенно оказаться в какой-нибудь стране лимонии с яркими кисло-желтыми разводами под веками, от которых челюсть намертво сводит и под языком все отнимается к чертовой матери. Рябое пространство мгновенно подменяло реальность на нечто инфернальное и здравому словесному определению не поддающееся. С кислым привкусом таким.
Фактически ведь, по честному слову сказать, мне ведь ее тоже закончить не довелось - та хрень, которая преподавалась в подобии классов после моих золотых тринадцати лет, так себе образованием была, с серьезной натяжкой, на словах буквально. Никогда особо не задавался вопросом на тему того, могу ли я на полных правах относить себя к тем, кто получил какое-то там образование и может преобразовать его в практические навыки, вроде бы и так нормально жилось. Нахватался там одного, другого, и хрен уже с тем, что ни в зуб ногой с классической американской литературой и география хромает на обе ноги, мне добра этого в жизни не надо, если не пригодилось до сих пор. Я уже несколько месяцев в Филадельфии по новым правилам собственного царствования. Полет нормальный. Бумажки в порядке.
— И в светомузыку смогу, — уверенно отмечаю я, слегка качая головой и открывая глаза, пока не вырубился. Успокоительное, вкачанное в мои вены дежурным по экстремальному приему, после всех этих хождений только ядреней разошлось по организму.
Вроде бы сегодня не звучало таких слов, как «раздроблено в пыль», «собираем на спицы» или что-то подобного рода, поэтому на замечание Джона о том, что едва ли я буду валяться здесь долго и не слишком полноценно, я охотно покивал. Относилось это и ко свадьбе, если она все-таки состоится (думать о том, каким чудом я буду запихивать себя в костюм с этим шахматным углом, не было ни сил, ни желания, ни возможности сотрясенной головы).
— Нга, — и смачно зеваю, неожиданно даже для самого себя.
Рубит, оказывается, не по детски.
Спустя секунду я зеваю во всю ширь еще раз.
— Там это, — здоровая рука еще случается и, пользуясь моментом, я указываю куда-то в сторону своей потрепанной куртки, выложенной врачами на какую-то небольшую стойку, — мобильник мой. Если работает еще, забьешь контакты? — там треснуло все, как не балуй, но вдруг фартануло еще в чем-то, — на будущее, — хочется как-нибудь шуткануть, но вместо этого получается только еще раз зевнуть до хруста в челюсти, — буду со свадьбы звонить и совета спрашивать.